Kami

      Кончик перьевого паркера замирает над прямоугольной системой координат, когда в комнате с поскрипывающим по деревянному полу шарканьем раздается подозрительное лязгание. Посторонний шум погруженный в материалы с мест преступлений Феликс распознает случайно, в промежутке между проигрываемыми композициями, растекающимися по венам, как самое действенное успокоительное, что-то принудительно обрывает скрупулезный анализ и тянет обернуться назад. Руководимый затаенной тревогой, немедля он разворачивается, с опаской мельтешит взглядом по сторонам, но весомого значения послышавшемуся не придает, полагая в силу непреклонного скептицизма, что ему могло и почудиться.       Возложить вину на взыгравшее ненастье, в одно мгновение погасившее искристое солнце, заключив округу во мглу, — разумное заключение, приводит к оному сгладившееся чувство обеспокоенности.       Потупив рассредоточившийся взгляд и обнаружив в некоторых подсчетах мелкие, но досаждающие ошибки, Феликс шумно вздыхает. Разочарованный собственной рассеянностью и херовой, на самом-то деле, продуктивностью за этот день, с обидой плотно сжимает обескровленные губы и с нажимом раздраженно перечеркивает густыми чернилами формулы одну за другой. Уходит в исследовательскую работу по криминалистике с головой, не замечая, будучи чересчур вовлеченным в материалы, как сбоку от него, с подставки на полке школьных наград, самостоятельно опрокидывается бейсбольный мяч и тихо закатывается под кровать.       Грохочет ярый гром, оглушающей лавиной кроет окутанный гудроновой тьмой пригород. На озарившиеся пурпуром стены размашисто ложатся худощавые тени от скребущих по стеклам ветвей.       Молния тухнет.       Из рассеянного настольным торшером мрака, воцарившегося за спиной беззаветно вчитывающегося Феликса, появляется мертвенно-бледная рука. Костлявые пальцы с длинными черными ногтями ложатся ему на плечо, несильно сжимают, подминая вязаную пряжу домашнего кардигана. Поначалу и вовсе мерещатся чем-то неявным и фантомным, до тех пор, пока пронзающее током прикосновение к оголенным участкам кожи о присутствии потустороннего уже не предупреждает, а вынуждает судорожно дернуться, при явственном давлении на шею, стесняющем дыхание, в бесконтрольном испуге смахнуть аэрпод из уха и краем глаза, возле собственного отражения в окне, обнаружить монументальный силуэт.       Прытко заходится в груди давно заледеневшее сердце, встрепенувшийся Феликс оборачивается, с безумным биением оглядывает комнату, где позади никого.       Быть может, это он?       По спине пробегает липкий холод, аккумулируя подкожно дрожь. Гуляющий между домов, свирепый ветер воем сотрясает ставни, грозится выбить стекла, внутри учинить такой же беспредел.       На фоне мрачного полотна бушующего урагана мало-мальски, с щепоткой неискоренимого предубеждения, для себя Феликс выносит вердикт, что в спальне один. За стеной с входной дверью, мимо которой по коридору обычно раздаются шаги родителей, за которой слышен привычный серый шум, также тихо. Никого.       «Должно быть, вновь почудилось из-за ветра», — уверяет себя отчего-то насильно, пробирающее колкостью тепло вечно холодных ладоней и пальцев с синюшными лунулами ногтей игнорирует.       Проделав контрольную проверку, въедливо мазнув по каждому углу комнаты, дабы удостовериться, что здесь он точно один, возвращается к чертежу и пытается сконцентрировать утерянное внимание на подсчетах. Воспроизводить плейлист с избранными композициями не решается, в дальнейшее сопровождение требующей предельной концентрации работе выбирает звуки неумолкаемого ненастья.       На сердце, как и за окном, беспокойно. Пальцы одной руки отбивают скорую барабанную дробь, пока другой — хаотично вертят паркер. Перед глазами, на белоснежных листах, размываются густые чернила, деформируются в нечитабельные пятна, кажется, вот-вот с ума сведут.       В мыслях покоя также нет.       Сам того не осознавая, Феликс ожидает необычного гостя.       Хозяин же должен объявиться?       Гостя, которого не приглашал.       Раскаленными угольками уже вовсю начинает играть на кончиках пальцев волнующее предчувствие. Взращивает Феликс жгучую смесь надежды и опасения, что посторонний в комнате шум вполне себе мог оказаться предвестником появления владельца чудаковатой тетради, которую вчера праздного интереса ради он подобрал у стен университета, а придя домой, прочитав от и до, не упуская ни единой строки, с незамысловатостью пускового интереса попрощался быстро — страшно усомнившись в адекватности составителя, как и его продумавшей каждую деталь гениальности, веющей чем-то трансцендентным, чем-то не игру и не ту самую праздность облицовывающим.       По неизъяснимому соображению себя продолжает настойчиво убеждать: родители в комнату без стука не заходят, да и отец еще нескоро вернется домой, работая над поимкой серийного убийцы, держащего столицу, вот уже десять лет, в сокрушительном страхе.       После усмирения патологической жажды к убиению преступник оставляет людские тела изуродованными многочисленными следами подобию звериных когтей, с разорванным горлом и обескровленными нацело — все три или четыре литра крови. За почерк изощренных убийств животного и кровожадного характера его прозвали Ругару, причисляя к мистическому прообразу антропоморфного существа, способного выгодно обретать облик не просто обычного человека, а любого, кого коснется.       В корейском обществе неспокойно и, пожалуй, по-настоящему идиотически: вспыхнувшие вирусной эпидемией легенды рисуют убийцу меняющим облик чудовищем, в то время как далекие от реальности, в такой же степени, как далекие и умом, представляют того невообразимо притягательным мужчиной, завлекающим жертв, из числа которых чаще всего молодые девушки и юноши, не прилагающим на то особых усилий, в момент жуткой истины обличающим огромную звериную пасть, что позволяет питаться свежей плотью с привилегиями хищника.       Не обходится дело без средств массовой информации. Весомую лепту вносят подстрекатели, любители тру крайма, параноидальные обыватели газетных прилавков и фанатичные пользователи интернета, омрачающие и без того не увеселяющие его просторы мифологическими статьями, дабы подбросить дров в костер страха мнительного населения. Нагнетают ужас несмехотворных масштабов, сеют жуткую панику, не забывая призывать — забавы то ли ради, то ли полной серьезности преследуя мотив, — скупать талисманы-обереги и непременно обращаться к шаманам, наверное, единственным, кому выгода со всей этой дьявольщины в карман золотом идет.       Сеул охвачен небывалым ранее антуражем средневековья, в котором люди боятся выходить из домов после полуночи, а еще доверять знакомым и даже близким.       Нестерпимо и больно, прозаичная случайность или злосчастная судьба так распорядилась, у Феликса, к огорчению, как и у многих других, с орудующим убийцей личные счеты. Отнюдь не раз, являясь прилежным студентом юридического факультета Сеульского национального университета, он просился к отцу в группу по поимке серийного убийцы, чтобы вместе расследовать дело и выйти на его кровавый след. Отец — заместитель начальника Сеульской полиции — категорически против, и этим перманентно ранит небьющееся сердце сына сильнее, испытывает пылкий нрав и наперекор своему стойкому убеждению, что так делает лучше, придвигает того к бесконечным поискам истины.       Все ближе с каждым отказом.       Так просто Феликс сдаваться не намерен. Упорностью и настырностью весь в отца, а отмщение для достижения заветной цели — его ядерное топливо в неиссякаемых столпах без радиационных формоизменений. Пусть ради мести проклятую землю с пролитой зверем кровью усыпет радиоактивный пепел, пусть наступит термоядерная зима, ради нее он сотрет существование омерзительного отброса, как лишний элемент системы.       Все ради него.       Из-за неудобства положения, просидев за работой несколько часов без мала неподвижно, Феликс подает похожие на то признаки жизни: вяло елозит по стулу, корчится в непримиримом чувстве тупой тяжести, заколотившей онемением поясницу, вытягивается в позвоночнике с поднятыми руками вверх, между тем прислушивается, как с нижнего этажа доносятся грохот и едва различимые монотонные голоса. Мать, судя по звукам отодвигаемых с выученной им от и до периодичностью обеденных стульев, моет полы, а сестра смотрит новости, наверняка, интересуясь, не убил ли Ругару сегодня кого-то еще.       Если приложить усилие, чтобы прислушаться, в доме слышен каждый шаг. С острым слухом такого, как Феликс.       Семья Ли — юные, по меркам условно бессмертного исчисления, вампиры, которые не убивают людей, а питаются исключительно донорской кровью, и только по выходным, как сегодня, позволяют себе на ужин сырую мраморную говядину. Не отказывают в полноценном насыщении внутреннему кровожадному существу, обожающему вонзать острые клыки в нежную плоть с сочащейся кровью, пытать с неистовством, как выверено те, не уступая лезвиям наточенных ножей, рвут податливые мышечные волокна.       