Прощание. Прощение

      Его голос разрезает плотную тишину:       – Я рад, что вы здесь!       Все присутствующие вздрагивают, ощущая, как от этого спокойного, ровного, даже насмешливого тона от затылка по спине неровными кляксами пробегает дрожь. Он скалит зубы в ухмылке, едва ли стараясь сделать ее дружелюбной, однако во взглядах, обращенных на него, неприязнь и страх соседствуют с надеждой и любовью, и этот факт заставляет мужчину почти рассмеяться.       Они смотрят на того, кого так ненавидели, кого презирали, и кого уже не думали увидеть живым. Но.       – Эрен?!       Он пожимает плечами и смеется в ответ:       – Эрена Йегера больше нет. По сути, его никогда и не существовало.       И в этих словах – почему-то – ни тени злой, изощренной шутки, лишь пустое безразличие к звукам чужого имени, бывшего для кого-то чем-то большим, чем все в этом чертовом мире. Они смотрят из тени, все пытаясь рассмотреть на когда-то знакомом до последней веснушки лице признаки лжи, но оно даже в нечетких бликах луны до ужаса искреннее. До ужаса, ведь он выглядит по-другому даже с этим самым чертовым знакомым до той же веснушки лицом, с той же улыбкой, с теми же глазами, лишь с одним исключением: все, что наполняет его, мертвое. Когда-то искрящийся жизнью и светом взгляд не выражает ничего, ни тени эмоции, в этой глубокой бездне аквамаринового цвета отражается лишь чужая безысходность. И боль. Что он испытывает? Что он чувствует?       Кто он?       – Эрен? – вновь раздается из тени, и кто-то делает шаг вперед – храбрится, не верит, но почему-то упрямо продолжает идти, все не отрывая взгляда от его лица, ища черты того, другого парня. Он не знает, кто это, такие воспоминания он старается не держать внутри долго, чтобы тот, другой, не тянул его назад, а послушно рассеялся в ворохе тысячелетий внутри черепной коробки, однако что-то внутри настойчиво тянет. – Эрен, я прошу тебя, прекрати эти шутки. Что происходит?       Кто-то выходит на свет, и он видит худощавого, но крепкого парня с ворохом непослушных светлых волос на голове, кажется, ровесника, но не то чтобы он еще мог различать такие материи; время, в конце концов, лишь один из его вечных спутников, а потому он, наверное, и даже возраст того, другого, не знал бы точно, если бы не чертова цикличность. Эта мысль заставляет его усмехнуться, что говорящий принимает на свой счет.       – Объясни, что происходит? Где мы? Зачем мы здесь?       Парнишка явно рожден командовать, он даже чувствует где-то глубоко внутри искры уважения к чужому бесстрашному, почти приказному тону. Не нужно гадать: этот юноша не боялся того, другого. Может, друг? Брат? Любовник? Иногда он почти жалел о том, что терял связь с теми, кто был до него, практически сразу после инициации; быть может, за тысячи лет обетования где-то за пределами пространства и материи Вселенной он позабыл бы и собственную жизнь, если бы мог. Кто знает, заслужил ли он хотя бы толику веселья для разрастания собственного гедонизма? Нечестно, что все, что он видел и знал, было всем и ничем одновременно. Людские страсти весьма утомляют, насколько он помнил, однако иногда, например, в такие моменты, как этот, когда с треском и слезами рвались связи того, другого, с этим миром, он почти искренне жалел о том, что уже не мог чувствовать по-настоящему, не знал, что тот, другой, испытывал бы на его месте.       Но он все еще был кем-то, кто помнил о чести. Он был благодарен всем им, кто был до него, и этим своеобразным прощанием отдавал дань мальчишкам, приблизившим его к этому моменту. Забавно: всем им всегда едва ли исполнялось девятнадцать, но почему-то именно в этот раз он впервые за сотни или тысячи лет задумался о том, какое это, в сущности, ничтожное число по сравнению с бесконечностью. Неужели постарел? Помнил ли он, что значит быть совсем молодым? Нет, конечно же, нет. Едва ли он помнил, как дышал в самый первый раз, когда лишь начинал эту злосчастную круговую поруку, но, в сущности, может ли солнце вспомнить тот миг, когда оно образовалось? Может ли представить мгновение, когда перестанет светить?       