19980504
Хёнсок вызывает во мне неприятные чувства. Его попытки защищать родителей, оцениваются мной, как гадкий, подлый поступок.
Я никогда не воспринимала свой день рождения, как особенный день, ведь его всегда портила мама, но теперь Хёнсок окончательно уничтожил во мне любые мысли по поводу того, что это здорово — получать, иногда, неплохие подарки от родни. В этом году подарков не было.
Мне не нравится, как все сумбурно выглядит. Постараюсь сказать коротко и ясно: отец приехал к нам поздно вечером, чтобы сообщить: они с мамой договорились о том, чтобы я жила у него до выпуска из школы. Мне придется бросить все дела и планы в Сеуле, чтобы жить в городке под Ансаном.
И без этого моя жизнь
была переполнена чудовищным хаосом, и я его предпочла терпеть, но когда мои планы срываются — я не чувствую преград перед разрушением. Давно забытое нечто между ребрами, что я всеми силами забивала досками, — прорвалось, как хлипкая столетняя дамба.
Мне просто хочется.
Избавиться.
От себя чувств.
Я не знаю, что случилось с Хёнсоком тогда. Он видел и понимал, что я думаю по этому поводу, но он не промолчал, хотя должен был сидеть и смотреть. Просто сидеть и смотреть. Сказал, что это он попросил папу забрать меня. Сказал, что беспокоится за то, что со мной происходит. Сказал, что там мне будет лучше. Сказал, что мама была права, когда сказала, что я не в порядке.
Это вы психи.
Мне кажется, что это последние секунды, когда я позволила себе чувствовать что-то к людям. Даже если это — ненависть.
В комнате перегорела лампа. Не хочу разговаривать с кем-то или выходить из комнаты. Я решила дождаться, пока папа уедет, а мама с Хёнсоком лягут спать. Использую фонарик, чтобы писать здесь. Перед сном, наконец, дочитаю книгу, о которой писала как-то. Харуки Мураками: «Мой любимый Sputnik». Интересно, а в по-настоящему можно исчезнуть также, как Сумирэ. Не выходя куда-то, — пропасть. Это было бы полезной способностью. Весьма для меня. Но тогда придется встретить кого-то, как Мюу и улететь на греческий остров. А кто меня станет искать? Неужели, Хёнсок. Тогда я точно не дам кому-либо меня отыскать.
Тем временем, мой рейтинг в классе только-только начинал приобретать приличные очертания. Полагаю, переезд не скажется благополучно на моей успеваемости. Мать будет недовольна. Её эмоции высасывают из меня жизнь. Будет ли лучше, если я больше не услышу ее истерик? А я ведь даже не помню, как отец терпел ее. От такой же отвратительно чувствительный?
Последние десять лет он видит нас раз в год — в день рождения. И с каждым годом я все больше начинаю забывать о том, как мы жили раньше. Когда мы были все вместе, когда папа жил с нами. Я не помню событий, но помню остатки чувств. Они все ещё ноют в тех же местах, где-то в ребрах. Эти следы вырезают в душе неизгладимую дыру, которую не так легко игнорировать, как хотелось бы. За это я и ненавижу свою семью. Они не могут оставлять меня равнодушнойя при всем, безграничном по широте, желании
Мне не нравится вторая вещь: зачем я это все написала. Я не хотела. Но пускай будет. Я не вырываю страницы из хороших тетрадей.
В книге не дочитанны последние 10 страниц. И такое чувство, что Сумирэ никто не найдет. Что она забудется где-то в сумерках и испарится за Луной. Она больше не будет чувствовать всю ту пустоту, не будет чувствовать фальшь вокруг. Оставит жизнь позади, но не умрет. Не останется даже и тела. И К. тоже забудет ее. Мюу продолжит притворяться, что все должно быть именно так. Будто бы ее не было. И вся ее жизнь была набором из букв в ее прозе. Как будто Сумирэ останется жить на бумаге, которая изгниет через пару десятков лет. Изгниет ли эта тетрадь спустя годы?
Тогда, есть ли смысл в моем существовании?
