Kami

      Взглядом, испитым хронической усталостью, поникшим скорбью, Феликс провожает струящиеся по стеклу капли дождя, все тщетно пытается согреть спрятанные в карманах пальто, озябшие руки. Нагрянувший на Сеул ливень не прекращает бесперебойно стучать по крышам корпусов и усыпанному лепестками вишни асфальту, заражающим унынием проникать в густеющие мысли с поволокой отмщения. Позади, смутно отражаясь в залитой угрюмыми слезами стеклянной поверхности, проплывают невзрачные силуэты выходящих из аудитории студентов. Ранее пустой коридор наполняют воодушевленный гул из торжествующих об окончании сессии голосов и шорканье из-под подошв ботинок, повторяющимся эхом отскакивающее от высоких стен.       Покончивший с экзаменом по криминалистике одним из первых, Феликс не торопился покидать здание университета, застыв перед панорамным окном и до сего времени наслаждавшись открывающимся на вишневую аллею видом, и понимал он: ждать с покорной надеждой, когда приутихнет ливень, бессмысленно. По прогнозам синоптиков дождь будет лить безостановочно целые сутки, а значит нужно торопиться домой. Успеть до того, как на дорогах образуется ужасный потоп и возникнут затяжные пробки. Но и вину на взыгравшее неравнодушие к такой погоде он не возлагает нисколько, в противовес — благодарит за спокойные минуты умиротворенного уединения что-то блаженно ему нашептывавшее отдаться моменту целиком и полностью.       Простояв без зазрения совести до вновь воцарившегося в коридоре безмолвия, Феликс встречается взглядом с собственным в отражении, куда смотреть последние годы удручающе совестно и мучительно больно. Неизменна все та же самобичевания въедливость, и дабы не тешить то, потворствует спесивости, самообладанием руководствуется, за ним прячется от самого себя. По обыкновению избегает прямого зрительного контакта, шею разминая не спеша, тормошит растянувшееся бездействие, подталкивает выдвигаться, мысленно проговаривая, что потрудился отлично, отвечав профессору на все вопросы развернуто, и даже — останавливаемый тем для перехода к следующему, чувствовал незыблемую опустошенность от недоговоренности кропотливо изученного материала.       Немного, еще пару штрихов, и он непременно станет лучшей версией себя, взрастившей несокрушимую силу. Возымеет в руках несправедливость, до стянутых кожей костяшек, до играющих жил и сухожилий сожмет кулак. Раздавит мерзкую гадину и отомстит за любовь всей жизни.       С Богом Смерти у него все получится.       Феликс выходит из теплого помещения, встречая ласково овевающую лицо прохладу, и полной грудью вдыхает живительную свежесть. Прибегая к надлежащей осторожности, спускается по скользким мокрым ступеням, раскрывает широкий зонт и направляется мимо ухоженной аллеи к университетской парковке, теряясь в монотонном стучании капель по эпонжу. Все затяжные думы, какими бы дорогами те не петляли, куда бы его не заводили, сходятся на одном пути — на вчерашней встрече, напарываясь на камень преткновения, на беспрепятственно воссоздающийся образ гаденько ухмыляющегося Божества, щурящего ядовито-зеленые глаза. Бессильный перед ним вздыхает томно. В бывши нацело оледеневшем сердце от одного лишь лика чарующего мерзавца расцветают бутоны кровавого огня, стыдливо рдеют бледные бархатистые щеки, раскрываясь аккурат приглушенной алостью зимней рябины, облеченной в белоснежного инея бриллиантовую вуаль. Феликс в безвыходной неразрешимости. Не поможет ему самоотверженное служение праведности, не поможет путеводная звезда и даже Ариаднина нить. Неподкупным сожалением с распахнутых губ срывается густой пар, когда нещадно корящий себя он настырно не желает признавать, что после резкого исчезновения Рюка занимался непристойностью в душе. Представлял, как разгоряченный, вспотевший Бог Смерти, тяжело дыша и истомлено облизываясь, ласкает его плавящими кожу прикосновениями, виртуозно чередует нежность с грубостью, тушит алчными губами выкрикиваемое им в сладких стонах имя.       Рюк или Хенджин? Какое из двух он бы кричал?       Поверженный во прах Феликс, негодующе ахнув, опускает голову, тупит взгляд на собирающейся по краям ботинок мокряди, попутно замечает в отражении графитового глянца асфальта приближающуюся тень.       Высоковольтной молнией тотчас прошибает испуг, оставляет стоять застывшей статуей, кажется, сдвинуться с места без чужой помощи неспособной, покамест прямиком над ухом раздается несуразное:       — Приветики-хуипистолетики, — фривольно вторгается знакомый голос в незримое под защитным эпонжем поле, вынуждает лихорадочно вздрогнуть и нерадиво отпустить ручку зонта, тут же ловко подхватываемую чужой рукой. — Ай-яй-ай.       — Рюк…       — Вижу, ты не перестаешь обо мне думать. Жалеешь, что не переспали? — точно из мыслей воплотившийся Хенджин возвращает над ним ограждающее от ливня укрытие, придвигается едва ли не в упор, черты насторожившегося лица изучает жадно. Обдает незримым залповым огнем, воссоединись который с внутренним, тем, что при одной лишь мысли о их близости полыхает в живом сердце Феликса, способен ярой волной разнести столицу в щепки с преступной легкостью.       Губ нечеловечески алых касается ехидная усмешка, взгляд на которую Феликсу переводить вовсе не следовало: в сию же секунду это стоит ему пронесшихся ярчайшими всполохами непристойных эпизодов, которые сам он так охотно инсценировал в воображении, касаясь под горячими струями душа твердой плоти.       Становится постыдно, до безобразной разительности и настырной потребности бесследно исчезнуть, избежать позора за прелюбодеяние с донельзя притягательным Божеством даже в грезах, окутанных душевым паром и учащенным дыханием. Феликс теряется, хочет умчаться прочь, но останавливает его довольно примитивное вразумление: был бы таков поступок нелепым и ребяческим. Правда режет не глаза — она усовещая полосует душу.       Набрав воздуха в рот, смирившись с униженным и беспомощным положением, он смотрит на полные губы долго. Изучает дотошно каждую линию и пленительную мягкость, признаваясь себе, что целую вечность бы на них смотрел, ссадину за ссадиной нанося на отобранную смертью возлюбленного неспособность к новым отношениям, думая лишь о чертовом:       «Что мне мешает в них впиться? Они так близко, а я так хочу».       