Этот мальчишка еще держится якорем, цепляясь за последние крохи своей старой жизни, он чувствует это лишь каким-то отголоском, скорее привыкнув к тому, что каждый из них так делал, чем ощущая по-настоящему. Но он не сердится. Он даст ему эти короткие мгновения, чтобы попрощаться.       Ведь он действительно умеет распоряжаться временем.       – Эрен, черт возьми!       Молчание нарушает громкий голос другого человека, твердой поступью выступающего из тени. Он приближается к светловолосому парню, и оттого, что мужчина, вероятно, едва ли не вдвое старше, но едва ли выше этого юнца, ему хочется расхохотаться. Военные, подмечает он, видно по выправке, стали в глазах; тот, что старше, темноволосый, пронзает злым колким взглядом, будто без слов старается что-то донести, и где-то глубоко в груди ёкает. Он вздыхает: это самая его нелюбимая часть. Когда-то давно он решил, что рассказывать правду людям, которые были дороги тем, другим мальчишкам, было бы честно и справедливо, однако каждый раз этот момент выматывал его едва ли не сильнее, чем столетнее ожидание. Он даже пробовал отмалчиваться, но тогда что-то внутри отдавало острой болью; может, это были чувства тех, других мальчишек, а может, он сам не растерял остатки человеческого в тумане безвременья и все еще помнил, какого это: нести ответственность за свое решение.       – Я скажу вновь: Эрена Йегера больше нет.       Он повторяет те же, что и всегда, слова, зная наперед, что его ждет дальше. Они выходят из тени по одному, действительно, почти все ровесники, растерянные, молчаливые, все еще ничего не понимающие, но миг осознания движется на них с неумолимой силой. Он знает это; он видел это сотни раз. Меняются люди, их роли и отношения, но неизменными остаются чувства: кто-то их ненавидел, кто-то презирал, кто-то боялся, но всегда, всегда были те, кто любил их, даже при том, что любить им предстояло монстра.       Он знает это. Тот миг, когда для всех те, другие, умирали как люди, означал его рождение.       Она выходит из тени последней, и лишь короткого взгляда хватает ему, чтобы сказать, какую роль ей довелось сыграть в жизни того, другого мальчишки. Ее поступь легкая, она почти не касается земли, однако во взгляде какофония чувств; он, не скрываясь, питается ими, слишком жадный, слишком изголодавшийся по чужим эмоциям в безвременье. Внутри клокочет, и оттого, как яростно этот мальчишка сопротивляется силкам, ему хочется практически смеяться от восторга.       Она смотрит с такой болью, будто он – все то, что ей нужно в этом мире и то, что она готова разрушить собственными руками. Он почти уверен: если бы тот, другой, продолжил этот путь дальше, она стала бы его погибелью. Как иронично.       – Вы здесь для прощания. Я милосерден и честен: этот мальчик сослужил мне верную службу, и потому я вверяю вам правду о его жизни. И смерти.       Быть может, он звучит несколько претенциозно, повторяя одну и ту же фразу десятки столетий, однако таким, как он, не свойственно изменять привычкам.       – Йегер, черт возьми, ты совсем с катушек слетел? Теперь ты уже себя собой не считаешь? Ты что удумал вообще, сбросить с себя ответственность за то, что ты учинил, прикинувшись кем-то другим? Не выйдет!       Раздается третий голос, и этот кричащий на эмоции не скупится: высокий, статный, даже виднеется небольшая щетина на подбородке. Он смеется, чувствуя, как внутри клокочут отголоски ощущений того, другого; он знает таких людей – их крики всегда громче, слова резки, наполнены ядом, однако за этой едкостью скрывается крепкая дружба, взращенная годами вражды или соперничества. Люди. Он наблюдает за ними веками, стараясь раскрыть их природу, но каждый раз, даже считывая знакомые роли, удивляется чужим чувствам. Для него самого испытывать что-то подобное уже давно не казалось возможным или даже реальным.       