Годы, преданность и вечность

You'll come back,

When it's over,

No need to say goodbye.

(Regina Spector — The Call)

Эдмунду пятнадцать.

Это странно, но он ни секунды не сомневался, что они попадут в Нарнию снова. Наверное, в той же мере в это верила только Люси, и его так и тянет разделить в полной мере её восторг от возвращения сюда. Он, конечно этого не сделает, но задумается. Всё особенное в Нарнии. Природа, воздух, вода. Даже жители. Особенно этот странный парень, призвавший их, Каспиан. Сначала Эдмунду он показался копией самоуверенного Питера, но он не позволил первому впечатлению захватить его мнение. И не зря — принц Каспиан Десятый совсем не походил на Верховного Короля прошлого. Неуверенный в себе, растерянный, но вместе с тем несгибаемый, верный своим высоким идеалам — он был не безгрешен, но старался стать лучше и преодолевал себя. Так напоминал ему этим кого-то. Он оказался куда больше похожим на Эдмунда. С этой червоточиной в чистом сердце, прекрасно о ней знающий, вечно сражающийся за своё место прежде всего с самим собой. Эдмунду иногда казалось, что он мог залезть ему в голову, прочитать мысли тельмаринца — самые тёмные, те, что он боялся открыть даже самому себе. Бред, конечно. Но после победы над Миразом тянуло поговорить с ним. Спросить, справился ли он с собой, чувствует ли эту радость в полной мере. Счастлив ли. Не ощущает ли вину, тщетность, незаслуженность?.. Однако Каспиан слышит про то, что короли прошлого должны уйти, половина из них даже навсегда, и от победной радости в его глазах ни следа, даже если она была чистой. Эдмунд тогда так с ним и не поговорил так, как хотел. Мог только удивлённо наблюдать за старшей сестрой, которая на глазах у толпы поцеловала нового короля. Что-то перевернулось внутри от этого зрелища. Что-то, из-за чего пришлось первым шагнуть домой, в шумную и людную Англию, что свербело потом в сердце неясной занозой на протяжении года. Почему-то на этот раз Эдмунд совсем не верил, что они вернутся. Как бы Люси ни смотрела, как бы ни говорила своим уверенным, даже знающим голосом — Эдмунд боялся, что он заперт в этой серой реальности теперь навсегда. Навечно, до самой смерти, а там и дальше, как в бесконечных адских кругах. Страх загонял занозу всё глубже в сердце, каждым новым обычным днём, который в точности повторял предыдущий. Сначала учёба, потом мерзкий Юстас, равнодушные дядя и тётя, пропадающие родители и такие далёкие Сьюзен и Питер. У последних теперь свои жизни, и в них словно бы совсем нет места прошлому, Эдмунд знает это. Знает и боится, что однажды станет таким же.

Эдмунду шестнадцать.