Пауза перед ответом на провокационный вопрос длится явно дольше им представляемого. Жертвенно он отталкивает себя от гипнотически манящих черт и поднимается выше, встречая, как гвоздь в крышку собственного гроба, адские смешинки в переливающейся зелени глазах, одним толчком опускающих душу на электрический стул. Искрометные импульсы бредут по нервам стремительно, добираясь пропустившего удар за ударом сердца, перезаряжая его, реанимируя все тело. Кости и плоть от зрительной встречи с Богом Смерти пробирает сначала ледяной озноб, а потом накрывает лавина испепеляющего жара.       Протяжно и мучительно Феликс совершает глубокий выдох, считает до десяти и героически приводит себя в чувства, на подкорке гравируя:       «Хера с два я поддамся на твои коварные уловки, уебок».       Наконец, вернув себе самообладание, с видом полнейшего похуизма начинает он диалог:       — Вижу, ты так и не смирился, что такому моднику отказали, — парирует так, будто не готов отдаться плену дьявольского магнетизма прямо сейчас, равнодушно осматривает as usual экстравагантного мерзавца с ног до головы. — Но должен признать, что сегодня ты выглядишь более-менее… по-человечески, что ли? Хотя, знаешь…       Вздернув бровь, Феликс оценочно, даже без толики сопротивления признался бы себе, что играет профессионально, — намеренно уничижительным, сучьим взглядом изучает лаконичные элементы кожаного плаща, широкие прямые джинсы и ботинки, на грубую платформу которых впаяны серебряные буквы «Celine», буквально вынуждающие его устало закатить глаза и театрально цокнуть. Ему бы показательно развернуться и уйти, дать знать, что нисколько такой, как Рюк, его не интересует, однако наперекор гордости возвращает себя с броских небес заносчивости на землю. Отчего-то разгневанный и жадный до исследования необычного зверя в консервативном корейском обществе, не намерен отказывать внутреннему требованию в утолении любопытства, неистово продолжая поглощать мельчайшие штрихи, абсолютно каждую деталь, пользуясь возможностью, благосклонно данной их тесной близостью.       Из-под распахнутых лацканов он замечает ворот белой рубашки, расстегнутой на три пуговицы, под ней — черную водолазку, к его тотальному прискорбию скрывающую понравившуюся до сумасбродного душераздирания, широкую шею. Ухмыльнувшись с неожиданным для себя сожалением, а не показным насмехательством, как то им планировалось, смирительно опускает взгляд на короткую цепочку вокруг спрятанной шеи. На диковинном затейливом камне, отдающим отливами глубинной синевы, сгущается весь его внезапно рьяный интерес. Кулону Феликс по неизъяснимым причинам уделяет времени больше всего остального, всматриваясь бесконечность, будто окунаясь в толщу морской воды, медленно уходя ко дну.       Непрекословно подчиняется безмолвной симфонии тягучего погружения, пока шлепком по заблудившемуся сознанию не получает:       — И долго ты пялиться будешь? — несдержанно бросает Хенджин, приправляя остроту вопроса язвительным смешком. — Лучше бы таким влюбленным взглядом на меня смотрел. Что, Фелбок, нравится? — уже без единой смешинки уточняет он, заглядывая ему — заторможенно реагирующему на его голос — в часто заморгавшие глаза.       Бог Смерти на отчужденную реакцию слегка щурится, пытливым взглядом гладит белоснежное личико с чертами невинными, нетронутыми пагубным развратом и извращенной похотью. Голодно и до безобразия прожорливо им любуется, будучи съесть его готовым. У парализованного Феликса омуты очарованные, отражающие горящую темную лазурь — в аккурат на буйное пиршество шторма, сквозь повисшие над раздольем океана тучи, выглянули первые лучи золотистой зари.       — Да, — так и находясь в прострации, с трудом выговаривает Феликс, — сегодня ты выглядишь просто превосходно, Рюк, — отвечает, как думает, не затаив обмана, отодвинув на задний план все подколы и привитую способность в любой непонятной ситуации держать лицо невозмутимым.       Растворяющийся в довольной улыбке Хенджин впитывает каждый отблеск неловкости, пробегающей по покрывшемуся, точно изморосью, смущением Феликсу, когда к тому, отводящему взгляд и пробуждаемо промаргивающемуся, приходит понимание, что он только что сказал, вместе с тем милосердно приходит и примирительное смирение.       — Твой облик — собрание современного искусства, — звучит утвердительное заключение от него, кратко кивающего и немного отстраняющегося. Ему пышущая огнем близость невмоготу.       — Вау, похвала от деревенщины! — сардонически гримасничает Рюк, пухлых губ вновь касается хитрая ухмылка. — Ваше мнение нам очень важно, пожалуйста, оставайтесь на линии, господин Ли Фелбок, — отстегнув безобидный смешок, беспрепятственно ныряет рукой за ворот пальто насупившегося адресата осмеяния, поправляет выгнувшийся уголок рубашки и в завершение бережно стряхивает налипшие лепестки вишни с рукава.       — Будем опять о твоих брендовых тряпках говорить? — напрягается Феликс, не понимая, почему простое действие от Хенджина вызывает за ребрами целый штормовой шквал. — Или может что получше придумаешь?       — Ты знаешь о чем я. Спрошу еще раз. Нравится? — повторяет невозмутимый Бог Смерти, меж тем заботливо заправляет выбравшуюся белокурую прядь ему за ухо, кротким касанием кончиков пальцев вынуждая гореть заживо, дернуться припадочно.       — Да, — срывается стеснительное с губ, которые Феликс с досадой поджимает, категорически недовольный собою, шмыгает носом и опускает голову: он и не знает куда себя деть, во благо сохранности своего внутреннего островка безопасности заступнически стопориться на кожаных ботинках модника-Бога, так отвлекаясь от коварно привлекающих глаз и твердя неприкаянному сердцу угомониться.       Увы, это нисколько не помогает. Хенджин возвращает зонт рывком, буквально впечатывает ему в руки, выдергивая из укромного эфемерного местопребывания, враз отвлекает от изучения ботинок и не без очевидного удовольствия перенимает его растерянность на себя.       