Он улыбается.       – Сбросить ответственность? Я никогда не перекладываю ее на них, ведь, в конечном итоге, все, что они делали или не делали, все, о чем думали, чего желали, хотели, – все это отголоски моей воли. Все их поступки и свершения, поражения и неудачи вели ко мне. Потому что я есть конец и начало.       На мгновение вновь воцаряется тишина.       Словно не вынеся ее груза, тот, высокий, вновь делает шаг вперед, желая что-то выкрикнуть, но неожиданно его останавливает самый первый заговоривший, светловолосый, щуплый на вид паренек.       – Подожди, Жан. Я думаю, он не врет.       Жан хмурится, обдавая друга холодом неверия:       – Армин, ты серьезно? Ты что, веришь в эти бредни?       – Да.       Он жмурится от восторга, впитывая в себя силу чужих имен, отчего тот, другой, взрывается узнаванием и искрящейся болью где-то внутри. От этого мощного потока хочется незамедлительно начать двигаться, чтобы напитать – хоть и находящееся в чужом молодом сосуде – собственное замершее столетия или тысячелетия назад тело, но он держится, понимая, что представление и так неумолимо движется к завершению.       – Да что за черт, Армин? Почему?       – Потому что это не Эрен.       Вдох. Он вскидывает голову так резко, будто все это время она была привинчена на шарнирах, когда говорит она. Это движение – не его, лишь импульс того, другого, но оттого, с какой силой это чувство оседает на кончиках пальцев, он приходит в замешательство. Никто из тех мальчишек никогда не стремился жить так рьяно, так безрассудно, все они уходили почти легко, стоило лишь ему завершить переход, но этот… как они сказали, Эрен? Отчего-то борется с ним, стараясь задержаться, и пусть его попытки тщетны и просто не могут привести к какому-то исходу, он впервые не знает, что делать.       – Кто ты на самом деле? – произносит второй, что старше этих детей.       С его лица стирается улыбка. Ничего не изменилось: он делал это сотни раз, сделает и сейчас, как бы рьяно тот, другой, не пытался выгрызть себе место.       – Я – титан-прародитель. Я тот, кто был у истоков этого мира, и я же тот, кто раз за разом подводит его к разрушению.       Слова оседают на стенах безмолвным шумом.       На их лицах неверие и страх; он знает сотни сюжетных перипетий и их возможных действий, а потому вновь улыбается, терпеливо выжидая, какой же путь выберут близкие того, другого мальчишки, что так усердно и упрямо старается выбраться из тумана забвения, терпя крах. На мгновение он задумывается: что чувствовали другие в этот момент? Он знает, что они слышат каждое слово, каждое имя, отдающееся тремором на кончиках пальцев, но осознают ли они это? Является ли такая безумная жажда жить этого мальчишки, Эрена, всего лишь импульсом угасающей нервной системы, или это последние крохи умирающей человеческой воли?       Он закрывает глаза, отбрасывая в сторону ненужные мысли. Он разучился испытывать к ним, другим, сожаление и сочувствие тысячи лет назад. Все они лишь граница на его пути к завершению цели, а после – ее отправная точка.       – Значит, Эрен… твоя реинкарнация?       Армин делает шаг вперед, не обращая внимания на то, как дрожит собственный голос, и он даже мог бы почувствовать укол совести, видя, как отчаянно мальчик ищет в его лице признаки лжи и фальши, уже осознавая правду, но не желая в нее верить до последнего, если бы все еще умел чувствовать. Он пожимает плечами.       – Вы, люди, называете это так. Эрен Йегер – сосуд, существовавший для моего возрождения. Все они были рождены и умерли ради этого.       – Почему Эрен?       Шаг вперед делает молчавший до этого парень с коротким ежиком темных волос, и этот вопрос заставляет его усмехнуться.       – Кто знает… Как в каждой культуре и религии должен быть свой Бог и свой Антихрист, так и в нашей судьбе обязан быть кто-то, кто начинает жизненный цикл и завершает его. Я – этот Бог. Я – этот Антихрист. Те, другие мальчишки, являются потомками моего рода, и именно поэтому обречены на такой путь. И Эрен Йегер – лишь один из тысячи других.       