Меры такие необходимы, чтобы не сорваться, но и озвереть, в буквальном смысле, окончательно Ли себе не позволяют, отторгают охоту за живой дичью, опасаясь, что это может уничтожить все возведенные годами, человеческие уставы в себе.       Вампирами в этом мире не становятся, ими рождаются, и умирать они могут, умирать не без внешнего вмешательства — насильно, но с выбором: как зверь от руки охотника или как достойно проживший парочку столетий человек. А может и не парочку — больше, как повезет.       Невзирая на оцепившую сознание смуту, горько отравляющий ее концентрат, восполняющий дополна уязвимое сосредоточие мыслей, Феликс возвращается к начерченной схеме обстановки на месте преступления. Письменный стол, за которым им проводится большая часть студенческой жизни, стоит практически вплотную к панорамному окну, занимающему одну из стен просторной спальни. Рядом с настольным торшером, куда неизменно и переодически обращается опустошенный болью взгляд, в рамку из ясеня бережно вложена сакраментальная фотография. На ней, позади выпускников в темно-синих мантиях, нежный океан цветущих деревьев вишни, на ней в глазах-полумесяцах, улыбающихся и живых, взирающих с вырванной у вечности стороны, теплится счастливое будущее, рисуемое чутко оберегаемой двумя сердцами связью между вампиром и человеком.       Любящее сердце одного из них биться перестало, сначала истощив, а спустя годы восполнив другое, обреченное неприкаянным скитанием по юдоли одиночества, требующей возмездия расправой. Трагически оборванная жизнь оставила в груди саднящую рану, но вместе с тем, раз за разом, из крупиц зреющего отчаяния конструирует личный алтарь отмщения, на который Феликс готов возложить все без остатка, только бы приглушить непрестанную боль.       По весне, с первыми проблесками амарантовых оттенков зацветшей вишни, спустя год после трагедии, сердце волочащего то за собой в поисках судной истины, не выдержав разлуки, биться также перестало.       И на этом, пожалуй, был бы их трагичный конец, не будь Феликс вампиром.       Густые капли дождя неумолимо текут по стеклам, алыми вспышками сопровождается гром с отдаленным рокотом. Коттеджный район укутан непроглядным туманом, застлавшим обыденный для созерцателя прекрасного вида пейзаж. Внутренний ухоженный сад возведенного им с отцом дворика, где они строили каменный фонтан и рыли искусственный пруд, а также где Феликс сажал потккот с любовью всей своей жизни, провалился в оцепившие дом аспидные клубы.       За грудиной непокидающим зудом расползается горюющая тоска — самое место ей в небьющемся сердце. Страшно пристрастился Феликс, сам того не замечая, поджигать бесчисленное множество дорожек, кровавым огнем ведущих к его и без того не тушимому горю, лишь бы возвращаться к нему. Привык растворяться в печальной реминисценции, глядя на цветущее по весне розовое дерево, уже высокое и большое, широко раскинувшее ажурные кроны и с ветром приветственно стучащее ему в окно. Точно напоминая, что самый дорогой сердцу человек по-прежнему рядом, оберегает на расстоянии, а возмездие когда-нибудь обязательно свершится. Просто нужно подождать, не отпуская выскальзывающих поводьев перечеркнувшей жизнь цели.       Непременно, волей из пепла возрожденный, он добьется своего, даже если это будет стоить ему собственной жизни. И жизней других.       Остался один год магистратуры, и Феликс, вопреки всем запретам отца, будет работать в полиции. Возглавит собственную группу, станет пытливым детективом, карая отпетых преступников, роя под ублюдков так, что зубами вырывать станет худшие условия их наказания и продление срока пребывания в ожесточенном заключении.       Нужно стараться дьявольски. Феликс на это способен, как никто другой.       Какофонию тревожащих мыслей нарушает гул разверзающего небосвод грома. Избавляя от вязкой трясины непреходящего траура, внутренний монолог прерывается. Как по щелчку возвращающийся к тригонометрическим функциям Феликс промаргивает подступившую пелену рассеянности. Методы кодирования, наброски здания, отпечатки пальцев и схемы установления примененного орудия убийства начинают двоиться. Электронные часы, стоящие на столе напротив еще одной фотографии, показывают: «3:41». Красные цифры отражаются на стеклянной поверхности рамки, за которой запечатлен момент поступления в Сеульский национальный университет. Там дорогой сердцу человек обнимает за плечи, любовно заглядывает ему в опущенные глаза, когда он норовил их скрыть маленьким букетом из синих анемонов. Искреннюю, души познавшей счастье улыбку упрятать все же удалось. Глядя на это, проливая немые слезы, Феликс жалеет досадно и мучительно, казалось бы, понапрасну, о незначительном, как думалось в моменте — порыв эмоций тому виной, юношеское стеснение или привитая натурой робость, — но значительном сейчас. У нынешнего себя им была отобрана возможность любоваться подаренными судьбой, отрадными мгновениями. Их на пальцах руки сосчитать можно, их страшно мало.       Взглянуть бы счастливому себе в глаза.       — Ты всегда гордился мной. Прости, что о тебе не забываю. Я тоже тебя люблю. До сих пор. Бесконечно и трепетно. Знаю, ты не хотел бы отмщения и, наверняка, злишься на меня, но я должен.       Утрата отнимает многое, бесхитростно, жутко и просто, — желание жить, как прежде, двигаться дальше, встречать рассветы и закаты пугающего жестокостью мира, в котором больше нет родного человека, предпринимать какие-либо попытки, чтобы склеить по трещинам, во что-то единому подобию себя собрать. Не живет Феликс относительно давно — просто существует, не замечая, как с каждым годом тело медленно, но верно прекращает исправно функционировать, прорастающим изнутри льдом покрывается, преобразуясь в каменную статую, которой через десятки лет будут чужды холод и жар, биение и трепет, слезы и смех, сочувствие и ненависть. Превращается в коротающего бренное существование живого мертвеца. И может так свой век закончит?       За окном проливной ливень.       Пора бы отложить дело и развеять ураган души. Больно, устало и голодно. Вампиры, как и люди, обременены тем, что простые смертные называют отдыхом для восполнения сил.       Уговаривая себя прерваться, утомленный и сдающийся под гнетом отголосков пережитого, с характерным увесистым шлепком Феликс захлопывает громадную папку, напичканную нарисованными им от руки чертежами мест преступлений, объемными заметками под каждым убийством, торчащими цветными стикерами, на которых печатными буквами продублированы трудные к запоминанию термины и иностранные слова, наконец отодвигает в сторону. К себе подтягивает лист с планом, собираясь вычеркнуть из списка выполненные дела, разминаемой в запястье рукой рассекает воздух… И замирает, охваченный враз парализовавшим все тело онемением.       Нужной строки коснуться паркером уже не удастся, уже не сегодня.       Раздавшийся гром пробирает сквозь сердце, мерзким содроганием обволакивает ребра и позвонки, в начисто опустевшую от мыслей голову закрадывается стремительно, там шествует резонансом.       Схлестываются трескучие разряды в электрическом соперничестве, просачиваются пульсирующими вспышками через бурое полотно туч и на нем рисуют осыпающийся искрами взрыв воочию — прямиком перед обесточенными, с все еще влажными от слез ресницами глазами, отражаясь где-то на дне их темных зрачков.       За стеклом из туманной гущи показываются усыпанные розовыми соцветиями ветви, гневно припечатываемые ветром и скорбно скребущиеся, словно предупреждая о чем-то роковом.       Перьевая ручка выпадает из застывшей руки.       Ударившись о стеклянную столешницу, та разлетается на части, белоснежный лист с аккуратным витиеватым почерком вероломно заливает чернилами.       — Проклятье! — растормошено реагирует аккурат огнем опаленный Феликс, опрометью вылетая из-за стола, небрежным действием отодвигая стул и слыша, как по деревянному полу широкие ножки проезжают с небывало зломрачным шарканьем, верно становясь третьим, после потустороннего касания и искрового разряда, предвестником беды.       Чернила попадают на бежевый кардиган, безвозвратно портят, благо, лишь с планами лист, впитавший в себя значительную часть, собираются густыми обсидиановыми жемчужинами, непроницаемыми в свете от настольного торшера, который начинает эпизодически мерцать. Не успевает беспечно отвлеченный им Феликс сориентироваться в пространстве, дальнейшие действия предпринять, как слух режет пугающее:       — Ку-ку.       Игривое, но меркло холодное, что-то неподвластное простому уму, вшитое в посторонний голос, обрушивается на потревоженный ум ушатом льда, вместе с тем, телесной близости выдерживая жалкий интервал, обдает кожу ощутимым жаром.       Немым аханьем давится Феликс, не глядя отступает на несколько шагов назад и по наитию валится обратно на стул, замирая с обезумевшими глазами, тут же забывая про искусственные жемчужины, мерцающий торшер и про все на свете: где родился, кем пригодился, на кого зуб заточил, взращивая холимую месть. Как ни странно, пробужденное оживившим его страхом сердце в моменте ухнуло будто отдельно от тела, отбивает по разразившимся тяжестью вискам гулкими ударами откуда-то из-под ног, откуда-то извне.       — Вечерочек добрый? — учтивым, наигранно ласковым тоном повторяет незнакомец, представая перед ним из необъятного ниоткуда, ступая с воздуха на дубовый пол. — Похоже, ты здорово испугался, Енбок.       «Знает даже мое второе имя?», — озадаченно хмурится Феликс, при всей оцепившей оторопи старается дышать равномерно, порционными мелкими глотками, перед собой смотреть бестрепетно, пусть и в кроваво-черной гамме теряется, а еще ужасается тому, как незаметно день перетек в вечер: на часах уже «6:09».       Молчание длится недолго, ознакомительное переглядывание по невообразимой причине оседает на плечах искусственным успокоением, в голосе нет более страха, напротив — испит уверенностью и вполне логичным ожиданием встречи:       — Здравствуй, Бог Смерти.       На вежливое приветствие необычный гость причудливо ведет бровями, не утаивая азартом подкрепленного удивления в их поигрывании.       — Прочитал от корки до корки, да? — глумливо усмехается Божество, скрестив руки на груди, и без особого, по статусу полагаемого приглашения — ах, если бы только смертные научились проявлять должное уважение, — вольготно присаживается на край стола, по виду от обычного человека ничем не отличается, одетый в черную кожу: короткую куртку и плотно сидящие на бедрах брюки, от колен заправленные в ботинки на высокой шнуровке, разве что выглядя во всем этом несколько претенциозно, однако глаза… — Что думаешь, Феликс? — в полумраке смарагдовым огнем зияют отнюдь не человеческие они, выступая бескомпромиссным доказательством того, что повстречал Феликс не что иное, как обольщающую паранормальщину, потому что:       — Красивые, — этим самым глазам говорит не отдающий себе отчета он, не смыслящий, что бредит и что несет, им предаваясь, в них пропадает, без сопротивления захлебывается, утягиваемый вглубь водоворотом магнетического шарма.       Это случилось. Я был прав. Все это что-то да значило, все это…       Алгоритм мыслей обрывается, сманенный взгляд стопорится на пухлых губах необыкновенного гостя, на их пленительной мягкости с коснувшейся ее ненавязчиво киноварью триумфального огонька, когда лениво те тянутся в неоднозначной улыбке.       Поклясться готов Феликс, что их обладатель с поразительной легкостью, не прилагая и жалкого усилия, читает все его мысли.       Не этого ли следовало ожидать, вспоминая о том, почему и зачем в стенах его дома сам Бог Смерти?       Искусно укрощает строптивое сердцебиение Феликс, принимая ситуацию, в которой есть странная вещь и есть нечто, что не человек, но выглядящее так, за ней по праву пришедшее. Руководствуясь рачительно приведенными к порядку мыслями, он заметно мрачнеет, тянется к выдвижному ящику стола. Торчащая на лакированной панели связка ключей звонко брякает, ударяясь при открытии. Феликс достает шариковую ручку, выкручивает стержень и наощупь протыкает им маленькое отверстие под ящиком, вскрывая двойное дно. Вынимает оттуда тетрадь в черном кожаном переплете, с криво накарябанным росчерком серебряных букв «Death Note», кладет себе на колени, перламутрового отлива контуры обводит настороженным изучением, во мнении укрепляясь, что та, увы или к успеху, вчера ему не померещилась, а затем производит протяжный, отягченный далеко не обыденной ситуацией вздох и возвращает внимание экстравагантному незнакомцу.       — Представишься, быть может? — издает бесцветный смешок, спрашивает не просто смело, а показной невозмутимостью своего гостя окидывает, вздернув подбородок вызывающе, в то время как глубоко внутри себя обликом шокирован не без опаски.       Выглядит по всем предположениям древнее могущественное Божество и вправду, как простой человек. Феликс скептичен: неестественно светящиеся глаза можно без многословных рассуждений списать на прогрессирующие и весьма небезопасные способы самовыражения, а накрашенные черным ногти и ярко-алые волосы, по привитому консервативным корейским обществом мнению, на затяжное подростковое бунтарство.       Ну да, умерщвляющему все живое существу жадности до внимания, как подростку, явно не занимать!       Не упущенным остается и то, что в комнате после появления оного царит яблочный, тягуче влекущий в сумасбродство аромат — сладостный, игривый, подстать обворожительному обладателю.       — Я — хозяин этой тетради. Бог Смерти — Рюк, — Божество вежливо склоняет голову в знак их запоздало адекватного приветствия, а затем, с недвусмысленным интересом начинает изучать в ответ — неспешно и дотошно, не упуская подробностей всех мельчайших деталей внешности и того, что вязаный кардиган надет Феликсом на голый торс, удачливо открывает вид на изящные ключицы.       С ума сводит.       — Приятно познакомиться, Рюк. Я ждал тебя, — поразительно бесстрастно продолжает Феликс их знакомство, смотрит в нечеловеческие глаза еще некоторое время, дерзостно и неустрашимо, глядел бы чертову вечность, если бы не взросло напряжение почти что до осязаемой зарницы, пламенно между ними вспыхнувшей и тут же швырнувшей в заживо обжигающий костер.       Разрывает зрительный контакт первым, избавляясь от иллюзорного заключения старательным промаргиванием, насильно себя возвращает к тетради и открывает на странице с правилами владения, которые готов хладнокровно принять, чтобы не менее хладнокровно убить.       — Вот как, — Рюк в задумчивой ухмылке обводит большим пальцем контур своей нижней губы, от пристального исследования изящных и благородных черт собеседника не отрывается. Вблизи они еще привлекательнее, сам Феликс, как рожденная каплями крови Нептуна дриада. — Все это формальности, в мире людей мне нравится, когда меня называют Хенджином.       — Остановимся, пожалуй, на Рюке, — самоуверенно пресекает его Феликс, выказывая всю серьезность твердого намерения. — При условии, что эта тетрадь работает, — нажимом делая акцент на последнем слове, никак испытывает, легким прищуром прослеживает за чужой реакцией. — Ты кореец, что ли? Знаешь ли, не каждый день встретишь Бога Смерти по имени Хенджин.       — Как и Бога Смерти по имени Рюк, — гаденько хихикает Божество, вальяжно, как у себя дома, снимает кожаную куртку и кидает на спинку мягкого кресла, стоящего возле стеклянной стены.       На проделанное действие, расцениваемое хозяином дома, как самый что ни на есть эпатаж, тот угрюмо взирает в упор, немым жестом в кивке указывает на куртку, требуя объяснения.       — У тебя в комнате жарко, — понимает без всяких на то излишеств Рюк. — Чего укутался, как капуста, в кардиган? — пожимает обнаженными плечами, неприкрыто потешаясь, как бы невзначай демонстрируя безрукавку, на которой вздернувший брови Феликс прочитывает: «Better than your ex, hotter than your next». — Может, снимешь?       — Я вижу, ты Божество со своими закидонами, да? — беззлобно насмехается над ним Феликс, между тем откидывается на спинку стула, в силу привычки вертит пальцами стержень от ручки, кажется, даже немного расслабляясь.       Что за чудаковатый Бог Смерти?       — Не меня ли этим пикапить собрался, Рюк? — взирает со спокойной совестью, ухитряется улыбаться одним только многозначительным взглядом.       — По всей видимости, у тебя тоже нихуя не все дома, раз ты так общаешься с Божеством, — поледеневшие глаза пресекают враз настроенность на показательно веселую, пусть и напускную, беспечность, сужаются в тлетворном прищуре, замышляющем одному обладателю ведомый род угрозы.       И это работает. Как и всегда с людьми, геройствовавшими испытать и допросить Бога Смерти, потомить проверкой на познание корейской истории, дабы изобличить обман, а иной раз подозрительно к нему принюхивавшимися и даже бесцеремонно трогавшими за волосы, так и манящими, шелковыми и густыми, в восторженных глазах будто самой кровью напитанными.       Тряхнув головой, Феликс размыкает губы неверяще, пораженный донельзя отпущенной дерзостью, коей сам, конечно же, перед Божеством не грешил. Моргает часто, полагая наивно, что так образ красноволосого демона исчезнет, что, быть может, он просто уснул над исследовательской работой и все это бредовый сон, как плод патологической впечатлительности. Все же, чего только не насмотрелся в криминальным делах, но — нет. Прямо по курсу айсберги, далеко не шельфовые ледники, а властный зов глубокой неизвестности, скрывающей в сердцевинах живой алости цветущее пламя. Взирают они, к предупредительному прискорбию, убийственно, всей обаятельности доброжелательной улыбки вопреки.       Глаза же были… зелеными?       — В таком случае… — неуверенно начинает низринутый в оцепенение Феликс, старательно проглатывает вставший поперек горла ком и не просто ощущает, а превозмогает, что в комнате и вправду становится жарко, и чрезвычайно тесно. — Давай ближе к делу! Повторюсь, эта тетрадь, действительно, работает?       — Раз за разом одни и те же вопросы. Когда люди научатся задавать их правильно? — разочаровано вздыхает Бог Смерти, выглядя себе на уме, так, будто пришел не по тетрадь, а с целью усыпить беспросветную скуку.       — Я пристально наблюдал за тобой, Феликс, — голос его сладок, прошит таинственной аурой пленения, пригвождающим к себе намертво, непостижимым притязанием, для затаившего дыхание слушателя рисуемым с легкостью, между строк неожиданности сравнения, подобием исключительного цветка, дикого и дивного. Растет таковой отнюдь не в заповедниках даже, а у кратера спящего вулкана. К нему подступить тщетно — стоит лишь попытаться, как гигант ревностно пробуждается, жерло стремительно наполняет раскаленная лава, на умерщвленной земле склонов оставляющая после себя толстый слой базальта и пепла.       Незаметно вплетается не вписывающийся в дивную картину горных просторов и аромат душистых яблок, он только извращенно искушающему шарму прислуживает, привлекает отнюдь не на платоническом уровне.       Сквозь нот медвяного нектара проявляется горькая тефра. Так пахнет смерть?       — С той самой секунды, как ты коснулся тетради, как пальцем огладил строку с указанием причины смерти, — Рюк до вкрадчивого шепота понижает виртуозно перебирающую слова интонацию, неподражаемую и травянистым аккордом обволакиваемую для притупленного слуха Феликса, кто сейчас прогуливается где-то не здесь, где-то на луговых полях, все озираясь на запретный плод, на заветный цветок, растущий в жерле спящего вулкана. — Как твое умертвленное сердце забилось чаще на фразе: «Если причина смерти будет написана не позднее, чем за сорок секунд после написания имени, то так оно и случится».       Вопрос отпадает моментально. Феликс беспрекословно убежден, что тетрадь работает. Осиянный тем, что он на несколько шагов ближе к цели, даже не замечает, как в опасной близости Рюк наклоняется над его шеей. Реакция взаимодействия с внешним миром, жалкая до нерасторопности, возвращается на круги своя лишь тогда, когда Божество начинает едва ощутим касанием губ выводить изломанную дорожку по чувствительной коже, дыханием опаляет:       — Но когда ты усомнился в моей силе и хотел оставить мою тетрадь… — Рюк приподнимается, совершает шаг в сторону, беспрепятственно зажимая колени Феликса между своими, упирается ладонью об обитую сукном ручку и над ним, уязвимым, точно молнией пронзенным, оторопело взирающим снизу вверх, грозовой тенью в покатой спине нависает, — я успел немного взгрустнуть, знаешь ли. Даже задуматься больше не возвращаться в мир людей, — слегка отклоняя голову, изучает правильные и утонченные черты лица, двумя пальцами скользит по мягкой щеке неисчерпаемо удивительного создания, жизнь одну не прожившего, а уже рвущегося монстров линчевать.       Неспешно воссоздает дорожку вспыхивающих и тут же гаснущих маленьких искорок перед расфокусированным взором парализовано косящегося на черные ногти Феликса, транслитерируя следы пролитых тем над фотографией слез.       Искусственную досаду изображает Божество, повторяя с точностью до, каким разбитым было в момент окунания в переживаемую из раза в раз утрату миловидное личико, с отпечатком глубокой несмиренности.       — Стоило бы, — выдает колкое замечание Феликс, возвращая себе самообладание не без усилий, наперекор выворачивающим его наизнанку чарам, и отталкивается ногами о пол, отъезжает на стуле подальше от коварной дьявольщины, — но я решил испытать тетрадь. Твоя взяла. Что дальше?       — Имя. Чье имя ты собираешься в нее вписать, м-м? — Бог Смерти кажется донельзя увлеченным в эту маленькую жизнь, хрупко клокочущую за грудиной, имеющую по своему существу яркий оттенок лазури и аромат моря. Не успев отойти, чтобы осмотреть комнату, он вновь оказывается рядом, невыносимо близко, окружая удушливым концентратом сочных яблок. — Случаем не луизианского оборотня в Сеуле?       Пытавшийся выпутаться из хитросплетенного дурмана, избегнуть и спастись, уберечься от исподволь губящей обворожительности, более не в силах ей противостоять. Мнимо безопасное расстояние исчезает в мгновение ока, трансформируется во всеобъятно многократное давление, когда внутри все разом схлестывается киппенно-белыми волнами, на дно утягивает скорбь и там ее погребает. Взамен приносит не привычную боль, а непреоборимой тяги влечение.       Самоуправно тяжелеющие веки опускаются, самозабвенно вдыхает Феликс патокой струящуюся нектарную симфонию. Тянется навстречу ее источнику и тут же замирает. Усыпленной бдительности ли коварство или собственной глупости тьма, осознает запоздало, что и вовсе невменяем, что губы его касаются чужих — самую малость, но и этого оказывается достаточно, тонкая кожа разражается пробирающим плоть жаром, бросающим в пот.       — Преступника, что забрал жизнь моего любимого человека! — отстранившись немедля, вжавшись в спинку стула, роняет Феликс слова наспех, лишь после проделанного осмеливается разнять жмурившиеся веки и наконец выдохнуть, находясь на том самом — мнимо безопасном расстоянии, опять-таки же, неутешительном, но даже так вселяющим толику благодатного успокоения.       Позабавленный Рюк щурит ярко взыгравшей зелени глаза, взглядом обманчиво согревающим оглаживает осунувшиеся черты крохотного, точно уменьшившегося в размерах создания, кто взирает на него теперь иначе, виновато и разбито.       Время будто замирает.       Не прекращая допытливо изучать, угощаемый сладким смятением демон слизывает с губ эфемерный отпечаток их касания губами, резко подается вперед, грубо хватает Феликса за подбородок, сжимает пальцами мягкие, как податливый зефир, тающие от прикосновений щеки и расправляется в спине, во весь рост, заставляя смотреть на себя снизу. Заглядывает в непрекращающимися терзаниями захлебывающуюся душу, ищет ичерпывающий ответ, но находит другое — истинное удовлетворение. На раз-два извлекая для себя искомое, чуть со смеху не прыскает:       — Вот только имени ты не знаешь. Ты вообще ничего не знаешь. Кого наказывать собрался, линчеватель хренов?       Потерявшего дар речи и последние крупицы надежды, что все это происходит не с ним, а с фантомной копией к примеру, где-то в глубоком сне, Феликса удар как обухом по голове настигает.       «Никаких сомнений, Бог Смерти читает даже утаенные мысли. И в жутком кошмаре такое не приснится», — ладонь, спрятанную от постороннего взгляда, сжимает в кулак до выступающих над тыльной стороной сухожилий, из хаоса мыслей пытается лихорадочно вырвать необходимый ответ, но слов для такового не находит, отчаивается, оказавшись в тупике.       — И ты не можешь просто так стать хозяином этой тетради, — с фальшивой печалью заключает Рюк, опускается ближе, пальцы на щеках сжимая сильнее, горячим дыханием опаляя выпяченные в букву «о» губы бантиком. — Для того, чтобы что-то получить, необходимо что-то отдать. Непосильно тебе такое, со свету тебя сживет.       — Этаф ище пфачему? Кхто зживет? — старается задавать вопросы Феликс невозмутимо, претерпевая унизительное положение, и сдается быстро, трепыхнувшись, что есть мочи начинает вырываться, производит попытки одну за другой оттащить приложенным усилием собственных рук за накрепко окольцованное им запястье, ослабить цепкую хватку чужой руки, но только на себя злится, на обреченное злокозненными повторами, чертово безуспешно. Или невозможно — Рюка сила ни в какую не берет. Разумеется, необходимо применять более ответственный подход к рациону, тем более такому незамысловатому, состоящему из плоти и крови.       — Ты вампир, а не человек. Не без спорного моментика, конечно же. К этому мы вернемся позднее, я надеюсь, — как ни в чем не бывало размышляет взаправдашний Бог Смерти, отныне причастный к весьма интересному дельцу. — И хочешь убить ты вампира, а не человека, — выносит беспристрастный вердикт в поневоле и все еще выпяченные губы, прочитав все нужное по выдавшим себя глазам самой разбитой во вселенной души. — Или как там его ныне кличут? Рутата? Рутигу? Ругуру? Мифологическую хрень, в общем. Ты меня понял, — нахмурив брови, пренебрежительно отмахивается свободной рукой. — Так уж вышло, но с вами — кроводурами, другие правила, — ехидно ухмыляется Рюк, треплет белокурую макушку и отстраняется, наконец отпуская из болезненной хватки.       — Обязательно было… вот это?! Потешаться с недосягаемого пьедестала своего величия? А ты сам кто будешь? Скажешь, не мифологическая хрень?! — не успев освободиться, с обидой бросает ему беспомощный и помятый Феликс, выглядя в глазах Божества, как взъерошенный птенец, умилительно принимающийся разминать пальцами щеки, сдвигая аккуратные брови к переносице в порыве мимолетной, но откровенно безграничной жалостливости к себе. — Ты хоть знаешь как это больно?!       Больно ему до такой степени, что от вспыхнувшей злобы хочется дать под зад возомнившему из себя Богу Смерти, какой бы властью тот не был наделен, пусть самим мирозданием коронован.       — Обязательно, — отвечая, бархатисто хохочет кровавое Божество и лыбу во все белоснежные зубы давит. — Хули мне, когда я на троне? Чем мне еще заниматься? За мифологическую хрень я тебя, так и быть, прощаю. Больно сделать не хотел, извини. Иной раз с трудом контролирую свою силу.       — Что для этого нужно сделать, Рюк? Заключить с тобой сделку, это понятно, — рассуждает Феликс, игнорируя чужое маниакальное величие и ему в антитезу снисхождение до извинения перед рабом, пересиливает себя, топчется на обломках собственной гордости и выговаривает сквозь телесный дискомфорт, предварительно постучав зубами, дабы привести челюстные мышцы в тонус, дабы звучать убедительно — готов услышать все: — Какие условия?       — Что-то типа того, — скудно отзывается выказывающий неохотное участие, даже как-то по-человечески ленивый Хенджин, покачивая головой в подтверждение вяло, с внезапно обострившейся жаждой к детализации рассматривает свои черные ногти довольно продолжительное время, а затем, заулыбавшись недобро, метнув лукавый взгляд исподлобья, меняется в лице до страшащей неузнаваемости.       Перед выжидающим худшего Феликсом теперь стоит не прежний богоподобный красавец, а пугающий до чертиков извращенец.       — Тебе необходимо выпить мою кровь, занявшись со мной любовью, — на последних словах, прозвучавших измывающимся тоном, как и следует подстать самому что ни на есть натуральному издевательству — преисподней ядовито-сладкого голоса темной волной, сопровождаемых глумливой ухмылкой и прошествовавших по оглушенному сознанию адресата условия хлесткой пощечиной, жаждавший страшного отмщения Феликс открывает рот ошалело, да настолько потрясенно глубоко внутри себя, что по всем ощущениям нижнюю челюсть обронивший едва ли не к подошвам кожаных сапог Божества.       Готов был услышать все, но не это!       Небывалое негодование наматывает на шею осязаемую цепь. Между Феликсом и Хенджином разливается океан огненного пожара под бдительным надзором чересчур не вписывающейся в ситуацию тишины. Грома не слышно, и дождь будто бы прекратился.       Бледное, хитростно человеческое лицо Бога Смерти отражает не что иное, как вероломство без подмесу, куда бы Феликс с ним не последовал и на что бы не подписался.       Это смертельная петля.       Неестественно зрачки расширяются, оставляя тонкий ореол кроваво-алых радужек: монструозные глаза клеймят неизбежностью череды ошибок, ему сулят роковой шаг в обрыв.       — Но… — только и может, что вымолвить почти беззвучно Феликс, при всем желании поскорее отвлечь чрезвычайно увлекшееся им Божество от зрительного поедания себя.       С ленцой алый демон склоняет голову набок, старается пытливей рассмотреть, будто для себя высечь каждую частицу догораемой души. Оценивающим взглядом с ног до головы петляет по невольно зажавшемуся Феликсу, кто смотреть отныне в упор боится, концентрируется на маячащем сердце чужой серьги, как на маятнике, позволяющем грузным мыслям осесть пылью.       — Так и быть, тебе расскажу. Есть пробная версия на один раз, — разрывает звено пытки Рюк и задумчиво косится на потолок, скользит языком между зубами, с дьявольским ликованием вкушает простую осведомленность, что так позволяет забавляющему его вампиренышу хотя бы вдохнуть.       Правда, ненадолго. Играется с беззащитным созданием, считая секунды, чтобы вновь, на физическом уровне, ощутить хрупкую квинтэссенцию услащающей пугливости сердца, еще вчера нисколько не бьющегося.       — Ты убиваешь с помощью моей тетради одного человека или одно существо, а потом для себя решаешь, что делать дальше. Оставить Тетрадь Смерти другому или продолжить убивать самому. Решать только тебе, Феликс, — с особым аппетитом возвращает свое пристальное внимание обратно, мягко посмеиваясь:       — Имей в виду, записав в нее имя однажды, твоя душа переходит мне, а твое имя я лично запишу в свою особенную тетрадь, когда придет твое время. Итак, откуп таков, солнцеподобный мой.       Феликс тупит взгляд: в черепной коробке неуправляемый хаос, там вздымающийся вихрем, по спирали стремительно вверх, ворох неуловимых мыслей взрывается мрачной хлопушкой, оседает на стенках чернильными кляксами въедливой неотвратимости, отнимая способность говорить.       Все, что у него получается осилить, — жалкое:       — А если…       — Если надумаешь творить возмездие дальше, за несчастье в жизнях других, то трах со мной неизбежен, — бархатистый тихий смех пробирается к бешено заходящемуся сердцу острыми шипами, оплетает лозой, вонзается сталью на поражение, отбирая у качающего органа кровь — внезапно! — жизненно необходимый удар за ударом.       Переставая дышать, Феликс по-настоящему боится шелохнуться и замертво упасть. Впервые в жизни.       Невозмутимое Божество тем временем раскрывает ладонь, выказывая перед ним, застывшим от поразившей безысходности, как отрастают, становясь длинными, ногти. Пальцы теперь выглядят так, словно их окунули в мазут: ногти и две фаланги у каждого угольно черные, должно быть, свидетельствующие о первозданном облике Смерти. Одним из ногтей Рюк бестактно тычет ему в щеку, со смешинками в пленяющем недюжинным обаянием голосе добавляя:       — Ну чего ты приуныл? Я классно трахаюсь, тебе понравится, обещаю. Потом сам будешь бегать за добавкой. Небось и в сталкера моего превратишься, — растягивает уголок его губ острым ногтем, озаряясь бескрайним умилением. — Улыбнись, Ликси. Нам будет незабываемо вдвоем, — мурчащий Хенджин получает в ответ пренебрежительное шипение и громкое: «Ай!», ни на малость не умаляющее потехи:       — Создадим неординарный альянс, ты — линчуешь, я — пожинаю. Как тебе такая идейка?       Феликс враждебно хмурится, питая легкую саднящую боль в оттянутом вверх уголке губ.       — Или все же решишь оставить эту затею? — играя на чувствах, Божество театрально выпячивает нижнюю губу, заглядывает в печальные омуты души человеческой, там губительную смуту сеет, проникая, как мазутный яд, в кристально чистый пруд на умерщвление последних живых обитателей.       — Когда-нибудь кто-то из вас: ты или твой отец, доберется до преступника. Быть может да, — дергает кончиком ногтя за уголок вверх, — быть может и нет, — тут же опускает, оттягивая вниз. — Но что ему с того? Каких-то никчемных пару десятков лет в одиночной камере для такого, как он, станут курортом. А дальше что? Ты, твой отец и он — живы. Условно, конечно, но полагаю месть бессмертного убийцы будет куда страшнее наказания в рамках корейского законодательства.       Последние крупицы терпеливости сгорают под засильем лютой злости. Не выдерживает Феликс и отбивает от себя руку, смотря исподлобья, сжимая челюсти до взыгравших желваков и плотно сомкнувшихся губ. Всем своим естеством проклинает монстра, отобравшего любовь всей его жизни и все, что у него когда-то было.       Под ребрами изничтожающий жар разгорается неистовым костром ненависти и презрения. Из застланных болью глаз сыплются безутешные жемчужины слез, накрывая зардевшие от гнева щеки.       — Школьная любовь? — искусно прочитывает внутреннее стенание Рюк, на себе же не без любопытства испытывает каждую искру переливающихся яростью золотых радужек. — Беззаветная, возвышенная, благоговейная-       — Хватит!       И упавшая на плечи тишина служит куда более многозначительным ответом, утекает вязко в никуда и ударной волной сокрушительного грома разбивается вдребезги.       Освещаемый лазоревыми вспышками Хенджин поднимает со стола фотографию, заглядывает в лицо усопшему, молча изучает некоторое время, а после оглашает:       — Пять лет прошло, а ты все убиваешься мучительной любовью к мертвецу. Какой безнадежный романтик, — качает головой в неодобрении, ритмично щелкает языком по зубам и криво ухмыляется — колким хладнокровием проходится по сжавшемуся Феликсу, вытирающему слезы рукавом, наблюдающему за ним перемежками.       — Я желаю возмездия, — с надломом в голосе объясняет ему Феликс, в ярчайших красках представляя, как того, чей явственный облик успел уловить поневоле, давит многоцентнеровая плита, плющит до крови и лимфы, крошит кости в бесполезный прах. — И ты это знаешь.       Подойдя близко, с неприкрытой враждебностью он выхватывает фотографию из руки Бога Смерти — смерть уже его единожды коснулась, — возвращает на свое место, но опускает рамку лицевой стороной вниз — его любовь не должна видеть, как он подписывает чудовищный договор мести. Уже он с условиями согласен.       — Так называемый Ру-га-ру, Рюк, — выговаривает по слогам Феликс, продолжая более чем сурово. — Начал убивать чаще, а люди слишком ценный ресурс. Что будет с нашим видом, если они, наравне с убийством друг друга, стихийными катаклизмами, эпидемиями и низкой рождаемостью, продолжат умирать от рук таких, неконтролируемых монстров, как он? — убирает назад ниспавшие на лоб пряди, пальцами нервозно зарывается в волосы и колобродит вдоль стен, душевных истязательств смуту лакомя. В конце метаний от бессилия падает на стул, и вовремя, потому что слышит:       — Хуй знает. Мне индифферентно, если честно, — незаинтересованно кидает с завидной беспечностью Хенджин, но острый укор разящего прищура от Феликса ловит моментально, закатывает глаза и снисходительно дополняет: — Ну да, не все монстры, которых корейское общество, впрочем, не зря остерегается, как твоя семья. Похвально-то как, — изображает не ахти восторг, в ладоши апатично хлопает, между тем избегающим взглядом перепрыгивает на вазу, наполненную красными яблоками, укромно запрятавшуюся на журнальном столике в темном углу.       — Так что ты решил, Ликси? — пугающая и одновременно прельщающая нежность вопроса, лишенная всяк предзнаменования, звучит подозрительно, с взывающей к доверию интонацией, плутовской, не иначе.       Заметно возбужден неспособный оторваться от яблок Рюк, на удивление волнуется, невесть что в голове задумывая.       — Рюк! — вынуждает Бога Смерти дернуться собственное имя, покосить взгляд, но с чужим не пересечься — возложивший на колени тетрадь Феликс смотрит вниз, сжимает бледные пальцы на черном кожаном переплете, неосознанно демонстрирует, что так просто отпускать инструмент убийства неготов, при всем том, что беспокойно продевает мизинец в оттянутую петельку кардигана, коряво наматывая на него распустившуюся пряжу, собираясь с силами, чтобы сказать: — Я принимаю твое предложение о… — запинается, терзает искусанные губы, а затем выдавливает с мучением. — Пробной версии.       — Ну, так это замечательно, — восторгается как-то уж совсем безотрадно Хенджин, не удосуживаясь наградить и минимальным вниманием собеседника, а по совместительству и новоиспеченного совладельца тетради. Кровь будоражащие мысли заняты пульсирующим на передовых местах разума Граалем с святящимися яблоками, наливными и пузатыми. — Ах, чуть не забыл. Есть еще кое-что, — всю увлеченность по-прежнему дарит простой стеклянной вазе, между тем почесывает густую бровь кончиком черного ногтя и наконец возвращает покинувшую сосредоточенность.       — И что же? — каждой клеточкой напрягается Феликс, боится услышать очередной подкол или подлянку про «переспать».       Этого он с ним делать не станет, на кону все, расцениваемое, как вечное пребывание во власти Бога Смерти. Подавится.       — Ты отдашь весь запас яблок мне, — преисполненный одухотворением Рюк активно тычет пальцем в сторону вазы, взлетает в воздух и несколько раз переворачивается, верно подтекая к журнальному столику.       — Что ты сказал? — чудится Феликсу, что вопрос был задан на ином языке, а он его явно недопонимает, как и то, чему удивляться паче: проделанному фокусу с полетом или тому, что Бог Смерти, по всей видимости, требует…       — Яблок? Ты можешь питаться людской пищей?       — Не будь жадиной, поделись хотя бы одним! — игнорируя вопрос, учиняет маленький бунт капризное Божество, ногой в зашнурованном до колена ботинке отталкивается о воздух и, оказавшись совсем близко, приземляется в кресло возле столика. Окончательного вердикта выжидает с видом сугубо деловым, с превинтивно вздернутой бровью, буквально обезоруживая Феликса ударом поражения: такое, тоже, во сне не приснится. Пожалуй, никогда.       — Забирай хоть все… — не успевает тот договорить, как Рюк вскакивает с места, раскрытой ладонью проводит над яблоками, принося в сторону подставленного лица пленительный аромат. Есть не спешит, то ли любуется, то ли испытывает себя предвосхищением трапезы, и лишь после специфического действа накидывается на румяные фрукты. Поглощает их с жадностью такой, что застывший наблюдатель нервно дергает тем самым, немного саднящим уголком губ.       — Вот за это можно и душу продать, знаешь ли, — ублажаемый земными плодами Рюк слизывает сладкий сок с угольно-темных пальцев, запрокидывает голову лицом к потолку и отправляет маленькое алое яблоко целиком себе в рот, оставляя только плодоножку, зажатую между ногтями большого и указательного пальцев. — Адская вкуснотища, — уплетает за обе щеки, от всепоглотившего удовольствия морщится и головой из стороны в сторону качает. — А как бодрит!       — И это у меня-то нихуя не все дома? — порционно хохочет Феликс, неспособный ни на малость оторваться от сверхъестественного представления, в котором по воздуху проплывает Бог Смерти, будучи находящимся в яблочном экстазе, конвульсивно дергающим ногами с болтающимися шнурками. — Чем ты еще питаешься, Рюк? Кроме яблок и душ.       — Ничем. К великому прискорбию. Богов Смерти не насыщает людская еда, просто я довольно молодое Божество. Не сравнить с теми, что покрылись пылью и сажей, сгорбленно насиживая костлявые задницы в загробном мире, — раздается надломанный хруст, самый счастливый на планете Хенджин вгрызается в мякоть, громко мыча на всю комнату, как довольный теленок.       — Тише ты! — приструнивает его забивший тревогу Феликс, в соответствующем жесте прикладывает указательный палец к губам. — Нас могут услышать.       Кажется, об этом он подумал только сейчас.       А, ой…       — Тебя да, а вот меня — нет. Что и услышат твои предки, так это то, что их сын совсем рассудком поехал, говорит сам с собой. Меня не видно и не слышно, Феликс, — самодовольно оглашает Божество и сок из раздавленного пальцами яблока испивает так, что тот течет по его подбородку и широкой мускулистой шее.       — А еще позже не мог сказать? — огрызается переваривающий информацию Феликс, в то же время внимание задерживает на поблескивающих капельках, скользящих по отчего-то излишне его волнующему изгибу чужой шеи.       И потухает, заканчивается незаметно для себя, как снотворного выверенную дозу однократно пригубил.       Тяжелеет голова, в горле сохнет, обволакивает сознание вязкая пелена, размывая все окружение, обращая то в беспочвенное и зряшное. Учуивая неладное — что-то отзывающееся в собственной крови фатальным и пугающим, себя насильственно отскабливает он от сверх всякого вероятия образа, в чувства смачным шлепком по щеке приводит, чтобы повадно не было.       Влюбиться вот так просто? Возжелать?       Непростительно.       — Какое это имеет значение? — Рюк делает вид, что взаправду призадумывается, пока выковыривает острым ногтем кусочек из зубного промежутка, но абие меняется в лице до настораживающей затейливости:       — Хотел меня своим родителям представить, Фелбок? Так понравился тебе?       — Ах, ты невыносим, Хенджин. Нет! — в категоричном протесте размахивает руками Феликс, шаг назад в богоотступничестве, поразительно дословном, делает, накрывая запылавшие румянцем щеки ладонями.       Назвать Бога Смерти Хенджином, а не Рюком было сродни признанию в испытываемой симпатии — говоря «на людском».       — И ты! Ты хотел назвать меня Енбоком. Не прикидывайся, что не знаешь, как читается мое имя, ты уже его произносил!       — Фелбок, внимай, если наидрожайшие родственнички коснутся Тетради Смерти, то знаешь… Всегда можем организовать, — поощрительно подмигивает Хенджин, вспыхнувшей буйным азартом фантазии не отказывает, мечтательно прикусывая верхнюю губу. Такую сцену он бы отыграл с превеликим удовольствием: Ками в кругу вампиров, урвав себе на семейный ужин в качестве изысканного лакомства аппетитную, исключительной редкости душу. — Фееричненько получится.       — Зачем ты оставил тетрадь в парке возле моего университета? — отвлекая поплывший рассудок и неумаляющее прыткости сердце, Феликс сосредоточенно разглядывает брюки Божества, подбираясь к ремню, усердно стопорясь на цепочке с серебренными декоративными вставками и ключом.       — Я обронил ее случайно, — уклончивой интонацией проговаривает Рюк и косточки в ладонь попутно выплевывает, между делом поглядывая на сверлящего в нем дыру подозрения Феликса, по зорко выслеживающему прищуру того прочитывает красноречивое неверие и покаянно цокает: — Ла-адно, — пойманный с поличным, он примирительно вздыхает. — Мне было скучно. Где у тебя здесь мусорное ведро? — касается пола ногами и покачивается, пресыщенный гастрономическим удовольствием, точно вскруженный калейдоскопом алкогольного опьянения.       Глядя в прострацию, Феликс по наитию выдвигает корзину из-под стола, вдруг осознавая, что пропустил весомую, пожалуй, главную деталь:       — Рюк, ты сказал, напиши я имя в Тетради Смерти, моя душа перейдет тебе. Но у вампиров же…       — С чего ты решил, что у вампиров нет души? — развязно смеется над ним Хенджин, не утруждая себя, издалека отправляя оставшиеся огрызки в корзину. — Еще как есть! Особенная, мой солнцеподобный, — подойдя вплотную, смотрит сверху долу, сковывает пробирающим морозом взглядом, плотоядным, обнажающим, свежующим до нервов плоть. — И я ее вижу, она прямо во-от здесь, — указывает на грудину, аккуратно ногтем ведет, на теплой молочной коже оставляя тонкий розовый след, пока где-то рядышком, по ребрам ударами проходясь, проделывает сердце кульбит, кажется, после этого останавливаясь.       — И что дальше? Что со мной будет? Ты заберешь меня сразу? — избегающий прямого взаимодействия Феликс елозит на стуле, настигнувшего врасплох волнения старается не выдавать, но тщетно.       «Душа, значит, есть, но не это ли проблема?», — нижнюю губу нервно пожевывает, чувствуя, будучи бессильным и оказывается — вовсе не готовым, как опускается металлическим грузом на плечи ответственность за семью, что останется без сына и брата.       С этим Богом Смерти вскрываются все опасения, о которых ранее он мало думал или не думал вообще.       — Выдохни, Фелбок. Я вижу дату твоей, скажем так, окончательной смерти и запишу твое имя тогда, когда придет твой срок. До этого ты можешь спокойно юзать мою тетрадь, но имей в виду: чем больше имен ты в нее впишешь, тем выше вероятность, что ты сойдешь с ума.       — Сойти с ума в этом мире не самое страшное. Но… где будешь ты? — звучит вопрос с отчаянием, решившись задать его, Феликс самолично вскрывает уязвимую рану, показывает, что оставаться одному ему боязно.       — Я всегда буду рядом. До последнего твоего вздоха, — Рюк все понимает, ни единой подоплеки в тоне, ни единой нотки издевки, ни единой эмоции не выдает, даже тени покачивающихся деревьев касаются его гладкого бледного лица изрядно аккуратно, привнося в общую картину успокоение.       — Как романтично, — бросившийся на рубеж самозащиты и снедающего сожаления об откровенности, Феликс вымученно закатывает глаза и скрещивает руки на груди.       — Ну еще бы, ты будешь делить со мной постель, я буду жестко тебя трахать, слушая твои стонущие мольбы мне и-       — Остановись! — такой распутной бесовщины опешивший Феликс не выдерживает, так некстати и сполна испытывая растекающееся по венам… предвкушение?       — С чего ты вообще решил, что я после пробной… — откашливает в кулак: «название дурацкое, ничего лучше придумать не смог?», продолжая: — Пересплю с тобой? Буду дальше использовать твою Тетрадь? К тому же, ты ничего не говорил про то, что условия диктуют делить постель.       — Потому что ты хочешь меня, — с тенью мягкой улыбки заключает Хенджин, приближаясь неотвратимой угрозой, страшней той, что за окном. — Вот так все просто у нас, представляешь?       — Еще чего выдумал! — бархатистые, бывши бескровные щеки заливает багровый румянец, увидь таким Феликса родители и однокурсники — в обморок упадут. — Размечтался…       «Да почему рядом с этим припизднутым Богом Смерти я веду себя, как робкий подросток?», — хладнокровно рассуждает разум, пока тело неприлично лихорадит, будто вбита в генах ярая зависимость от всего, связанного с чудаковатым, но обворожительным мерзавцем. И злокозненно свободный ворот кардигана — растянутого, не прикрывающего шею и ключицы, внезапно душит, заставляет оттянуть края выреза, лишь бы раскаленная от кожи пряжа ту не жгла, к той не липла.       — Я вижу то, чего другие не видят, — убедительно нашептывает Божество, как демон-искуситель науськивает, совершая пару шагов и оказываясь в кислород отбирающей близости.       Глаза Феликс моментально отводит в сторону, вжимается в спинку стула, по глупости надеясь на избегающее уклонение, и только затем, запоздало понимает, что беды ему не миновать — Рюк добирается до уха, продолжая:       — И я чертовски тебе понравился. Не зря так принарядился…       — Не понимаю, о чем ты, — колеблется паршиво играющий Феликс, уставившись искоса с видом притворного замешательства.       — …ахуенно выгляжу, да?       Под недоуменным зрительским взглядом Хенджин снимает со спинки стула кожаную куртку, перекидывает через плечо и взмахом свободной руки демонстрирует свой внешний облик.       Ком в горле встает преградой равномерному дыханию, когда Феликс изучает влажную из-за яблочного сока шею, которой он совсем не прочь пропитать собственные, так уместно сухие губы, вокруг которой презентабельно переливается серебряная цепочка, а еще не дающий покоя чокер-ремешок. Вкус… вкус в одежде у Божества далек от морально эстетического, но разве сейчас это мешает куда подальше отставленной нравственности? Не слыша голос разума, Феликс опускается по мускулистым жилистым рукам, продолжает непреодолимого желания исследование, позволяет врожденному любопытству ненадолго — совсем чуть-чуть — задержаться на выступающих венах, и далее все как в тумане, пережевавшем и выбросившим фантомным прибоем к ремню.       — У тебя что, брендовый ремень? Люис… Как его там… Бидон? — нарочито глумится он над претенциозностью модного Бога, а вместе с тем искренне поражается тому, что из-за серебренных деталей и ключа такой вычурности даже не заметил.       Вещи на Хенджине смотрятся гармонично и лаконично, при всем сучьем величии с кричащей экстраординарностью. Позавидует Богу Смерти любой последователь высокой моды, и Феликс задумывается:       «Что стало бы с теми, кто отважился перейти дорогу такому, как он?».       — М-да, трэш. Луи́ Витто́н, деревенщина, — поправляет его задетый грубой неосведомленностью Рюк, кажется, ахуевая на своем… божественном?       — Так ты Божество при баблишках, оказывается? — с колким нажимом вопрошает Феликс, не утрачивая затеи поизмываться и несдержанно хихикая.       — Не отставать же мне от моды, — Рюк продолжает встречать все ехидные замечания с обидчивым укором в тоне, наконец переходя в нападение:       — У меня и кожанка стоимостью, как твой старенький автомобиль, — моментально униженный Феликс поджимает губы, пока Бог Смерти, купаясь в свете природных софитов от искрометных молний, невозмутимо продолжает: — Брюки от Прада, а…       — Достаточно фэшндрочерской самопрезентации, — обрывает его совсем помрачневший Феликс, зазыркивая на обтянутые тканью крепкие бедра. — Ты крут, я понял.       — Ботинки заценишь?       — Нет.       — Бу-ка, — обреченно вздыхает Рюк, вот теперь, кажется, по-настоящему расстроенный. — Для кого мне, спрашивается, наряжаться, если зануда, которому попалась моя тетрадь, такой минус вайб? Совершенно не смыслит в моде и в том, что сейчас в трендах.       — В чем, прости? — неосознанно добивает контрольным витающий в своем мире Феликс и затупнечески моргает, мысленными розгами себя избивая за то, что жадно таращится на пах не какого-нибудь однокурсника, а… Бога, чтоб его гравитация ебнула, Смерти.       — Весело же мне с тобой будет, — уяснивший патовость разговора Хенджин валится на кровать и на согнутом локте приподнимается, кулаком подпирая надутую щеку.       — Ты… — как по щелчку пробуждается очередной выходкой возмущенный до безобразия Феликс. Кровать для него святыня всех святынь!       Срывается он со стула тотчас, принимаясь сгонять обнаглевшего демона:       — Брысь с моей кровати!       — Я тебе что, кот блохастый? — драматично фыркает Рюк и на другой бок отворачивается, в показательной обиде накручивая на палец алую прядь.       — Не блохастый, да и вообще ты не кот, а черт разбери тварь какая… — осекается Феликс влет, ужасаясь сказанному, себя поправляя сверхбыстро, — хотел сказать, библейская! Но, знаешь ли… — тараторит уже не сбиваясь, задыхается: — На чистую постель да в одежде! Совесть у тебя есть?! — видя, как центру его негодования до фонаря, разгон слов убавляет и вовсе затухает, стараясь глубоко вдохнуть, чтобы выдохнуть фальшиво учтивое:       — Тебе не нужно, что-то типа, уходить? — в примирительном тоне, как бы невзначай, интересуется он, устало потирая переносицу двумя пальцами. — Дел поди немерено у такого Божества, как ты-       — Неа.       Блять… Что за Бог Смерти такой?       — Да и зачем? — лениво рассуждает Хенджин, располагаясь к нему затылком, продолжая говорить в противоположную сторону: — Мне и здесь хорошо. Буду лежать на мягкой кровати. С тобой, душа моя. Вслушиваться в твои сопения и следить, чтобы не повалился с матраса. Будешь у меня под боком спать, дыша мне в грудь, — издевательски вкушает каждое произносимое предложение, в завершение плюхаясь на спину.       Показательно вредничает, извиваясь по постели, браздя шелковые складки ладонями, устраивается поудобнее, подушку под голову подкладывает и ногу в колене сгибает, для пущего эффекта вдавливая в чистую простынь массивную подошву…       «…должно быть, ступавшую по костям царства Мертвых», — первая мысль нервно задергавшего глазом Феликса.       — Ну уж нет! — не выдерживает такого действа вдрызг взбешенный хозяин дома. — Возвращайся в свой мир, Рюк. Мы еще не заключили сделку, поэтому у тебя нет ни единого на это права.       — Да что ты, — каверзно ухмыляется ему Бог Смерти, в одно моргание поднимаясь и оказываясь рядом с ним. Глаза в глаза смотря, опускает ладонь на его шею, большим пальцем оглаживает выступающий изгиб и ногтем придавливает яремную вену.       — Не забывай с кем говоришь. Я в любой момент могу записать твое имя в свою тетрадь. Ты же этого не хочешь, ведь так? Не слышу тебя, Ликси.       — Н-нет, — боящийся сделать вдох трепыхается, не разбирая того, мерещится ему или все же действительно так, что собственные ноги пола не касаются. — Не хочу.       — Вот и умница, — ослабляет хватку просиявший Хенджин, возвращая в комнату благоприятный микроклимат, к себе за талию прижимает застывшего Феликса, нежно костяшками поглаживает по его горячей щеке, им любуется. — Сегодня спим вместе. Давно я не ощущал нежных прикосновений шелка обнаженным телом, да и чужого теплого тела тоже, — зная, что активизировал бомбу замедленного действия, непринужденно отпускает из объятия и возвращается на кровать, ладонями по волнообразным изумрудным изгибам проводит, в потешающемся предвосхищении начиная обратный отсчет до взрыва:       — Три-       — Об-бнаженным… Ты! Что ты сказал?! — едва успев вдохнуть и выдохнуть, в сердцах вопрошает Феликс, совершенно позабыв, что его могут услышать родные.       — Уф, какой пылкий, мы даже до двух не добрались, — давит самодовольную лыбу Рюк. — Ну да, я сплю only голым, — невозмутимо информирует, кривя уголки рта до образующихся ямочек на щеках, в гримасе «нет в этом ничего необычного». — Теперь будешь знать, но лучше испытать, конечно же. Опыт со мной тебе запомнится.       — Максимум, который тебе светит, — это пол! — Феликс быстрым шагом приближается к кровати, тянет на себя картинно зевающего Хенджина за руку. — А ну вставай! Немедленно! Кому говорю!       — Не хочу! — высказывается в протесте Рюк, супясь и совершенно не реагируя на жалкие попытки вытеснить его с понравившегося ложа. — Мне здесь нравится, — высовывает язык, а затем обворожительно шепчет некрасноречивое:       — Хуй тебе.       Шлепнувшись на постель, обескураженный Феликс возмущенно ахает, злится на непреоборимую силу, с которой его притянули сюда, поджимает губы и выпускает горячий воздух вздувшимися ноздрями. Не замечая даже, как их попеременно то конфронтующие, то ознакамливающиеся друг с другом пальцы гармонично переплетаются.       — Убирайся, говорю, — не сдается он, руководимый закипающим раздражением. — Ты… Все отменяется! Катись к…       На лестнице раздаются шаги. Незамедлительно на это реагирует лишь один: резко подняв голову на звук, Феликс отвлекается от Хенджина, чем тот немедленно пользуется, дергая на себя.       Не успевший издать и писка, Феликс оказывается сверху, прижатым вплотную, не без малого усилия различает в гамме сердечных ударов и гудящего пульса родной голос.       — Милый, у тебя все в порядке? — интересуется за дверью постучавшая мать. — Я слышала твой крик.       Замирает, пытаясь вспомнить, закрывал ли на ключ дверь, вместе с тем, переваривая небывалое паническое обалдение, запоздало осознает, что отпечатался губами на чужой шее, что носом утыкается в копну красных волос, от которых таранит раскрывшийся кожурой и сочной мякотью аромат спелых яблок.       — Д-да… Все в порядке! Это просто телевизор, мама, — отпрянув от Рюка, тыльной стороной ладони он стирает яблочный сок с губ, угождая в новый капкан: взгляд, электрическими путами оцепляющий, по коже огненными мурашками бегущий, не перестает держать в плену, над ним нещадно измываться.       Намертво отпечатывает у себя на сетчатке Феликс, как в чужих глазах пульсирует кислотное пламя, завлекательно гипнотизирует. И зрачки… они узкие, вертикальные, как у рептилии.       — Я зайду? — ушатом льда посыпают голову два простых слова, посеревшее существование одномоментно надламывая. — Заодно заберу у тебя мусор, может, еще что? Грязное постельное белье, например.       Утробным хохотом разражается Рюк, сотрясая повисшего над ним Феликса, так и не расцепившего их пальцы из сомкнувшегося замка:       — Похоже, она догадалась, что дело тут нечисто. Слишком много вздыханий, мой принц.       «Ну почему именно сейчас?», — жалобно взмаливается Феликс, готовый мучительно застонать, когда чувствует, с удобствами сидя на чужом паху, как начинает твердеть плоть, между ягодиц ему упираться.       — Не… — распахнув рот, пропищав один приглушенный звук, в повалившем стены блаженстве он закатывает глаза, от одолевшего бессилия голову опрокидывает набок, когда Хенджин, миновав его губы легким прикосновением, усыпает поцелуями шею, бродит осторожно перебирающими пальцами вдоль позвоночника, другой рукой надавливает на основания яремных вен над ключицами. — Нет, мама. Я-я… с-сам. Хорошо? С-соберу все-е у-утром, — возвращает себе хилое самообладание Феликс, не видя перед собой ничего, как и не осознавая того, что охотно елозит на паху Божества, кто уже не церемонится, языком облизывает воспылавшую шею, скользя от острых ключиц до чувствительной мочки уха.       — Какой самостоятельный, — хрипло усмехается Рюк, кусает за нежную кожу и сразу же зализывает укус.       — Как скажешь. Спускайся через полчаса к ужину, — отвечает мать, наконец убирая пальцы с ручки, возвращающей исходное положение с едва различимым щелчком в гуле волнового грома.       — Хорошо… — в бреду проговаривает ослепленный удовольствием Феликс, напрашивающийся стон эйфории сдерживает как никогда мучительно.       За стеной отдаляются шаги, через считанные секунды по ступеням лестницы раздаются.       — Тебе здорово повезло, — забавляется Хенджин, по бедрам гуляет горячими ладонями: — Раскаты грома, включенный телевизор, увлеченная разговором по телефону сестра. За всем этим и вампир не разберет, о чем ты тут сам «с собой» разговариваешь. Не такой уж ты и сумасшедший. Для них.       — А для тебя? — приподнявшись, истомно смотрящий Феликс ладонями упирается в крепкую грудь, пытается выровнять прерывистое дыхание, хочет что-то колкое на опережение бросить, потому что язвительный ответ Рюка знает заведомо, но ловит застланный похотью взгляд точно таким же своим и как язык проглатывает. От приятного головокружения морщится, претерпевая сполна, как собственному члену в белье невыносимо тесно, а в паху разражается тяжесть, требующая избавления. — Ох, черт! — вдруг не скрывает ошеломительного наваждения, стонет во всю глотку он.       — Забираю свои слова обратно, вот теперь она точно обеспокоена тем, что у тебя намечается сдвиг по фазе, — сквозь нервный смешок шепчет Божество, сам умом тронувшийся от предстающего вида.       — Да иди ты-       — Давай сгорим вместе, — предлагает опьяняющим сознание голосом, ласково забирая ниспавшую прядь Феликсу за ухо. — Ты хочешь этого, — не говорит, не убеждает, а проедает серое вещество, беспрепятственно проникает во внутренний мир с возведенными долгим одиночеством стенами. — Вижу и чувствую, как ты хочешь меня, — кладет руку на ширинку домашних брюк и смыкает пальцы на эрегирующем члене.       — Пожалуйста. Прошу тебя, — о чем-то просит его Феликс, облизывая горящие губы, борясь с остервенелой потребностью отдаться коварному существу, обворожившему с первых секунд. — Не надо. Это… неправильно.       — Неправильно? — хмыкает Рюк и бедрами слегка подается вперед, толчком сотрясая внутренний мир изнемогающего. — Тогда скажи мне. Что правильно?       — Я-не-знаю… — мотает головой Феликс судорожно, мычанием отзывается на бегущую по жилам сладкую дрожь. — Я запутался, — начинает тихо поскуливать, не без озлобленности, в клочья разрывая иллюзорные представления, что лишь какой-то сантиметр ткани разделяет его от неземного удовольствия с Божеством.       Нутро яро требует этого Бога Смерти в плотскую близость.       — Мы можем повременить? — одолевает горькая вина — не за то, что он лишает удовольствия Хенджина или себя, а за то, что позволил себе дойти до такого состояния.       Когда скорбная месть успела перетечь в ярую похоть?       — Пока ты не решишь, что делать с тетрадью, я не трону тебя, — Рюк смещает руки на его талию, снимая с себя как безвольную марионетку. — Попытка не пытка. Мне даже так было с тобой хорошо. Больше я к тебе не прикоснусь, — обещает вкрадчиво, но слова по невообразимой причине Феликса ранят, раскаленным ножом полосуют сжавшуюся сердечную мышцу.       Оказавшийся на краю кровати Феликс садится и опускает ноги. Прохладного пола касается босыми ступнями, обнимает себя за плечи, не в силах перебороть колкую обиду на распорядившуюся именно так судьбу, или чертовщину, заправляющую этим миром давно, а может и всегда.       — Я люблю его, понимаешь? До сих пор люблю. Мне сложно с кем-то сблизиться, а секс для меня… уж точно не выход. Задохнусь от неприязни к себе. Возненавижу еще сильнее.       — Понимаю, — участливо отозвавшийся Хенджин поднимает куртку с пола и ныряет в ее рукава. Подойдя к зеркалу, приглаживает растрепавшиеся красные волосы, поправляет серьгу с подвешенным на цепочке серебренным сердцем и каскад колец, начиная с крупного на мочке и заканчивая самым маленьким, проткнувшим хрящ, в завершение пробегается по своему приведенному в порядок облику.       На краткое мгновение он задумчиво замирает, внимательно слушая отповедь Феликса, переодически то уводит, то возвращает на него изучающий через зеркало взгляд.       — Я поклялся себе, что пока не отомщу за его смерть, жизни с кем-то другим не увижу. Ты мне правда понравился, но… — растерявшийся Феликс не оборачивается, боится взглянуть на Рюка, всецело признавая, что тот был прав, сразу разглядел его нездоровую симпатию к Божеству. — Но я не могу, Хенджин. Как бы мне не хотелось.       По спине бегут неприятные мурашки, въедаются в кости колючим ознобом. Становится невыносимо холодно.       Проплывающий призрачным змеем, по комнате гуляет сквозняк, добирается до оголенных щиколоток, леденя лижет кожу.       На физическом уровне ощущая, что в комнате теперь он один, Феликс вздрагивает с несильным постукиванием зубов. Поднимается с постели, задвигает настежь открытую балконную дверь, расправляет разлетевшиеся тюли и ночные шторы.       — Прости, Хенджин.       Погасший взгляд глубоко проевшей, неискоренимой печали устремляется сначала на смятую простынь, а затем на стул, где с сомнительным облегчением он обнаруживает никуда не девшуюся Тетрадь Смерти.       Я принял одно из условий. Значит, Бог Смерти вернется. Ведь так?