Под сопровождением непонимающего взгляда Феликса снимает цепочку и подносит к его шее:       — Думаю, тебе будет в самый раз. — ловко пальцами длинными огибает неприкрытую шарфом шею, наощупь находит концы цепочки под копной белых волос.       — Спасибо? — недоумевающе сдвигает брови к переносице Феликс. — Но зачем? — все это время в избежании зрительного контакта косившись на черный асфальт, о который разбиваются непрекращающиеся капли дождя, он вновь набирается смелости украдкой пробежаться по гладкому лицу с симпатичной родинкой под левым глазом. Периодически производит попытки состроить из себя великого актера, делая вид, что вовсе не пялится, когда занятый цепочкой Хенджин, ощущая на себе его настороженное любопытство, без всякого на то стеснения заглядывает ему в глаза, от встречного столкновения взглядами суетливо забегавшие, клокочущую панику беспрепятственно выказывающие.       Концы цепочки соединяются с тихим щелчком, Рюк отступает на шаг — Феликс облегченно выдыхает, приказывая раскаленным жилам прекратить трусливо трястись, а бешеному сердцебиению наконец утихомириться. Бог Смерти, наверняка, же слышит.       — Увидел этот камень — подумал о твоей душе, — укоризненно вскинув бровь, Хенджин более чем сурово продолжает, — а то ты молол чепуху, что души у тебя нет.       — Ну… это… — виновато роняет Феликс, тут же перебиваемый потоком аккурат самоцветами для него расписанных слов:       — Редчайшую драгоценность добыли у подножия предгорий Килиманджаро. Есть у тебя с этим камнем сходство — душа такая же уникальная и изумительная. Она говорит с ним на одном языке, их совместимость исключительная, чуждая всему земному.       Все это слыша, но смысл слов улавливая с запозданием, Феликс неловко мнется, страшно смущается, а в мыслях адово матерится, себя именуя никак швалью, себе запрещая визжать от радости, приносимой таким пристальным вниманием к своей персоне душе. Сначала месть — потом влюбленность. Никак иначе. Ему бы следовало обозначить несколько немаловажных пунктов в этике отношений с Божеством, но он себе отказывать в том, что сейчас происходит, эгоистично не хочет.       — Каким ты видел его по цвету, Феликс? — на удивление искренне и ласково интересуется Рюк, а Феликс Хенджина не узнает: он в корне отличается от вчерашнего игривого безумца, он как обычный человек, просто со своими неординарными изъянами и страшной тайной.       — Синим? — предполагает Феликс, всерьез призадумавшись. Старательно тянется подбородком к ложбинке между ключицами, из всех сил пытаясь уловить оттенок с разных ракурсов.       — Сейчас он больше фиолетовый, — экспертно дает оценку Рюк, подцепляя камень кончиком пальца и деловито повествуя: — Танзанит имеет три цвета. Из синих оттенков становится фиолетовым, а затем красным. Понаблюдай за ним. В силу своей магической природы он обернется отражением твоего внутреннего состояния. Твой камень, Феликс.       — Спасибо, — искренне благодарит Феликс, дотрагиваясь кулона, а вместе с тем и ладони Хенджина, ощущая пробежавший между ними легкий огонек. Всеми силами пытается сдержать дурацкую улыбку, порывающуюся растянуться до ушей. Таких приятных чувств он не испытывал целую вечность, образовавшуюся за годы низвергнувшей в пропасть отчаяния тьмы, за годы разлуки с самым дорогим человеком — его сердцем, плотью и кровью.       — Рюк? — шепчет он сбивчиво и все же проигрывает самому себе — нежно улыбается, озаряясь искрами признательности.       — М-м? — вопросительно откликается на зов Хенджин, отводя палец от драгоценности и начиная осторожно им обводить ключицу Феликса, который с замиранием сердца выжигает на сетчатке образ взирающего на него неземного существа, запоминает, насколько живописно ветер играется его алыми прядями, не желая их отпускать. И он бы ревностно отобрал у ветра возможность прикасаться к Хенджину, с непримиримой жадностью упрятал бы Божество у себя, укладывая его голову на колени и перебирая шелковистые волосы в обожаемом любовании.       — Что означает фиолетовой на языке этого камня? — вопрошает Феликс воодушевлено, радуясь подарку, как впечатлительный ребенок, но чуточку, на самую малость, меньше, чем пылающему кровавым огнем облику того, с кем особо приятно быть рядом.       «Вот так просто», — рассуждает он, пока в благоговейные думы не вшивается ответ на его, казалось бы, непримечательный вопрос:       — Бессмертная любовь. — Звучит, как выстрел на поражение, пронзает несчастное, израненное сердце насквозь, омрачая густыми чернилами нежное трепетное чувство, которое ранее дарил он исключительно своему возлюбленному.       От сразившей вины Феликс смыкает потяжелевшие веки, под засильем боли вспоминает, что когда-то был любимым и любит до сих пор. Ведомый глубоким сожалением, что поспешил окунуться с головой в безнадежную влюбленность, размыкает побледневшие губы, вбирает сырой воздух, но так и не решается что-то ими отпустить.       Рюк спешит прервать повисшее молчание:       — Но я тебя не упрекаю, нравится быть некрофилом? Пожалуйста, чу-удик!       И Феликс совсем поникает, не в состоянии сдержать выступающих на глаза слез раскаяния. По кончику носа с обильно собирающимися каплями прилетает пара подтрунивающих и мажущих прикосновений, на которые он реагирует обрывками предложений:       — Да я не то чтобы… да что ты такое…       — Ладно-ладно, — задористо перебивает Божество, переставая играться с его носом, — не моя забота, зайчик. У меня для тебя есть еще кое-что, — Хенджин мрачнеет, как и чутко подверженный изменениям вовне внутренний мир Феликса, с уходом солнца забирающий во мрак всю радость от неоценимого и трогательного подарка.       Голос Бога Смерти меняется до неузнаваемости, пробегаясь по позвонкам колючим электрическим током:       — Готов услышать имя того, кто убил твоего любимого?       