Они отшатываются, словно этими словами он ударил их, но он знает, что, будь у них выбор, они со слезами благодарности приняли бы физическую боль вместо душевной. Время течет сквозь пальцы, но он милосерден; он позволяет им цепляться за те крохи обмана, что был выстроен стеной вокруг, зная, что вскоре истина неумолимо пробьет брешь в этой защите.       Так же, как бесчисленное множество раз пробивали их Священные стены.       – Ты лжешь. Эрен – человек, со своими мыслями и чувствами, он не может быть… не может…       – Не может быть… мной? – он усмехается, буквально видя, как слова добивают их, чувствуя, как тот, другой, вопит от боли, что отдает смутной тяжестью в груди.       – Но тогда… – Армин продолжает идти сквозь этот туман, кажется, зная, где ориентир, но страшась приблизиться к нему, – он не был тобой все время, а значит… Как давно он?..       Он улыбается, радуясь чужой догадливости.       – В момент коронации.       Армин, не отдавая отчет в своих действиях, хватает ее за руку, касанием стараясь удержать их обоих на ногах. О, он знает, как это больно: он видел это десятки, сотни, тысячи раз, то, как они, наконец, понимали, в каком аду жил тот, кем они так дорожили.       Какой ад он хранил в своей голове, скрывая ото всех.       – Быть не может… – сквозь едва различимые всхлипы он слышит другой голос, принадлежащий юной девушке с растрепанной прической. – С момента коронации он…       Он знает, что ни один из них не хочет говорить этого вслух. И тогда он говорит сам:       – С момента коронации Эрен знал, что скоро его жизнь завершится для того, чтобы началась моя. Он видел воспоминания тех, кто был до него. Но я успокою вас: он видел и то, что будет после, а значит, умер с осознанием, что все это рано или поздно закончится. Это то, что я дарую им взамен за страдания.       – Почему он… скрывал это?       Ее голос звучит едва ли громче шепота, но он слышит, он знает, что она должна была это сказать. Тот, другой, вопит от нестерпимой боли, что понемногу начинает выводить его из себя, но, в сущности, пара мгновений перед вечностью ничего не значат, и он продолжает этот ритуал. Прощания. И прощения.       Он знает, какой урон принесут следующие его слова. И все же.       – Доверились ли бы вы монстру?       Воцаряется тишина.       Он цепляет за ниточки и чувствует, как тот, другой, на мгновение и сам теряется, вновь переживая уже, казалось, скрытые боль и ненависть к самому себе. Они не отвечают; где-то в глубине он рад, что никто из них хотя бы не отрицает то, что тот, другой мальчишка, им стал, но есть то, что и они все еще боялись признавать.       – Вы молчите. Но не вы ли сделали его таким? – он видит, как они в неверии вскидывают головы, чтобы отрицать очевидное, однако он не позволит им уйти от собственной вины. Его голос становится твердым, словно закаленная сталь. – Не вы ли создали его таким, каким ненавидите сейчас? Убийцей? Тем, кто может отринуть человеческое ради достижения цели? Не вы ли ставили его перед выбором: остаться человеком и быть обвиненным в малодушии и трусости или стать чудовищем, чтобы убить?        По их лицам катятся крупные слезы, но они продолжают молчать, чувствуя, как сгущается вокруг тьма. Он знает, что делает им больно, но его миссия не только в прощении, но и в искуплении.       А искупить вину здесь должен не только Эрен Йегер.       Поэтому он продолжает.       – Не вы ли взваливали на его плечи решения, неподъемные для сильных мира сего, а не просто для мальчишки? Не вы ли заставляли решаться на бой, ставя на кон жизни товарищей и умело манипулируя этим маленьким чудовищем, что взращивали? Не вы ли говорили: «Так ты платишь нам за доверие? Так ценишь отданные тебе жизни?» Никто из вас не знал и не хотел знать, что у него внутри.       