Три стрелы для Глеба Жеглова

Глеб Жеглов во все глаза смотрел то перед собой, то в папку с документами в своей руке и почти свыкся с идеей, что всё происходящее ему мерещится. Уже месяц он ждал пополнения — с фронта демобилизовали разведчиков, и частями направляли снова служить, уже — на пользу власти внутренней. И вот — удача! Выцепил себе одно личное дело из всех. И на фамилию даже не посмотрел, увидел только, что что-то интеллигентское, длинное, на «Ш». Не то Шереметьев, не то Щербатов. Фотокарточки не было — привычное дело для разведки. — Старший лейтенант Шарапова для несения службы прибыла, — отозвалось звонко в воздухе, и у Жеглова нервно дернулся глаз. Стоило посмотреть на окончание фамилии. Не пришлось бы так краснеть. В дверях отдела по борьбе с бандитизмом, прямя спину, как на смотре, стояла девица в выцветшей гимнастёрке. В руках у девицы был портфель с сопроводительным мандатом — ошибки быть не могло. Жеглов выдавил из себя дружелюбную улыбку. — Ну здорóво, Шарапова, — ринулся он вперёд, за чрезмерной радостью скрывая своё недоумение, — Жеглов моя фамилия. Он протянул руку, и девица без смущения крепко пожала ее, неожиданно тепло улыбаясь. «Красивая» — пронеслось у Жеглова в голове, и от этих мыслей он помрачнел ещё сильнее. Улыбка очень шла этому хорошенькому, бледному лицу с такими же широкими, как губы, глазами. Хорошо же начиналось сотрудничество — с мыслей не о деле, не о вводе в курс расследования, а о внезапной улыбке на широких губах. Девица и впрямь была красива — даром, что, едва они поравнялись, Жеглов понял, что достаёт новой сотруднице макушкой только до скулы. Нехорошо это было. «Не сработаемся» — подумал Жеглов, а вслух сказал: — Ну давай, Шарапова, садись, рассказывай, как тебя такую красивую к нам в УгРо занесло… Рассказать Шарапова ничего не успела. Только рот открыла, как в кабинет влетел, запыхавшись, Вася Векшин. Бандиты назначили встречу. — Так, может быть, имеет смысл захватить этого бандита и потолковать с ним, как следует? — встряла в разговор Шарапова, и Жеглов, некрасиво хохотнув, ударил себя ладонью по лбу. Бойкая была девица, ничего не скажешь — ни капли тонкости, одна только военная бравада. — Не спеши, разведка, — нашёл в себе силы примирительно проговорить Жеглов. Бог знает, сколько усилий он приложил, чтобы отнестись к Шараповой со снисхождением — в конце концов, девочка была первый день на службе. Имела шанс научиться. И она училась. И не спешила. Лишь один раз потеряла самообладание — когда Вася Векшин, мёртвый, начинавший уже коченеть, вдруг упал ей на руки от резкого движения санитаров. Жеглов дернулся. Давно он такого взгляда не видел — чистый, отчаянный. Без истерических слез, каких Жеглов боялся — с одним сплошным ледяным отчаянием и будто бы негодованием от смерти: как так-то? Война ведь кончились. Красивые у Шараповой были глаза. Настолько, что Жеглов отвернулся. Не о глазах думать нужно было — о деле. Девочка оказалась толковой. Не лезла, но интерес проявляла — и про «Чёрную кошку» расспросила, и про всех сослуживцев. От папиросы не отказалась даже — у Жеглова как от сердца отлегло. Он уж думал, что придётся, как при прочих дамах, выходить теперь курить из кабинета. Через несколько часов он присмотрелся к девочке поближе и с каким-то почти натуралистическим удовлетворением отметил про себя, что за красивыми глазами на кукольной мордашке были умные мысли, здравые, хоть и резкие, идеи и так много желания учиться сыскному делу, что впору было завидовать. Ему бы, Жеглову, самому хоть капли того же рвения в юные годы — не осталось бы на земле советской преступников и вовсе. Девицей новоиспеченную сослуживицу называть уже язык не поворачивался — только товарищем. — Как тебя звать-то? — спросил Жеглов, когда после долгих разговоров о «Чёрной кошке», о службе и о двух классах с тремя коридорами они с Шараповой шли, заболтавшись, уже не по МУРовской лестнице, а по Каменному мосту. Девочка уже час как мучила его вопросами, а он все не мог остановиться — давно такого повода не было покрасоваться перед кем-то своими умными, как ему казалось, размышлениями о сыске. — Меня? — удивилась Шарапова, будто свыклась уже, что кроме собственной фамилии из уст Жеглова другого обращения и не услышит, — Владлена. Жеглов поморщился. Тяжеловесное имя детскому личику, возвышавшемуся над его макушкой, совсем не шло. — А по-короче как? Влада? — Лена, — улыбнулась Шарапова, — а вас? — Ты выкать-то мне прекращай, разведка, — ухмыльнулся Жеглов, — не люблю такого. Глеб я. Глебом и зови! — Ну хорошо… Интеллигентские губы сложились в непривычное имя, но так и не отважились его произнести. Вместо этого Шарапова неловким жестом откинула со лба выбившийся из-под военного берета локон и спросила: — Ты сейчас куда? Жеглов махнул рукой. — Полчаса езды трамваем в общежитие. И он мог бы поклясться, что ожидал от девочки любого ответа, кроме того, что