Расколотый надвое Феликс разжимает пальцы на камне, даже не заметив, как выскользнула чужая рука, даровавшая ему крохотное тепло. Время вероломно замирает, а он в противовес — возгорается буйством яростных красок, трескается по душевным швам, готовый лопнуть и пеплом осыпаться возле дорогих ботинок Рюка, лишь бы узнать и тут же записать проклятое имя, избавить мир от поражающей чернью, едкой грязи.       — Ты потребуешь что-то взамен? — первое, что нужно узнать, ведя договоренность с Богом Смерти.       — Естественно, — на лице Божества отображается промельк коварства, а окончательно свихнувшемуся Феликсу чудится, что все унылые тучи по неизъяснимому велению над ними расступаются, вот так просто, дует легкий ветерок, кружа мириады сырых розовых лепестков. Проявляются первые отблески умиления в хмурых чертах Рюка, разряжают гнетущую обстановку, а все, что может и должен сейчас выдать Феликс, — это:       — Мне безразлично. Моя душа все равно перейдет тебе. Терять нечего.       Ради имени он готов на все. Имя значит смерть орудующего серийного убийцы, а Феликс в какой-то мере безумец, как и он, — пойдет на жестокие вещи ради достижения намеченной собственной кровью и кровью других цели.       — Здесь больше пригодится твое тело, — взыскательно ухмыляется Хенджин под негодующие воздыхания Феликса, картинно закатившего глаза, стоило услышать очередной выпад вернувшегося в свое амплуа, хитрые умыслы плетущего Божества. — Но ты здраво рассуждаешь, Фелбок. Его зовут Празутагус, и не спеши записывать его в-       — Празу… что? — Феликс внезапно не сдерживает звонкого смешка, тут же виновато прикрывая улыбку ладонью, в шоке от собственной фривольности таращась на отчужденного, как-то и вовсе угрюмого Рюка.       Отчего-то имя убийцы, при всем ужасе от осознания оного, с уст Бога Смерти прозвучало чрезвычайно… забавно.       Вразрез ненависти к себе Феликса опутывает всепоглощающее трепетное чувство, что с Хенджином он забывает даже про месть.       Быть может, это безрассудное спасение?       В этом чудаковатом существе?       Не теряя и секунды более, Феликс за допущение непозволительного поведения отвешивает себе моральную пощечину, заставляя вразнобой посыпавшиеся мысли концентрироваться на главном, а не на том, как ему приятно находиться в компании очаровательного Божества. Должно быть, так опрометчиво о себе заявляют годы одиночества, обретают форму иную глубоко погребенные чувства, курс наводят к центру новой, но запретной симпатии.       Да что же со мной такое, черт побери? Соберись, Фелбок…       Дно, казалось бы, пробито, и хуже быть не может, а Феликс убеждается в обратном, пуще вытаращивая глаза, замирая, как парализованный.       Какого черта я назвал себя Фелбоком?       Рачительно толкая внутреннюю тираду куда поглубже, туша в себе состояние, в котором все бесится, изводится, кипит, буйствует, жаждет рядом с Хенджином, нагло требуя прикоснуться, требуя окунуться носом в копну красных волос, как и вчера, желая слышать соблазняющий шепот на ухо и вдыхать головокружительный аромат сочных красных яблок, Феликс себя насильно отрезвляет. Не обходится и без посторонней помощи — Рюк щипает его за щеку, слегка оттягивая и раскатисто посмеиваясь:       — Не о том думаешь, Ликси. Какой плохой мальчик!       — Я весь внимание, — убеждает его и себя Феликс, кивая в подтверждение сказанному и добавляя: — Не знаю, что на меня нашло. Быть может, после успешно закрытой сессии и того, что я наконец-то смогу подобраться к убийце с твоей помощью, концентрация эндорфинов в крови достигла своего пика. Прости за мое поведение. Затяжной стресс пагубно на мне сказывается.       — Чего у меня прощения просишь, балда? Ай, да ладно. Говорю, не спеши записывать его имя в мою Тетрадь и… Стой, — внезапно перебивает Рюк самого себя, подозрительно сдвигая брови к переносице, — не может же быть все настолько хорошо. У тебя в голове одни потрахушки со мной? Уже и не ставишь месть в приоритет? — Хенджин укоризненно дергает бровью, скаля белоснежные зубы в триумфальном улыбке.       Всеобъемлющее на поражение, прямо в яблочко, и Феликса вновь настигает беспощадная лавина стыда, чернильными лужами собираясь возле ботинок, рядом с которыми, в антрацитовом глянце дождевого асфальта, он видит свое позорное сокрушение.       Рюк прав.       «Ну и еблан я. Конечно, этот хитрожопый уебок чует мою слабость перед ним. На что я рассчитывал, когда смотрел ему в рот? Позорище-то какое!», — судорожно перечисляет про себя он, но патового положения не выдает, продолжает с видом глубокой индифферентности:       — Не забыл. Продолжай, — виртуозно врет, горделиво поднимает подбородок, пытаясь выказывать пусковое безразличие, но нуждаясь, как никогда, свернуть себе шею.       Как подросток на максималках юношеского кретинизма…       — Это не сработает так, как написано в Тетради, — снисходительно продолжает Рюк, решая не возвращаться к тому, что и без того понятно обоим. — Правила там для людей, для кроводуров несколько иначе…       — Прекращай называть так вампиров! — вторгается в его речь с возмущенной вставкой не успевший остыть от злости на себя Феликс. На сегодня ему достаточно причин ненавидеть свое и без того отягченное скорбью существование.       — Для кровососок несколько иначе, — поправляет откровенно не старающийся выйти на примирение Хенджин, злит Феликса пуще, упивается его гневным аханьем, разражаясь бархатным смехом, но сиюминутно мрачнеет, за собой умерщвляет все амарантовые краски округи:       — Ты должен написать его имя на том языке, на котором оно было дано ему при рождении, — проговаривает устрашающе серьезно, между тем поправляет вновь выбравшуюся прядь вмиг притихшему Феликсу за ухо, вновь обжигает, вновь заставляет гореть, сокрушенно упасть на колени перед ликом возлюбленного, вымаливать прощение за появившуюся симпатию к другому.       «О святые небеса, прошу, пусть он продолжает! Пусть это никогда не заканчивается!», — визжит про себя Феликс, точно спящий и во сне видящий, как нежно льнет к чужой ладони, о нее щекой ластится.       — И на каком же языке оно было дано, Рюк? — все же терпеливо вопрошает он, держа в безропотном повиновении самообладание, смотря Божеству в ясные синие глаза, не моргая ни на секунду, а про себя скрепя сердце борется, с небольшим победным отрывом сосредотачивается на первостепенно главном, самым наглым образом теперь мысленно подгоняя Хенджина, чтобы подобраться к напоминаемому клокочущей ненавистью заветному.       — На корнском.       Из груди вырывается рваный выдох с лаконичным, но эмоционально восполненным:       — Да блять.       Отсутствующий Феликс таращится в одну точку, выдает нечленораздельное мычание, хмуря аккуратные брови, то выдыхая ртом, то как-то неестественно вдыхая. Для веселящегося от представшего вида Рюка это выглядит так, словно тупая рыба выбралась на сушу, а теперь, хватаясь губами за воздух, как за последнюю возможность вытянуть оттуда питательную влагу, пытается спастись.       — Боюсь, и здесь, ты без меня не справишься, Ликси-шмикси. Взглянуть бы мне на него, чтобы увидеть, как оно прописано. Людей я могу наградить своими глазами, способными видеть имя и дату смерти абсолютно каждого, а вот вас, вампиров, уже награжденных ахуевшим бессмертием, — нет.       Хенджин наклоняется ближе, смотря с ядовитым прищуром:       — Слушай меня внимательно. Феликс, внимательно. Усек?       Тяжело сглотнув, тот испуганно кивает, да так часто, что Рюк едва сдерживается, чтобы не взъерошить копну волос на макушке, наставительно продолжая с небрежной насмешкой в голосе:       — Не раздевай меня таким пристальным взглядом, малыш, а то я весь горю, знаешь ли? Боюсь не сдержаться.       — Рюк, не томи, твою-то налево! — злобно взрывается Феликс, цедя сквозь зубы каждое слово.       — А твою куда? Ладно, достал соблазнять Бога Смерти, слушай уже, пока не упал! — драматично отмахивается Хенджин с видом тотальной усталости, будто всерьез утомился измываться над наивным созданием, топчась на месте возле университета, которое Феликс с противоречивым умиротворением ранее разглядывал из окна.       — Это я-то? Соблазняю?! — широко распахивает рот от удивления Феликс.       — Просто послушай меня, а то разозлюсь я и всажу тебе.       — Я даже не буду уточнять что! — под ехидный смешок Бога Смерти разъяренно выпаливает Феликс, лишь после безвозвратно произнесенного понимая двоякий смысл.       Думал он, и правда наивный, о коле. Деревянном, ни каком-то еще.       — Забавное ты существо, Фелбок. Я напишу его имя тебе, а ты перепишешь в мою Тетрадь, причиной смерти указав: «Самосожжение после неудачного падения, ровнешенько сердцем, на острие кола из межгорной остистой сосны Мафусаила, окропленное святой водой и посыпанное прахом святого мученика».       Не так чтобы очень дослушав до конца, Феликс набирает во рту слюну, раздражившись до одури от весьма убедительного и логичного утверждения в своей голове о невозможности исполнить такое, и уж совсем некультурно отстреливает ее в сторону, с ней отправляя успех дела. Ему туда и дорога.       Беззвучно присвистывающий Бог Смерти учтиво ждет, когда переварится им сказанное, себе меж делом не отказывает в жгучем чаянии, зиждясь на проговариваемой вслух мысли, что впредь ему хотелось бы чаще становиться свидетелем неординарного поведения самого прилежного студента Сеульского национального университета…       — ….Такое забавляет до приятного покалывания в кончиках пальцев.       Неслышащий и невидящий Феликс степенно приходит в чувства, признаваясь перед ликом преследующего прошлого, что настолько уязвимым и завязанным по руки был лишь единожды — в момент окружившего со всех сторон, давящего непробиваемыми стенами осознания, после которого он больше не увидит живой улыбки родного человека, не услышит перманентно ободряющий голос, не возьмет за руку, переплетая пальцы, и не обнимет на прощание.       — Что ты сказал? — наконец выдает весьма ожидаемое, до сих пор пребывая в сумасбродном ужасе, иступлено хлопая ресницами, пытаясь обличить в бесстрастном лице взирающего сверху долу Рюка хотя бы толику насмешки, но так и не находит ее. — Да ты издеваешься? Так ведь? Повтори, пожалуйста!       Если и допустить мысль, что после злоебучих скитаний по свету он найдет перечисленный припизднутым Божеством инструментарий в борьбе с чудовищем, такое явно нужно будет заучить, дабы в стрессовой ситуации не облажаться.       Сделать все нужно правильно. Второго шанса может и не быть. Учитывая, какие высокие ставки на кону.       — Твой отец не единственный, кто охотится за кровавым пьяницей. Я опросил парочку знатоков, ну и другую Богов Смерти, хотя тем откровенно похуй. Да не суть. Не хотел тебя пугать, но шишка он крупная. Доживает свое пятое тысячелетие. И весьма припеваючи, стоит заметить. Празутагус порядком всех подзаебал, поэтому мне быстро выкатили горячие претензии в его адрес.       — Не говори больше про припеваючи, мне тошно это слышать, — Феликс понуро опускает голову, нервно жуя нижнюю губу, начинающую обильно кровоточить.       Сколько жизней отобрало это чудовище? Ему жить так нельзя.       В списках отобранных жизней имя самого родного человека.       «И как же отыскать все это?», — не успевает он погрузиться в раздумья, как слышит и видит то, что вышибает воздух из легких без возможности сделать новый вздох:       — В общем, Фелбок, — нырнув под кожаный плащ, Рюк достает массивный кусок дерева, — вот тебе кол, — поперхнувшийся Феликс отпрыгивает от него, как от свирепо набросившегося огня, едва удерживаясь на ногах в зоне, защищенной от бесперебойно льющего ливня, — а вот симпатичная баночка с прахом святого мученика.       — Где ты это достал?! И когда? — с самого начала судьбоносной встречи с Богом Смерти почти позабыв про правило держать лицо невозмутимым, сейчас и не ощущая, как по спине стекают капли с каемки эпонжа, Феликс с видом глубоко переживающим бурю схлестнувшихся в нем чувств и даже затравленным таращится сначала на огромный кол, а потом на баночку с прахом, от испуга пошатываясь, завороженный кошмаром наяву: в руках Божества орудие не только мести, рьяно выжидающей момента падения Празутагуса, но и его собственной кончины. Единственное, что может убить порожденных Тьмой, — деревянный кол. Исключая Тетрадь Рюка, которая благодаря тонким хитростям описания обстоятельств и причины смерти всесильна к тому, кто умереть не может, ювелирно переигрывая условное бессмертие.       — Пока ты спал, я успел побывать в лесу Инио и в Риме, — пожимает плечами Рюк, раздумчиво выпячивая нижнюю губу, словно нет в этом ничего для него особенного. — Заглянул в Собор Святого Петра, сначала было хотел украсть реликварий, с которым служит Папа, но у меня не хватило терпения ждать, пока разойдутся священнослужители. Поэтому пришлось добывать мощи святого в подземных гротах Ватикана, потом поджечь кости на окраине города и даже успеть погреться о костер, поддавая кислотного жару.       — Рюк… ты ебанулся, да? — давится сырым воздухом судорожно откашливающийся Феликс. — Ты сжег скелет святого мученика? Ты-ты… Да какого… здесь… вообще происходит?! — только и успевает обрывками озвучивать он, нервно задыхаясь, до прошибающего озноба поражаясь тому, что сделал Хенджин и тому, какие же немыслимые условия начертаны для убийства древнего вампира. — Сведу прикосновения до этого к минимуму. Не мог бы ты пока придержать при себе, убрав обратно? — опасливо косится он на орудие убийства.       — Как скажешь, мне несложно, — Рюк отодвигает ворот кожаного плаща, скрывая за ним сначала кол, а затем и баночку с прахом.       — Если мое тело, как и душу, ты уже забил себе, — вереницей животрепещущих взысканий Феликс приходит к выяснению главного: — Что ты хочешь за кол? А за прах святого? Моя жизнь даже не стоит такого, не то что… — он поднимает обесточенный взгляд на Хенджина и тут же замолкает, видя, как тот незамысловато тычет языком себе в щеку. — Не понимаю, что за намеки? И не говори, что я тебе отсосать должен, или что-то типо того.       — Ты сам сказал, а я был бы весьма признателен, — хитрое Божество щурит алеющие глаза с поволокой назревающего темного коварства. — Только клыки не выпускай, вампиреныш. Only языком и горлом.       — Иди нахуй, Рюк, — устало негодует Феликс, растирая напряженную переносицу тыльной стороной ладони.       — Здесь к месту шутка: «только если на твой», но я не пассив, Фелбок. Нам с тобой предстоит это испытать. Вероятно, секунды вычеркиваешь в ожидании, м-м?       — Знаешь что, — разражаясь пламенным гневом, едва не рычит Феликс, — я хочу поскорее покончить с Ругару или как там его… Празу… Короче, больше не возвращаться к сотрудничеству с тобой! Уже становится моей самой сокровенной мечтой.       — Уверен, что пройдешь испытание с Тетрадкой? Никто так и не смог от нее отказаться. К тому же, ты, и вправду, забудешь все, что было, — хладнокровно проговаривает Рюк, в конце добавляя самое болезненное: — Меня тоже забудешь.       — И тебя? — тихо повторяет Феликс, мелко содрогаясь в пробежавшемся под кожей ознобе. — Совсем забуду?       — Совсем, — черство отрезает Хенджин, понижая голос до строгого, пробирающего морозом тона: — Если Тетрадь Смерти исчезнет из твоей жизни, ты не будешь знать наверняка — мертв ли убийца твоего возлюбленного или до сих пор жив, а значит настойчиво продолжишь искать, даже не подозревая, что когда-то убил его сам.       — Я себе записку оставлю. Или миллион напоминаний. Делов-то, — обиженно отражает Феликс, в дополнение промямлив себе под нос неразборчивое ругательство и вскоре совсем поникнув.       — Вот только… — он поднимает просящий взгляд, но пробегает им по лицу Рюка украдкой, — с тобой прощаться я совсем не хочу.       — Не дуйся на мануал Тетрадки, Ликси, — благосклонно начинает Бог Смерти, подтягивая за подбородок его печалью испитое личико, вынуждая заглянуть себе в глаза. — За кол я, так и быть, требовать ничего не буду. Да и за святого тоже. Ты в своем роде и сам мученик. Хотя знаешь, перелеты тяжкая вещь, и так тяжело… так тяжело мне было, понимаешь? Я так устал, так измучился, кто бы в теплой кровати пригрел и…       — Ну чего тебе? — всецело пронося сквозь себя сардоническую интонацию, чувствует откровенный подвох Феликс. — Говори уже.       — Поцелуешь за это в щеку? А? — игриво милашничает Хенджин, подмигивая ему и вздергивая кончик его носа своим.       — Что за мина, Рюк? Тошно на тебя смотреть! — пренебрежительно морщится Феликс, старательно утекая от него назад. — П-постой… — его снедает неистово расцветающий за грудиной трепет, волнующий кровь, что отзывается тотчас, закипает в венах, бурлящим потоком приливает к бледным щекам. — Ты серьезно?       — Вполне. Думаю, я заслужил, — Божество показательно забирает красную прядь себе за ухо и наклоняется ближе, подставляя щеку застопорившемуся в терзающих сомнениях Феликсу. — Награди меня своим невинным поцелуем, красавица.       — Ты невыносим, Рюк!       — Я жду! Иначе взамен помощи получишь смачный пропиздон. Сам бы для начала попробовал отправиться в увеселительное странствие и помахать кувалдой.       Превозмогая ярое желание дать оплеуху вместо выдвинутого требования, вобрав полной грудью воздух, Феликс с рыком тявкает:       — Ладно! Хуй с тобой!       Уже и смирившись с экстраординарным поведением до лютого бесячества обворожительного Бога Смерти, тянется его поцеловать, но у хитрого мерзавца на это задолго свои планы. Взамен щеки в самый последний момент приближения Хенджин подставляет губы, накрывая ладонью затылок наивного создания и зарываясь пальцами в белокурую копну. Властно прижимает с силой, впечатывает в свои губы, нетерпеливо заявляя, как долго этого хотел. Не ожидавший такого ухищрения Феликс протестующе мычит, но коварное Божество поцелуй углубляет, проталкиваясь языком вглубь, находит его и порабощающе мажет. Рука ослабевает, зонт падает на зеркальную поверхность асфальта, в которой нареченные чем-то свыше они отражаются в воссоединении. Разошедшийся пуще дождь накрывает ледяным ушатом, но беззаветно отдавшемуся Феликсу ни на малость не холодно — ему чертовски жарко и до блаженного восторга приятно. С каждым взрывающим до сладострастной феерии движением губ, крадущим прыткие сердечные скачки, наперекор тягучему пресыщению становится поразительно голодно. Позабыв обо всем на свете, не понимая, как сам самозабвенно отзывается на поцелуй и быстро входит в искушение, он обнимает Хенджина за талию, торжествующе ликуя тому, что поддался звавшему, с той самой первой секунды, притяжению. И не жалеет.       