Годы, преданность и вечность

— Ты беспокоишься. Безапелляционное утверждение Каспиана заставляет Эдмунда распахнуть глаза и поднять голову с его колен. В коротких волосах тут же путается лёгкий тёплый бриз, а в отдалении так тонко звучит что-то похожее на фавнийскую флейту. Которой тут, разумеется, не может оказаться. Эдмунд знает, что это всё было лишь иллюзией, которая рождает это место, ставшее их раем, но ощущается всё вполне реально. Он просто позволяет себе в это верить, и оно существует. — С чего ты взял? — У тебя пальцы дрожат, — кивает Каспиан вниз. Эдмунд садится ровнее и неуверенно поднимает одну из своих рук на уровень глаз. И правда. Кончики пальцев подрагивают в постоянном треморе, который выглядит заметно сильнее обычной нервозности. Он одёргивает руку вниз, с силой вдавливая в густую траву. Ах да. Они теперь есть не более чем материальное — или не совсем материальное, тут уж как посмотреть — воплощение душ. Конечно, любое переживание видно внешне, все чувства и переживания как на ладони. — Так что? Под сочувственным взглядом Каспиана Эдмунду хочется просто закрыть глаза, лечь и свернуться в клубок, чтобы стать как можно меньше. Чтобы он перестал смотреть так — и чтобы ни за что не отворачивался. В одном сознании борются слишком много противоречивых мыслей. Побеждает честность и, возможно, слабость. — Я не достоин ничего из этого, — опускает голову Эдмунд. Он всё равно не смог бы соврать или уклониться от разговора. Только не здесь, где было невозможно убежать от себя и того, кто рядом. Не получилось бы. — О чём ты? — переспрашивает готовый его выслушать Каспиан, обратно придвигаясь ближе. — Ты понимаешь, — невесело отзывается Эдмунд со вздохом. — Я рассказал тебе всё о своей жизни. Впервые кому-то рассказал полностью абсолютно всё, что пережил за эти годы, — он грустно хмыкает, неистово желая, чтобы этот звук не был похож на жалкий всхлип. — Думаешь, я правда заслуживаю всё это? Он обводит рукой всю окружающую их картину. Жёлто-зелёное поле с колышущимися травами, залитое чистым солнечным светом; опушку светлого леса с высокими, шелестящими от лёгкого ветерка деревьями; где-то невдалеке бегущий небольшой ручей, чей мелодичный, переливчатый звон можно было легко услышать, если замолчать и не двигаться. Идеал. Совершенно недостижимый и потому вечно кажущийся нереальным. Эдмунд каждую секунду так сильно боится проснуться. Хотя не это его самый больший страх тут. Есть и пострашнее. — Думаю, да, — прорывается сквозь его мысли мягкий и доверительный голос Каспиана. — Заслуживаешь. — Чем же? Влачил жалкое существование, пестовал своё горе и не мог переступить через него, чтобы идти дальше, а вместо этого только закрывался и не менялся. Это, по-твоему, хоть чего-то заслуживает? В голосе Эдмунда нет осуждения или гнева. Это было бы воистину странно — злиться на кого-то здесь, сейчас, уже за гранью, после самой смерти. Даже — особенно — на себя. Так что он просто констатировал факт с, возможно, лишь каплей старой горечи, что преследовала его годами до логического конца. Когда-то эту бессильную мысль он обдумывал так часто, что становилось тошно. …Каспиан как-то не так улыбается и тянется к его руке, чтобы переплести вместе их пальцы. — А знаешь, как прошла моя жизнь? — спрашивает он, и Эдмунд чувствует, что его ладонь подрагивает точно так же, разве что совсем немного слабее. От этого совершенного единения — понимания — приходится резко сглотнуть. — Да. Ты рассказывал, — наконец выдавливает он, не отрывая взгляда от их крепко сцепленных рук, пока не ощущает ласковое касание пальцев на подбородке. Повинуясь, Эдмунд поднимает голову и с готовностью падает в ловушку этих родных тёмных глаз. — Перескажи ещё раз, — просит Каспиан, чуть склоняя голову, и Эдмунд едва не залипает навеки, провожая взглядом пряди его волос, упавшие теперь на лицо. — Ты правил долгие года, нашёл себе королеву, у тебя появился сын, которого ты воспитал, чтобы после он унаследовал трон, и… — Я делал всё это ради тебя, — перебивает его Каспиан убеждающим тоном, сильнее сжимая их пальцы и двигаясь ещё ближе. — Потому что вопреки всему верил, что однажды ты снова появишься в Нарнии, и я должен буду доказать, что стал достойным королём. Что не предал ваше, твоё доверие, что достиг хотя бы четверти того, что было в Золотой век. Смотреть на него в этот момент невыносимо — Эдмунд видит эту пробежавшую по лицу знакомую тень. Неоправдавшаяся вера ей имя. Надежда на новую встречу причиняла им боль годами, и даже сейчас, когда они наконец вместе, одни только воспоминания об этом толкают опасно близки к отчаянию. Призраки прошлого, от которого они пока не отвыкли. — Ты был куда лучше, Кас, — без сомнений говорит Эдмунд, и возможно, он вкладывает в эту фразу слишком много личного и пристрастного, потому что Каспиан усмехается