Он снова в Нарнии, и осознание этого пьянит невероятно, ведь это его любимый мир, любимая реальность, в которую наконец получается попасть по-настоящему, а не в колышущихся и расплывающихся рамках обманчивого, лживого сна. Наконец-то. И Эдмунд знает, что Люси счастлива точно так же. Это их мир, снова, хоть на этот раз впервые без старших брата и сестры. Но об их отсутствии так легко забыть, пусть даже на время. А Каспиан вырос. Стал настоящим королём, как они когда-то. Хотя в этом статном и уверенном молодом мужчине так странно вдруг на секунду видеть вспышку его совсем юного, каким они видели его раньше, три года назад. Совсем мальчишеская азартная ухмылка во время их поединков на мечах на забаву команде — для поднятия общего боевого духа, конечно же. Это его детское любопытство при исследовании новых островов. Юношеское упрямство и желание настоять на своём в любом споре, что только может возникнуть. Каспиан всё же ещё не до конца взрослый. Эдмунд видит это и не знает, почему не может отвести от этого взгляд. Когда лицо выросшего, но так и не повзрослевшего Каспиана вновь красит азартная хищная улыбка, а в его бездонных потемневших глазах пляшут бешеные черти, Эдмунд уже знает, что произойдёт дальше, и он почти не находит в себе сил сопротивляться. Это кажется таким диким, таким сумасшедшим, но иначе ведь и быть не могло. Эдмунду казалось, что в глубине души он предсказывал и ожидал это с их самой первой встречи. Всё это он по кругу лихорадочно прокручивает в своей голове, пока Каспиан до боли медленно и нерешительно приближается, пристально вглядываясь и словно до последнего ожидая отказа, как робкий школьник. Но Эдмунд же не железный — он тянется за поцелуем сам, и от первого же прикосновения все мысли будто сбрызгивают растворителем, и они бледнеют, бледнеют, исчезают, уходят совсем… Но у них есть долг. У обоих, на самом деле. Каспиан нужен Нарнии, а Эдмунд нужен своей семье, своей реальности. Наверное. Они не могут это делать, и читать понимание этого в тёмных глазах напротив просто невыносимо. Нет, не думай. Это всё будет завтра. Только завтра, не сегодня. Ведь сегодня у них ещё есть время… Заканчивается оно так же резко и без предупреждений, как началось. Всё, что происходит после победы над морским змеем, кажется сном. Нереальным, зыбким, готовым рассыпаться в прах и пыль. Кажется, что стоит только захотеть, и Эдмунд сможет проснуться, вырваться из этой чуть тревожной неги миража обратно, в эти суровые дни на Покорителе Зари. Сладкая вода, белые цветы, странная волна впереди… Всё это неправда, а правдой должен быть только Покоритель, рвущий паруса в бурю или вгрызающийся в очередной риф, под опасный и недружелюбный скрип которого Эдмунду приснился этот кошмар. На соседнем гамаке должен спать такой привычно расслабленный и тихий Каспиан, каким он бывал только во сне, только рядом с ним… Спокойная обстановка и это назойливое ощущение окончания — то, что не позволяет воспринимать всё вокруг всерьёз. От этого хочется дистанцироваться, в это не хочется верить. Это не реальность, она не может причинить вред и боль. Правда же? Но сердце уже болит, всё равно болит, заранее, в предчувствии. Эдмунд не смотрит на Каспиана и знает, что тот тоже отворачивается в противоположную сторону, чтобы не делать себе ещё хуже. И так душа готова разорваться от того, что неминуемо будет дальше. Лев как всегда справедлив и жесток. Мудр и бессердечен. Степенен и абсолютно, совершенно, непостижимо безучастен. Что ему до горячных желаний двух людей, которые меньше всего на свете хотят расставаться. Расставаться навсегда. Это слово не в силах принять никто из них. Зыбкий сон постепенно превращается в тягучий кошмар, в котором последние объятия Каспиана душат и вынимают кровавое сердце, оставляя себе навеки; кошмар, в котором Эдмунд безмолвно и покорно следует в свою простую, бесчудесную и серую Англию. Кошмар, в котором он даже оборачивается и вместе с Люси и Юстасом невыносимо долго смотрит на две оставшиеся на песчаном берегу фигуры до последнего. Как мазохист, выжимающий всё больше боли из измученного сердца. Зачем он это делает? Эдмунд чувствует, как слёзы с лица смывает такая же солёная морская вода, пока они всплывают снова, уже в обычной комнате с упавшей на пол картиной океана и корабля. Не бывает таких прощаний навсегда. Это всё чудовищно неправильно. Они ведь даже не сказали друг другу, что… В голове глухой непрекращающийся гул, и до сих пор кажется, что можно закрыть глаза и резко проснуться на борту Покорителя Зари, продирающегося сквозь шторм. Просто надо дождаться, пока же закончится этот надоедливый и такой детальный сон… Когда родная Англия успела стать настоящим кошмаром для него, Эдмунд не знает. Наверное, тогда, когда он впервые безвозвратно утонул в тёмных глазах и оставил им своё сердце и душу. Наверное, это было недавно. Он не помнит и не думает об этом. Надо только дождаться, надо только проснуться, надо только…

Эдмунду двадцать два.