Целуются они упоенно, мягко сминая губы, наслаждаясь друг другом и трепетно ощущая, как вокруг них сжимается вся бесконечность туманной вселенной, словно бережным куполом накрывая от кровавых ужасов этого мира. Им не мешает даже ливень, грозными ручьями стекающий по их обласканным безграничным умиротворением лицам, по исследующим друг друга пылким губам.       Отпрянув первым, Хенджин любовно оглаживает горящую румянцем щеку, ловит в оживленном взгляде глубокую благодарность и, кажется, первый шаг навстречу искренней влюбленности после долгих мучительных скитаний во тьме.       — Пойдем, одна пташка нашептала, кто будет его следующей жертвой, — оповещает Рюк, напоследок любуясь расцелованным и распаленным Феликсом, который, скромно улыбаясь, касается подушечками пальцем собственных губ. — Необходимо продумать стратегию. Мы подкараулим его, и ты отомстишь за свою отнятую любовь. Это случится послезавтра вечером. Морально настройся, ну или можешь орально… со мной.       — Такой романтичный момент, блять, испортил! — раздосадовано вопит Феликс, обидчиво и немного грозно вздыхая: — Я уже подумал, что могу всерьез в тебя влюбиться.       — Можешь? — давит самодовольную лыбу Божество, игриво вскидывая брови. — Ты уже, Ликси. О, и кстати, у нас есть небольшая проблемка, — продолжает так, будто и не подозревает, что главные слова полоснули по сердцу Феликса острым лезвием, требуя время на осмысление. — Имя нужно записать его собственной кровью.       Не успевшего отойти от проехавшегося по незажившим ранам смысла первых слов прошибает дрожью от последних, вынуждая выругнуться:       — Да ты, блять, издеваешься? Как я это сделаю, Рюк?! Не соизволите ли, господин, всех заебавший, мальца своей крови отлить, чтобы вас я угондошил? При всем неуважении! Так это будет, по-твоему?       — Ты откуда такие словечки-то знаешь, а, прилежный студентик? И не слишком ли много ты от меня хочешь, м-м? — облизывается Хенджин, щуря будто бы алыми всполохами мерцающие глаза. — Полагаю, я и без этого сделал даже больше.       — Ты бы смог достать его кровь? — Феликс прямолинеен и, кажется, одной ногой в пожизненном рабстве у Бога Смерти.       — Даже не знаю, дай-ка подумать, — Хенджин задумчиво стучит пальцем по подбородку, изображая глубокое погружение в затяжные раздумья, а после загадочно выдает:       — Заглянем к тебе домой?       — Это еще зачем? Только не говори, что мы…       — Я хочу яблок.       — А… ну да, — Феликс даже не понимает, что чрезвычайно огорчен. — Я думал за твоей Тетрадью…       — Зачем же она нам сейчас?       У затушевавшего на месте Феликса ответа нет, лишь стыдливое смятение за грудиной теплится. Все же теплится, не позволяя забыть о случившемся поцелуе, который до повешенного безумия понравился.       «Безумие с ним повесилось», — рассуждает он, описывая для себя поцелуй с Богом Смерти.       — Вот ты и попался, мой солнцеподобный, — озорно хохочет Рюк, насильно вырывая из мечтаний, пуская внутривенно горячее чувство очередного позорного сокрушения. — Нет, ты только скажи, можем прямо сейчас отдаться утехам любви. Простому вкушению яблок я предпочту вкушение яблок в моменте овладения тобой. Только представь: раскалывающийся сочный хруст с каждым сокоизвергающимся надломом будет вплетаться в сладкую патоку твоих стонов подо мной, пока я грубо и несдержанно проникаю в тебя, насаживая на свой…       — Хватит, Рюк! — обрывает его речь взвывший Феликс, который всего этого хочет.       — Утром я нежный, вечером — скорее — игривый, ночью очень грубый, а днем — никогда не угадаешь. Хочешь рискнуть? — кровожадно улыбается Хенджин, приближаясь и касаясь кончиком носа его.       — Не хочу, — в категорическом протесте мотает головой отстранившийся Феликс и, превозмогая легкий стыдливый дискомфорт, продолжает совсем тихонечко: — Я никогда еще не предавался любовным утехам, и-и боюсь этим заниматься с тобой. Ты же меня порвешь. Во всех смыслах…       — Тогда утром. Так и запишем. Занесу тебя в список своих дел, — деловито оглашает Рюк, будто они уже подписали договор.       Слыша такое, Феликс осерчало отворачивается и уходит, проклиная себя, что открылся какому-то чудику, поведал ему о своем страхе и, черт бы того побрал, о том, что допускает мысль об их безобразном сношении.       Бог Смерти и вампир. Смерть и вечно выскальзывающее из ее рук бессмертное существо. Выглядит, как начало наперед состоявшейся традикомедии, в конце которой все погибнут.       — Давай сходим на свидание? — вышибающее всю почву из-под ног предложение заставляет Феликса тут же остановиться и обернуться назад, смутно наблюдать за Хенджином сквозь поток сильного ливня, не веря отнюдь тому, что услышал.       — Ты с ума сошел?! — ведомый болью горькой потери, выкрикивает он. — Мы не подходим друг другу. Мы из разных миров, Рюк. Да тебя даже никто не видит, и хорошо, что сейчас льет как из ведра и безлюдно, иначе увидевшие бы подумали, что я полный псих, разговаривающий сам с собой! Ты и сам сказал, что после отказа от Тетради я тебя забуду. Что я буду делать, когда в очередной раз потеряю того, кто мне дорог?! — истошно задыхаясь, перечисляет Феликс, пока Хенджин с каждым словом все паче мрачнеет, опускает тускнеющей синевы глаза к растекающимся бурным потоком ручьям.       — Ты прав, Фелбок, но я все исправлю, — неестественно для его излюбленного амплуа весельчака чрезвычайно надломано объявляет Бог Смерти. — Мы сочетаемся даже больше, чем ты себе можешь представить. Обещаю тебе.       — Мне точно нужно домой, — обремененно вздыхает Феликс и возвращается к Рюку, смотря на того, промокшего до нитки, с сожалением: — Тебе тоже бы неплохо переодеться. Жаль, конечно, твое брендовое тряпье, но я могу предложить свою одежду, думаю, на тебя налезет.       — Переодеться? — в прострацию вопрошает Хенджин, не чувствуя, как с алых прядей по лицу текут холодные капли, не помня уже, когда в последний раз кто-то о нем так заботился. И заботился ли вообще? — Точно, я же промок, — шепчет одними губами он, когда над ним оказывается зонт.       