услышал. — А пойдём ко мне, давай? Я тут рядом, на Ордынке. Выделю тебе роскошный диван за ширмой… Жеглов, очевидно, выглядел настолько ошарашенно, что девица покраснела — так сильно, что даже в тусклом ночном свете было заметно. — Прости, Глеб, глупо вышло. Я на фронте совсем одичала… И смотрелась смущенная Шарапова так трогательно, и с таким тёплом — без пошлости, без двойных смыслов — прозвучало ее предложение, что Глебу показалось, будто отказ обидит эту трепетную душу до невозможной глубины. — А душ у тебя есть? Шарапова медленно моргнула и вдруг расплылась в улыбке. — Есть, только холодный! — Это мне начхать, в общежитии вообще никакой воды неделю нету! — радостно ответил Глеб и вдруг осекся. — А на твоей жилплощади ещё кто-нибудь имеется? Мало ли, стоило знать — вдруг в комнате на Ордынке ждал свирепый муж-ревнивец или, что ещё хуже, родители с претензиями? А детей семеро по лавкам? Образ примерной семьянинки с шараповской мордашкой, конечно, не вязался, но Глеб решил предусмотреть всё. Девочка, от радости, что сможет ещё долго от Жеглова со своими вопросами не отлипать, растеряла всю бдительность и споткнулась о выбитый из мостовой булыжник. «Тоже мне разведка» — беззлобно подумал Жеглов. — Нет, я одна. Пошли, а? — А ну черт с тобой, уговорила, пойдём. И по-дружески хлопнул ладонью по тонкому плечику в гимнастёрке. Шарапова охнула. — Что, резко? — фыркнул Жеглов, опомнившись и поняв, что Шарапова могла расценить этот жест как фривольность, — ну извини. — Да нет, просто… — Шарапова сжала губы, — ранение. Жеглов вздрогнул. Он успел забыть, что новая сотрудница МУРа форму не для красоты нацепила — слишком уж сложно было представить ее, пусть и в гимнастёрке, где-нибудь в окопе, на передовой. Не все мужчины-то оттуда возвращались, а она вот — стоит, ровно держится. Ещё и улыбаться не разучилась до кучи. «Славная девочка» — пронеслось у Жеглова в мыслях. — Свежее ранение? — спросил он и машинально, как галантный кавалер, предложил даме локоть. Шарапова жеста не оценила: гордо вскинула нос и зашагала вперёд ровным шагом. — Нет, но кость задета. Если тронуть — болит ещё. В госпитале не долежала. — Как же ты стрелять в бандитов будешь? — Как Покахонтас. — Как кто? — не понял Жеглов. Шарапова неприятно хмыкнула — как школьная задавака. Жеглову на секунду захотелось измазать ей чернилами нос. — Была такая принцесса у индейцев. Из лука стреляла во врагов своей земли. — Во врагов — это хорошо, — кивнул Глеб, — а ты, Шарапова, если ещё раз умничать решишь, получишь у меня щелбан промеж глаз своих распрекрасных. Твой номер шестнадцатый. Девочка с обидой поджала губы. «То-то же» — подумал Жеглов, загоняя здравый смысл куда-то под гнёт своего ущемлённого мужского эго, — «ишь, принцесса выискалась». Впрочем, Шарапова оказалась отходчивой — уже на входе в квартиру она что-то тихо щебетала, то указывая Жеглову на дверь в ванную, то спрашивая у него что-то сама, будто никакой перепалки между ними не было вовсе. — Вон там твой диван, — махнула она рукой шёпотом за ширму, — я пойду чайник поставлю. Жеглов огляделся. Комната была узкая, скромная, с обоями блевотного песочного оттенка. Один стол, на нем — чернильница и две книги. Одна — «Криминалистика», самим же Жегловым подаренная, другая — «Истории и легенды Северной Америки». Жеглов ухмыльнулся — опять вспомнилась индейская принцесса. Окна комнаты были с видом на облезлую соседнюю стену и совсем немного — на кусочек неба, на котором поблескивали то и дело видневшиеся в конце Ордынки, за рекой, Кремлевские звезды. Комната как комната. Но что-то в ней все же не давало Жеглову покоя. Он всё пытался в ней найти хоть что-то, что дало бы ему право ухмыльнуться и заверить самого себя, что он, гроза бандитов, из жалости согласился переночевать в женской «светлице». Но ничего не было. Комната была абсолютно мужская, более того — абсолютно военная. Когда Шарапова вернулась с двумя кружками, Жеглов уже успел сесть на диван и почувствовать, что сделал это зря — спать хотелось невыносимо. — Глеб, а расскажи ещё про «Кошку». Что, неужели так никого из них до сих пор не засекли? — Засекли, — пробормотал, он, проваливаясь в сон, — завтра всё расскажу. Что пристала, как лишай до пионерки? Завтра… В полудреме ему почудилось, что кто-то толкнул его на подушки и укрыл пледом. Все вокруг вдруг показалось непотребным — и ощущение мягкого дивана вместо пружинистой койки в общежитии, и сладковатый запах чая с бергамотом, и шуршание уже босых стоп где-то там, за ширмой, вместе с лязгом расстегиваемого военного ремня. Не надо было соглашаться на эту глупую ночёвку. «Завтра же уйду» — подумал Жеглов, наконец засыпая. А с утра проснулся, едва вспомнив, где находится, прошлепал босыми ногами в кухню и увидел, как Шарапова, болтая такими же босыми ногами, сидела на столе, согнувшись вдвое, и помешивала шваркающуюся на плите напротив яичницу. И — не ушёл.