Он работает на скучной работе в офисе, а потом бежит скорее на вокзал, чтобы успеть встретить с работы Люси, которая нашла вакансию в пригороде, и говорить с ней по дороге домой. Питер и Сьюзен устроились в жизни куда лучше, чем их младшие брат и сестра, они работают и живут почти в центре столицы и лишь изредка приезжают навестить своих младших. Люси недавно встретила парня под стать себе. Молодой художник по имени Лиам творил такие необычайные, почти магические картины, что Эдмунд ни секунды не сомневался, когда одобрял выбор младшей сестры. Лиам верил в Нарнию и даже рисовал пейзажи оттуда по рассказам Люси, которые всегда слушал с затаённым дыханием. Получалось так живо и похоже, будто Лиам лично сидел в тронном зале Кэр-Параваля или скакал на говорящем коне по бескрайним зелёным нарнийским равнинам наперегонки с кентаврами. Эдмунд ни разу не видел эти картины. Полагался только на слова сестрёнки, ведь та никогда не врала ему. И к тому же прекрасно понимала, насколько больно брату было бы видеть всё это снова. Она никогда не задавала вопросов и только рассказывала сама, взахлёб, без умолку, отвлекая его внимание от мрачных мыслей как могла. Его любимая маленькая Лу. Это помогало, пока они не разъехались. Люси переселилась к своему дорогому художнику. Она без сомнений чувствовала, что нужна Эдмунду, но он сам отправил свою дорогую отважную сестрёнку в её собственную жизнь. Давно было пора. Нельзя же всю жизнь цепляться за то, что тянет тебя назад. Ты же знаешь, этого бы хотел для тебя Аслан, говорил он с болью в сердце, но улыбался, убеждая и успокаивая её. Знаю, этого же для меня хотел бы Каспиан, говорил он себе и давил слёзы в горле. Он не мог, не смог бы никогда найти себе кого-то. Не спивался, потому что от этого было ещё более тошно, а вместо этого полностью уходил в работу. Что угодно, только бы не думать, не вспоминать, не мечтать и спать без сновидений. Эдмунд начал курить, безуспешно пряча сигареты от взгляда внимательной и понимающей сестры.

Эдмунду тридцать.

Люси с Лиамом давно переехали в столицу, выгодно продавая картины невероятного и гениального, согласно мнению газет, художника, а Эдмунд оказался слишком консервативен для перемен. Только редкие письма то Питера, то Сьюзен напоминали, что когда-то их было четверо; они теперь приезжали всего раз в год, иногда даже в разные дни. Зато Люси часто навещала одинокого Эдмунда, и они часами говорили, вспоминая прошлое, иногда даже строя ненадёжное туманное будущее, как воздушный замок. Этот воздушный замок разрушался, как только Люси выходила за его порог. Эдмунд оставался жить в своей маленькой квартирке на окраине, где мог работать и где мог вечно вспоминать. Казалось бы, столько лет прошло, давно пора бы опомниться, отпустить, идти дальше. Но ничего не забылось. У него было столько возможностей, столько шансов забыть его, а он не использовал ни одну. Все стадии принятия давно прошли; в душе поселились только лишь глухая печаль да чистый, белый, чуть надломленный свет, который каждый раз с болью зажигался в груди от воспоминаний. Этот свет был похож на зимнее солнце — светит, озаряет и при этом почти не греет. Однако даже этому посреди ужасных холодов ты невероятно рад. Рефлексия длиной во все эти почти что целых пятнадцать лет привела к однозначному выводу, что новой встречи не будет. Нарния не вернётся, как ни зови, а силой её притащить никогда не было возможным. Всё, что мог Эдмунд, — жить так, чтобы в конце можно было сказать, что это всё было не зря. Что их с Каспианом встреча, их мимолётная общая история была не зря, что она сделала его лучше, что она дала ему что-то важное, что-то нужное. Пусть даже Каспиан никогда об этом не узнает. Пусть даже, возможно, забыл его, ведь ему надо было отдавать всего себя Нарнии, надо было править, надо было продолжать королевский род Нарнии… Неважно. Важно то, какой след это оставило в самом Эдмунде. Он так убеждал себя в этом. Это было больно, но теперь часть этой боли приносила и свет. И оно того стоило. Эдмунд пытался жить дальше, не зацикливаясь на прошлом, но и не упуская Нарнию из себя, не забывая её и её жителей, в том числе одного особенного. Это было сложно, но он пытался. А если при этом от него иногда немного пахло сигаретами, так это мелочи. Он всё равно жил один.