с прозрачным неверием и ненадолго отводит взгляд, без слов укоряя: «Не говори глупостей, Эд, этого не может быть». — Дело не в этом. Думаешь, я далеко ушёл от попыток цепляться за прошлое? Да ни разу. Если скажу, что не думал о тебе каждый день, это будет самая страшная и грязная ложь в моей жизни. Эдмунд только качает головой, по-прежнему не переубеждённый. Вообще, его всегда было сложно переубедить, и эта черта характера оказалась неподвластной времени. — Неважно. Ты явно достиг большего, ты делал хоть что-то. — Ты рассказывал, что стал крёстным отцом одного из детей Люси. — И это максимум моих достижений. — Ты был первым после Люси, кто поддержал талант этого художника, Лиама. — А потом это сделала ещё добрая половина Англии, да и я никогда особо не разбирался в искусстве. Пойми, я просто… — Не говори этого! — обрывает его самоуничижение на полуслове Каспиан, прижимая ладонь к губам Эдмунда, отчего тот мгновенно замолкает и просто впитывает в себя каждую секунду их недолгого контакта. — Если ты так уверен, что не заслуживаешь своего нахождения здесь, то… Он снова отводит взгляд, нервно прикусывает губу, будто не решается закончить. Рука, прежде заставившая Эдмунда замолчать, как-то незаметно и непринуждённо сползает ему на плечо, и он этому несказанно рад. Пауза затягивается. Вдали плескает что-то в ручье, шелестит мимо ветерок, беспечный, как и всегда. — Можешь думать, что ты тут потому, что это было моим главным желанием. Эдмунду почему-то кажется, что от этой фразы на секунду теряется нематериальная земля под его нематериальным телом. А где-то в грудной клетке словно бы взрывается крошечная галактика с миллионами крошечных звёзд. — Что? Нет, они уже успели поговорить об этом. Повторяли, наверное, сотни раз, взахлёб и с жаждой, будто стараясь за минуты и часы нагнать упущенные года и десятилетия. (Или не часы: следить за временем в этом месте было попросту невозможно, как ни старайся.) Возможно, со стороны это выглядело даже смешно — но «стороны» не было, они находились тут одни. Возможно, пока, а возможно, что и навсегда; сейчас это было последним, что беспокоило обоих. Они признавались в любви, которую понесли сквозь всё это время, но ни одному ничуть не надоело. И всё равно от этих слов дыхание у Эдмунда сбивается каждый раз, как в самый первый. — Больше всего на свете я хотел снова увидеть тебя, — проникновенно продолжает Каспиан, вглядываясь в его лицо. — То, что я получил сейчас, это моё счастье… У Эдмунда в голове щёлкает с хрустом и складывается пазл понимания. И он пока не знает, как относиться к полученному ответу. Трава под рукой покорно пригибается, совсем как настоящая, но ненастоящая — Эдмунд это знает. Само это место одновременно и является Нарнией, и не является ей. И это не было похоже на то белое совершенное ничто, где он падал… А рая он лично не заслужил, как был уверен… Тогда где же он находился сейчас? И почему? — Может ли настоящее желание одного человека вытащить другого из небытия? — философски выражает его невысказанную мысль в вопросе Каспиан и откидывается спиной в траву, повернув лицо прямо к солнцу и щурясь на его ослепительный небесный диск. Эдмунд не понимает. Но в то же время до странности ясно понимает. Вряд ли они хоть когда-нибудь смогут точно выяснить, почему сюда попали. Да и даже где это «здесь». Они могли лишь строить беспомощные теории, основывая догадки на… ни на чём они не основывались, стоило признать. Возможно, Каспиан и правда вытащил его из вечного ничего, став единственным спасителем его недостойной души, просто слишком сильно привязанный. Возможно, одна только тяга к нему, уже была маяком, что неизменно должен был стать причиной их встречи, где бы она ни случилась. Возможно, Эдмунд всё же чем-то заслужил своё место здесь и, наверное, просто не придал этому значения. Возможно, для этого вообще не нужно было что-то делать — просто жить, умереть, а потом ждать… Как бы неправильно это ни звучало. А возможно, это всё Эдмунд себе вообще выдумал. Вряд ли кто-то знает это лучше них или — совсем вряд ли — знает наверняка. Ошибки его здесь точно никто не будет исправлять, даже если они есть. И всё же неудержимо сильно хочется верить в самый светлый из всех этих вариантов. Эд ложится рядом с Каспианом в траву набок, не осмеливается поворачиваться к светлоликому солнцу. Он смотрит только на него и пытается ещё прочнее выбить в памяти его образ. Ещё прочнее, ещё крепче, ещё ближе. Всё хорошо. А такое ли большое значение имеет то, почему и как он тут оказался, если так ему дают исправить то, что было невозможно раньше. Он не мог не пользоваться этим шансом. Так долго ждал и наконец дождался. Не зря ведь всё… — Я люблю тебя. — Хах, я помню. И это взаимно. — Всю жизнь люблю. — И даже дольше? — Да. Немного дольше.

И в этом «немного» всё время мира.