Поднимая отсутствующий взгляд, Рюк смотрит на ободрительно улыбающегося ему Феликса, смотрит на свой кулон, что теперь синего цвета, и вполголоса интересуется:       — Ты голоден? Тебе, наверное, нужно подкрепиться.       — Верно. — Феликс согласительно кивает, взирает более чем непринужденно, когда на самом-то деле не поспевает за вереницей собственных мыслей, не властен полноценно отойти от сомнений, что он сам зовет Хенджина к себе, эгоистично не желая с ним прощаться. Ретиво не признается, что не без влечения исследует спрятанную за горлом водолазки шею, где томительно чувствует пульсацию сонных артерий.       Бог Смерти — живая плоть, что противоречиво удивительно. В чем-то они схожи.       — Я питаюсь в основном кровью, получая бессмертие, а ты, стало быть, годами жизни, которые должен забрать после моей смерти. Сколько в конечном счете мне отведено, Рюк?       — Достаточно, чтобы успеть насладиться счастьем. Быть горячо любимым и любить до беспамятства, — задумчиво выдает тот, неожиданно для затаившего дыхание слушателя обнимая его за талию и подтягивая к себе. — Бесконечное долго, Феликс.       — Для того, чтобы забрать это самое бесконечное долго, тебе необходима моя смерть. Ведь так? Какой же тогда смысл гнаться за мной бесконечность, если я так и не умру? Мои года перейдут тебе лишь после моей смер-       — Ты умрешь послезавтра, Феликс, — мрачно отрезает Хенджин и перехватывает зонт из враз ослабевшей ладони, крепче к себе за талию прижимает.       — Ч-что? — срывается безжизненное с побледневших губ.       Так скоро…       …непременно случится то, чего он ждал не таких уж и долгих пять лет. Путем собственной смерти?       «Что же, — думает Феликс, приятно ощущая, как сжимают ткань его пальто чужие пальцы, — я готов. Готов же?».       Другой рукой, без труда удерживающей над ними зонт, Хенджин обнимает его за плечо, увлекая к себе в ужасно тесную близость.       — Выдохни, Фелбок, — к изумлению внимающего озорно проговаривает Рюк, ехидно хихикая над его ухом. — Никогда не умирал что ли? Обычной смерти не по зубам вампиры. Расслабься, а то сердце у тебя бьется, как у зайчика. Я его нежные удары своим чувствую. Возьмешь еще и реально умрешь, хрупкое ты создание, а у нас ведь договоренность.       — Какая из, Хенджин? — утомленно вздыхает Феликс, утыкаясь ему в намокшее горло водолазки, вдыхая тягучий аромат красных яблок, раскрывшийся сладким дурманом с примесью цветов и почвы во время дождя. — Я уже потерял счет.       — Она на твоей шее. Не смей снимать. Снимешь — сгоришь заживо в белом пламени. Это не шутки. Сейчас я серьезен, как никогда. Она для твоего же блага.       — Понял, — покорливо мотает головой Феликс. — Я тебе доверяю, Хенджин, — он поднимает голову, чем заведенный Рюк тут же небескорыстно пользуется, находит его губы своими и едва ощутимо их касается, сладко нашептывая:       — Сегодня будем спать вместе в обнимку, а утром займемся нежной любовью. С тобой я буду чуток, как ни с кем другим.       — Не будем! Не займемся! Я этого не слышал! — категорически протестует Феликс, до костей горя в его властных объятиях.       — Тогда я пошел… — Рюк отстраняется, его свисающую с чужого плеча кисть успевает перехватить озябшая ладонь.       Их пальцы тут же переплетаются.       Без страха заглядывая в глаза Богу Смерти, Феликс говорит твердое и уверенное:       — Никуда ты от меня не уйдешь. Доведем дело до конца! И со многими тебе приходилось заниматься любовью?       — Оу, — напыщенно присвистывает беспредельно довольный собой Хенджин, вскидывая брови, — таким вы мне нравитесь даже больше, ваше почтенное Ебейшество. Вам требуется ответ? Не ревнуете же вы?       — Размечтался! Вдруг у тебя ВИЧ?       — Давай, рассказывай! Как будто такие, как мы, способны умереть от СПИДа. Во придумал, — разливается тягучим смехом Рюк, переводя ласковое внимание на их сцепленные в замок руки. — Как приятно держать тебя за руку. Мы неплохо смотримся вместе, правда?       — Просто заткнись и иди, — бурчит Феликс, устремляясь вперед, но его руки не отпуская. — Я хочу, как можно скорее, очутиться дома. Во что я ввязался? Угораздило меня. Под одним зонтом, под проливной ливень, да еще и с Богом Смерти в обнимку! — без умолку ворчит, внезапно осененный: — Может мне писателем стать? Раз смысл жизни я послезавтра утрачу.       — Будешь слэш фанфики строчить? — несдержанно хохочет Бог Смерти, заботливо держа зонт не над собой, а над впереди несущимся, разгорячено пыхтящим. — Только не забудь что-нибудь эдакого написать и со мной в главной роли, океюшки? Заслуживаю же я хотя бы пары страниц.       — Ты невыносим Рюк! Помолчи, а! Дохуя ты хочешь. И шевели ногами, заебал волочиться позади.       — Слушай, я тебе сейчас такое расскажу…       — Вечер обещает быть бесконечным, — закатывает глаза Феликс, вдруг приостанавливаясь и сам начиная перебирать как будто бы ставшими непослушными ногами с неохотным трудом.       Куда ему спешить? Для вида повыебываться, конечно, надо, но до машины остается всего ничего. Почему бы не потянуть время?       Мне же с ним так хорошо.       Пробравшаяся в ботинки вода неприятно хлюпает, отзываясь раздражением по телу, рядом припизднутый на всю голову Бог Смерти, у которого во внутреннем кармане плаща деревянный кол из самого старого во всем мире дерева, что встречает восходы и закаты пятого тысячелетия, и прах от собственноручно сожженных мощей святого, но это его внезапно до сумасбродства веселит и радует.       Феликс ловит себя на мысли, что испытывает трагический катарсис. В таких, отнюдь не комфортных условиях, держась за руки с тем, кого знает с горем пополам, чей голос без умолку трещит над сознанием, пока под сердцем упорно не угасает имя любимого человека.       — В Риме я встретился с одним стариком… — преисполненный энтузиазмом Рюк в своем желании рассказать настойчив.       — Ну началось! — Феликс в своем желании драматично повыебываться оказывается настойчивее.