Эдмунду тридцать семь,

и его мир раскололся.

Потому что на ежегодной традиционной встрече у него дома, которую Люси установила пару лет назад, Сьюзен сказала те самые слова, услышать которые Эдмунд боялся до глубины души — даже больше, чем боялся когда-то Джадис. Сью сказала, что пора забыть про их детские игры. Да, эти игры многому их научили, но ведь не более того. Просто воображение, которое пора отпустить в прошлое. И всё. И Питер кивнул ей, поддержав лёгким смешком, даже предложил какой-то тост, подняв бокал шампанского. Слов Эдмунд не слышал. Они не называли вслух Нарнию, но он и так понял, о чём именно они говорили. Он выгнал брата и сестру, даже не слушая их оправдания, и в нахлынувщей истерике забился в дальний угол своей кровати, как делал это когда-то в детстве, когда ему хотелось побыть наедине с собой и, например, поплакать в тайне от остальной родни, чтобы не считали слабаком и рохлей. Он давил в горле беззвучные рыдания, не в силах поверить, что это правда произошло с его старшими и такими знакомыми и родными братом и сестрой. Они, хотя бы они должны были не забывать о волшебной стране, но… Они не справились. Они подвели Аслана. Только Люси спасла его тогда. Она единственная смогла подойти, обнять его со спины и долго горячо и уверенно шептала, что всё это правда было, что он не сумасшедший, что он не выдумал себе их приключения в детстве, что просто Пит и Сью стали слишком взрослыми; что он не выдумал его… Что они, Эдмунд и Люси, никогда не забудут и не перестанут верить в Нарнию, сколько бы лет ни прошло, потому что они другие и совсем не похожи на своих старших. Что они не виноваты. Так много утешающего бреда, только бы он не пошёл сотворить с собой что-то, за что Люси никогда себя не простит. Эдмунд с замиранием сердца хотел ей верить, но не был уверен, что мог это сделать. Он уже давно чувствовал себя безумцем и не хотел в один день разочаровать ту единственную, кто ещё хоть в чём-то его понимала. Кто хоть немного в него верила — Люси всегда умела верить в самые безнадёжные вещи на свете. В сказочный снежный лес в платяном шкафу. В амбициозного мечтательного художника без гроша за душой. В своего слабого и безвольного брата, что так любил жалеть себя и проращивать внутри свою бессильную тоску. Эдмунду легче было бы сказать, что он выдумал себе такого прекрасного Каспиана, он мог бы признать, что тот всего лишь его фантазия, но… не мог. Эдмунд не смог бы с этим жить. Каспиан был настоящим, живым, потому что был неидеальным, и это всё придумать было попросту невозможно. Правда ведь? Эдмунд продолжал держаться, хотя предательство Питера и Сьюзен сильно на нём сказалось. Люси оставляла его с опаской в тот день. И всё же она не зря боялась — Эдмунд был готов сделать то, после чего нет пути назад. И всё же она боялась зря — он никогда бы не осмелился сделать это. Это было гранью, которую он был не в силах переступить. Каспиан точно не простил бы ему такого, и он держался.

Эдмунду сорок восемь.

И он всё реже отвечает на письма от Люси. Та неустанно пишет обо всём на свете: о Лиаме, открывшем свою художественную школу для юных дарований; об их детях, очаровательных двойняшках, крёстным одного из которых был сам Эдмунд и которые в следующем году будут туда поступать; о том, как они все вместе не устояли и приютили уже третью собаку в их и без того немаленькую семью, благо деньги и жилплощадь позволяли. Она писала о том, как счастлива; о том, как живут старшие Пэвенси; о том, как они переживают за него, Эдмунда, что до сих пор одинок и закрыт от всего мира на тяжёлый чугунный замок, ключ от которого покоится где-то на дне недостижимо далёкого моря. Возможно, потому, что вода в том море была сладкой. Эдмунду всё сложнее находить слова ей в ответ и силы, чтобы продираться сквозь свою мутную серость одинаковых дней, — она как всегда права. Наверное, у него всё же не получилось жить так, чтобы всё было не зря. Он так и не завёл семью, только лишь порвал со старой. Питера и Сьюзен он не видел — и не хотел видеть — уже больше семи лет. Люси приезжала всё реже и больше писала, но даже с этим Эдмунд справлялся с трудом. Каждый раз писать такой ответ, чтобы не расстроить сестру и при этом окончательно не завраться, не запутаться в паутине собственной плетёной лжи, было всё сложнее. Правду писать не получалось. Но, несмотря на всё, уголёк веры всё ещё тлел в нём. Ему хотелось верить, что и в Люси тоже, но они так редко могли поговорить об этом в последнее время, так редко… Силы Эдмунда были на исходе, и он прекрасно это чувствовал.

