Ночное откровение

Аль-Хайтам поклялся: однажды он выселит Кавеха к чертовой матери. Его вечная экспрессивность и скверный характер доведет скоро секретаря до ручки. И это он еще ничего не говорил о постоянном шуме всю ночь, когда архитектор занят своими проектами. И желание выставить блондина усилилось многократно, когда в районе трех ночи на спящего Хайтама со всего размаху прилетела чья-то туша. Тот аж подскочил, вздрагивая всем телом и уже готовясь ударить вломившегося в дом человека, но остановил себя, увидев перед собой знакомую блондинистую челку и алые глаза. Сияющие глаза. Пьяные глаза. Едва заметный в темноте румянец на чужих щеках и резкий запах перегара выдавали парня с головой. — Кавех, ты что, мать твою, творишь? Совсем мозг пропил? — Хайтам прав, это уже чересчур. Сожитель мог пошуметь где-то в другой комнате, устроить беспорядок (да даже в трезвом состоянии), но еще ни разу он не прыгал посреди ночи на спящего хозяина дома. Может, понимал, что его могут выселить к чертовой матери отсюда? Тогда почему не понимал это сейчас? Но аль-Хайтама словно не слышат, по крайней мере на вопрос не ответили. — Поцелуй меня, — Кавех выглядел серьезным. Только вот сама ситуация была какая-то странная и несерьезная. Единственное, как Хайтам мог на это отреагировать, пытаясь понять, это он еще спит или это пьяный краткосрочный бред архитектора, это похлопать глазами, удивленно смотря на того. — Поцелуй меня, — нет, видимо, это все же были не галлюцинации. Хайтам даже не знал, рад он тому, что у него нет психического расстройства, или в непонятках от происходящей ситуации. — Кавех, иди спать, и мне не мешай, — на, казалось бы, такие очевидные слова, блондин разочарованно вздохнул и опустил голову. — Почему ты не можешь выполнить хотя бы одну мою просьбу? Почему мне приходится тебя чуть ли не слезно умолять, чтобы ты что-то сделал для меня. Неужели это так трудно? — вообще аль-Хайтам вроде привык к пьяным тирадам сожителя, но сейчас это принимало несколько странные обороты, к которым секретарь не был готов и вряд ли терминал Акаши мог бы такое просчитать. В данный момент аль-Хайтам понимал одну вещь: Кавех не заткнется. Не заткнется либо пока не устанет и не отрубится, либо пока алкоголь не выветрится. Хотя не факт, что это сработает — Кавех и в трезвом состоянии своими тирадами может до ручки довести. Либо оставался последний, наверное, в данной ситуации самый рабочий, но, в общем, самый сомнительный способ — сделать то, что он просит. Впрочем, выбирать не приходится. Для того, чтобы наконец заткнуть соседа, младший довольно часто использовал «насильственные» методы: уходил, закрывал дверь, отворачивался, надевал наушники. Это работало: Кавех замолкал. Но это никогда не было решением проблемы. Оба оставались недовольны. Один из-за того, что его отвлекли, другой из-за подобного обращения. Интересно, он вспомнит об этом завтра? Перестав слушать пьяную речь еще в самом начале, аль-Хайтам мягко обхватил чужие щеки и притянул его лицо к себе, смотря в глаза. Удивительно, но Кавех резко смолк на полуслове, неотрывно смотря в ответ. Но аль-Хайтам видел в алых глазах пляшущих чертей, что хотели большего: коснуться чужих губ, обнять за шею, зарыться пальцами в волосы, прикрывая глаза и тихо-тихо мыча. И самое страшное, что в этих глазах он видел отражение своих, что говорили то же самое. Он пожалеет в обоих случаях: сдастся он этим чертям или нет. Но за эти несколько лет, что они живут вместе, Кавех натолкнул Хайтама на простую мысль, на которую он никогда бы не согласился осознанно — он и не соглашался, но сейчас эта идея могла оправдать их действия: делайте то, что считаете нужным, а последствия — это проблемы будущих вас. Чуть подавшись вперед, Хайтам аккуратно коснулся чужих губ. Именно коснулся, не поцеловал. Губы Кавеха несколько покусанные от постоянной нервотрепки, что ему зачастую устраивали заказчики, но тем не менее безмерно мягкие и нежные с привкусом красного вина и вишни от бальзама, которым Кавех часто мазал растрескавшиеся и погрызенные губы. От него пахло резким перегаром, но даже за этой «шторой» аль-Хайтам чувствовал слабый, даже едва уловимый, запах графита, бумаги, туши для бумаги, кофе и его любимого парфюма из падисар. Быть может, сейчас физически эти запахи невозможно было уловить, но они настолько впечатались в память, что он мог почувствовать это смешение в любой ситуации. Первым сдался Кавех — подавшись вперед и прижавшись плотнее, своими тонкими длинными пальцами блондин зарылся в пепельные волосы и, прикрыв глаза, все также нежно поцеловал парня. Вторая рука мягко сползла на шею, чуть ее поглаживая. Хайтам же одной рукой приобнял сожителя за талию, притягивая ближе к себе и тем самым заставляя сесть к нему на бедра и обвить его талию ногами, а вторую положил старшему на щеку, большим пальцем чуть поглаживая чужую скулу, отчего тот тихо полупромычал-полупростонал. В этот поцелуй не было вложено ни одной мысли, в голове летало перекати-поле, но Кавех прижимался так, словно это было его последним спасением, а Хайтам обнимал его так, словно боялся, что, если он отпустит, тот рассыплется в пыль или исчезнет. Чуть осмелев или, видимо, буквально опьянев через этот поцелуй, секретарь стал покусывать губы сожителя, выбивая у него из легких воздух. Чуть отстранившись, архитектор взглянул парню в глаза и, обняв его за шею, уткнулся носом в ключицу, пряча лицо где-то в плече. Аль-Хайтам, помедлив, поцеловал его в висок, а уже через пару секунд услышал тихое размеренное сопение. Видимо, все же план просто дождаться, когда он отрубится, имел шанс на успех. Положив поудобнее на себя спящего сожителя, Хайтам укрыл его вместе с собой одеялом, обнимая за плечи, пока тот спокойно спал на его груди, обнимая хозяина кровати и чуть улыбаясь во сне. Они не сказали друг другу ни слова за это время, и, кажется, завтра их ждет долгий диалог и попытки разобраться друг в друге. Но это будет завтра. Это проблемы и прелести будущих их. Аль-Хайтам поклялся: однажды он выселит Кавеха к чертовой матери. Но, смотря на светлое расслабленное лицо, ощущая размеренное дыхание на своей коже и вдыхая приятный запах от блондинистых волос, он надеялся, что это «однажды» не случится никогда или хотя бы как можно позже.