Они вздрагивают, сгибаясь от мучительной боли и осознания, какой вред причиняли лишь словами.       – Мы были на войне, – подает голос старший, и он знал и был готов к такому ответу. – На войне все жертвуют собственной волей и чувствами.       Капитан Леви, проносится у него в голове. Но он отмахивается, приближаясь к кульминации.       – Как малодушно. Никто из вас поистине никогда не задумывался о том, каково растить в себе монстра; каково это – чувствовать ежедневно, ежечасно, что тебя боятся и ненавидят, но вместе с тем возвеличивают едва ли не в роли Бога. Никто. Вам это было и не нужно; вы совершали поступки, свято веря в то, что он должен и обязан решить эти проблемы, раз обладает такой силой. Я знаю вас: по правде, вы и не хотели бы испытать это на самих себе. А он принял эту ношу и нес ее, даже не зная, что таковым был его путь.       Он улыбается, ощущая, как тот, другой, терзает себя остатками сильной боли. К каждому из этих мальчишек он всегда испытывал почти отеческие чувства, в том виде, в каком способен: быть может, это не исчезнувшее за тысячелетие ощущение несправедливости и желания защитить принадлежало ему самому, настоящему, тому, кого тысячи лет назад обрекли на повторяющийся раз за разом жизненный цикл. Быть может, он никогда и не хотел быть тем, от кого зависел новый виток в судьбе мира, но…       Все это уже неважно. Остатки человеческого в нем тлели лишь до тех пор, пока те, другие, прощались с жизнью, а потом он становился тем, кем был рожден: началом и концом этого мира. Может, он и помнил, как зарождалось солнце, но также знал, что, покуда он жив, оно не погаснет.       – В тот час, когда Эрен возненавидел себя за то, кем стал, – вновь продолжает он, – я был тем, кто спас его. Он сделал то, что был должен. За это я дарую ему покой.       Он вздыхает, почти готовясь к последним мгновениям ритуала, но… ощущает, что что-то не так. Тот, другой, все еще вопит внутри, заставляя растерянно хмуриться, когда Армин делает шаг вперед.       – Ты лжешь.       Слова звучат, словно пощечина. Он знает их, знает все, что они должны сказать и сделать, он видел это сотни и тысячи раз, но каждый из них делает шаг вперед, и впервые за все это время все идет не так.       – Ты лжешь, – настойчиво повторяет Армин, наконец выходя из тумана, но найдя в нем другой ориентир.       – Ты называешь себя мессией, почти Богом и Дьяволом, но кто дал тебе право распоряжаться чужой жизнью? – капитан Леви также делает шаг вперед.       – Ты веришь, что то, что ты делаешь, единственный выход, но единственно ли он верный? – выкрикивает Жан.       – Ты складно говоришь, но опускаешь одну важную деталь, – с ухмылкой добавляет Конни.       – Ты относишься к Эрену, как к оболочке, но он – причина, по которой ты жив, а не следствие, – сквозь слезы всхлипывает Саша.       – И ты ни черта не знаешь, что мы на самом деле чувствуем по отношению к нему, – ставит точку Ханджи.       Он в неверии отступает назад.       Армин Арлерт. Леви Аккерман. Жан Кирштайн. Конни Спрингер. Саша Браус. Ханджи Зое.       Имена проносятся в голове дрожью, словно короткий импульс, но он не верит, не понимает, как это возможно.       Тот, другой, вскидывает голову, и он видит, как она подходит ближе и замирает.       – Эрен скрывал от нас правду, чтобы защитить от тебя.       ГРОХОТ.       Ее имя… ее имя…       – Микаса, – Эрен поднимает взор, чтобы всего на мгновение увидеть их, и блеск в его глазах дает им возможность вдохнуть полной грудью. Мгновение – большего он не позволяет, вновь беря контроль и уже с твердостью душа того, другого, в границах разума.       Он вновь приходит в себя. Все закончено. Это ничего не значит. Он выполнит свою миссию, а после вновь исчезнет на сотню лет, прежде чем запустить колесо судьбы вновь, уже с новыми лицами, новыми людьми, но теми же чувствами.       Он делает шаг назад. Что-то внутри отзывается на надрывное:       – ЭРЕН!       Но Эрена никогда не существовало.