…Эдмунду… кажется…

…что?..

…Больно!

Лёгкие были как в огне, а сердце колотилось так, будто он пробежал минимум две стометровки — перед глазами всё плыло, размываясь неровными потёками по краям поля зрения, и, даже если закрыть глаза, легче не становилось. Вокруг, кажется, суетились и переговаривались люди, почему-то немного потряхивало, как на неровной дороге, но Эдмунд ничего не понимал: где он, что он тут делает, почему ему, чёрт подери, так больно… Калейдоскоп грязных серых пятен продолжал кружиться перед глазами с бешеной, совершенно невменяемой скоростью. Он задыхался и терял сознание. Вдруг в глаза резко ударил ярчайший в мире цианово-белый свет, разъедая сетчатку, и Эдмунд зажмурился с небольшим запозданием, кажется, успев ослепнуть. Потому что не видел больше ничего, кроме этого света. Он потерялся во времени. Будто медленно падал в равномерно белую, слепую и безликую пустоту, где сознание дурело от головокружения и потери гравитации. Или он просто лежал посреди невесомо-снежного нигде, пока куда-то постепенно и незаметно уходила пронзающая насквозь боль, как при длительном обморожении, пока не остаётся только… или… он не знал… вечный покой?.. Он заслужил вечный ад, но эта кристально-циановая белизна совсем не была похожа на ад. Скорее, это был лимб. И он продолжал падать в нём годами, веками, тысячелетиями…

А потом он открыл глаза.

И тут же закрыл их снова, чувствуя колко-режущее жжение. Он на мгновение посмотрел прямо на полуденное солнце. Рефлекторно поднялась рука, закрывая лицо козырьком, и тут же стало легче, боль в глазах постепенно отступала, и… Стоп. Почему… Почему рука поднялась так легко? Он же… Ему же… Что?.. Было тихо. Не абсолютно тихо, а так тихо, как бывает на природе, но только ещё лучше. Мимо еле ощутимо прошелестело лёгкое дуновение ласкового ветерка, левой щеки мягко коснулись тонкие зелёные травинки, а от солнечного тепла уже нагрелась ладонь. Незабвенное, хранимое в самой глубине избитой и потрёпанной души чувство всколыхнулось, затопляя всё ошеломляющим чувством узнавания. Только в одном особенном месте могли быть такой ветер, такая трава, такое солнце и такой воздух… Без сомнений, это была она. Просто не могла быть ничем иным. Мир, который он так и не смог оставить в своём детстве. Свободной руки вдруг коснулось что-то, отличное от пружинистого ковра растений. Тёплая кожа. Другой человек, лежащий рядом в траве. От новой волны чувств Эдмунд чуть не задохнулся. Это же… Это ведь… Никто, кроме… С замиранием сердца он повернул голову. Конечно. Ну конечно, он дождался его. Не могло быть иначе. Голос разогнал сомнения, как фонарик — тени: — Наконец-то ты со мной. Дома. Теперь навсегда. Это невозможное слово перешло теперь к Эдмунду, забило своим жарким теплом глотку, гортань и трахею — на этот раз совсем не злое, — и он не заметил, как сам сбито повторил его онемевшими губами, вытолкнув из пересохшего горла. Эдмунд всей душой ощутил это всепоглощающее чувство, которое раньше лишь пугало, а теперь будто обернулось широко-мощными крыльями за спиной, позволило взлететь прямо в это сапфирово-синее небо и сорвать с него жгуче-доброе солнце. Теперь навсегда. Это настоящий финал их истории.

You'll come back,

When it's over,

No need to say goodbye