У дракона три головы

Все слёзы, что накопились у Рейегара за долгие годы унижений от отца, достались памяти его жён — как Лианны, так и Элии. Не так уж сильно любивший Элию, больше испытывая к ней дружеские чувства, он всё же был благодарен ей за детей и тихую, молчаливую верность, за заботу о страдающей матери Рейегара, за великое терпение к выходкам Безумного Короля. И осознание того, что он больше не услышит ее спокойный, всегда чуть грустный голос, не почувствует ее лёгкую руку на своём плече, не обнимет ее тонкий стан, подшибло молодого короля не меньше, чем смерть Лианны — его яркой и бурной любви. Потеря обеих жён усугублялась непреходящим чувством вины, которое пожирало Рейегара, как огонь — жертв Эйериса. Не нужно было быть особенно умным, чтобы осознать, что в смерти обеих женщин виноват он сам: охватившая Рейегара страсть к молодой Старк, так непохожей на южных леди, романтический, как ему казалось, побег, полная изоляция в течении почти что года в Башне Радости, среди теплых южных ветров… Очнувшись от сладкого сна, в котором он пребывал с Лианной, Рейегар вмиг понял, что натворил. В день рождения Джона, его младшего сына, прилетел первый ворон с момента приезда в Башню — и в нем содержалось подробное описание охватившей континент бойни. Рейегар был готов к чему угодно — к тому, что его отец будет беситься, к тому, что Мартеллы предъявят претензии по поводу Элии, конечно же к тому, что Старки захотят вернуть Лианну, а Баратеон будет зол… Но к тому аду, который описывал в чудом прорвавшемся письме сир Барристан Селми, король готов не был. С того самого дня, когда Таргариен, Старк, малыш и останки Лианны навсегда покинули Башню Радости, Рейегар ломал голову над вопросом, как так вышло, что ни один ворон с ужасными новостями континента не появился в Башне, и не мог понять, почему они с Лианной этого не заметили. О нет — горько усмехнулся король сам себе — как влюбленные не заметили отсутствия почты — понять можно. Даже в романах и балладах, которые так любил Рейегар, и в которые сбегал от ужасного мира двора Безумного Короля, не описывалась такая безумная страсть, такая безграничная нежность, такая жажда всегда находиться рядом с любимым человеком. Вспоминая дни, проведенные с Лианной, Рейегар будто видел мелькающие картинки. Вот они сидят на балконе башни в сумерках, неотрывно глядя друг на друга и держась за руки, и не могут наглядеться. Вот они тренируются во дворе под оханья септы Лианны и служанок — мол, как так, леди с мечом, и смеются, нанося друг другу удары деревянными муляжами оружия. Вот они сливаются в объятиях в тишине спальни, и холодная зимняя роза становится жарче любого дракона. Вот они часами говорят у очага или прогуливаясь по окрестностям, рассказывая друг другу все о мирах, в которых они росли. Вот Лианна в постели, тяжело переносит беременность, но Рейегар всегда рядом с ней, и гладит её растущий живот — так, как никогда не гладил живот Элии. И снова Элия — оборвал поток воспоминаний Рейегар. Элия, которая ничем не заслужила ни его холодности, ни его предательства, ни его отсутствия. Элия не заслужила смерти. Рейегар вспомнил, как его нашли у тела Элии слуги, обессиленного от слез, и отнесли в покои — не его старые покои, которые он занимал, будучи принцем, а те, которые были покоями его отца. Самые просторные и шикарно обставленные, они пугали Рейегара — хотя следов безумия его отца не осталось, его дух ещё незримо витал тут. В алом с чёрным пологе кровати — в цветах Таргариенов — королю мерещились всполохи пламени, что так возбуждали отца. В темных углах, куда не доставал свет, Рейегар видел поблескивающие глаза Эйериса и почти что слышал его сбивчивый, лихорадочный шёпот: «Сжечь их, сжечь их всех». Рейегар бы с удовольствием вернулся в свои собственные покои, но они были разграблены и разнесены солдатами Ланнистеров. В ту самую ночь, когда… В ту самую ночь. И вновь Рейегар вернулся к Элии. Когда он пришел в себя, Оберин Мартелл снова посетил его, и, хотя Красный Змей выпустил большую часть своей злости на молодого короля ещё тогда, в септе, и не хотел мучить короля рассказами о смерти своей сестры, давая тому время прийти в себя, король настоял, чтобы Змей рассказал всё. Теперь не только перед глазами Оберина, но и перед Рейегаром стояла жуткая картина смерти Элии — Оберин не скрыл, что перед смертью она была жестоко изнасилована, и что чертов Клиган не просто убил ее, но ещё и поиздевался. Оберин понимал, зачем Рейегару подробности, и в глубине души оценил желание короля взлелеять свою вину и свою ненависть к убийцам жены, и это немного примирило его с Таргариеном и его романтическим демаршем. Стоило теперь Рейегару закрыть глаза, как перед его взором вставали то Лианна со сломанной спиной в пыли Дорна, то растерзанная Элия, залитая кровью. Порой в нервных, коротких снах, когда королю удавалось забыться, обе женщины сливались в одну, страшно искалеченную, и Рейегар кричал во сне, бессмысленно прося о прощении у жуткого призрака. Так продолжалось почти неделю. *** Благодаря армии Дорна, Тиреллам и пленению Баратеона бунт практически закончился. Старк отозвал войска северян, убедив их, что Рейегар не виновен в поступках отца, и объяснив, что Баратеон сошел с ума, а Красный Змей выполнял, как и до прибытия Рейегара, все текущие обязанности правителя, но теперь уже не на правах спасителя, а по праву, выданному самим королем. Поэтому у Рейегара было время на то, чтобы прочувствовать своё горе и испить его до самого дна, а также продумать все свои дальнейшие действия. Очередное утро застало короля лежавшим на застеленной постели в одежде — слуг к себе он пускал неохотно (последние пару дней не пускал вовсе), а переодеваться нужды не чувствовал — впрочем, как и желания есть. Единственной пищей на протяжении нескольких дней было сильно разбавленное вино, и то лишь потому, что утолять жажду всё же приходилось, и Рейегар чувствовал, что за прошедшее время он не только не набрался сил, но ещё и ослабел. Лучи солнца, упавшие сквозь резную решетку окна, пробудили короля от беспокойного сна, и Рейегар ощутил, что настал час, когда его горе должно закончиться — слишком много ответственности теперь он должен нести на своих плечах. С трудом поднявшись с кровати, король подошел к зеркалу, и, бросив в него беглый взгляд, нервно дёрнулся. В первый момент ему снова померещился отец — бледный до синевы, похудевший и заросший Рейегар был похож на Эйериса больше, чем когда-либо раньше. Сходства добавляли и страшные черные круги под глазами, и сами глаза, воспалившиеся от слез, вина и обрывочного сна, и всклокоченные белые волосы. Рейегару стоило усилий узнать самого себя, того самого Рейегара Таргариена, которого считали самым прекрасным принцем на свете, а узнав себя, Рейегар ужаснулся. Через мгновение он вылетел из покоев, призывая слуг, которые с готовностью откликнулись — они давно ждали, когда же новый король призовет их, а его затворничество начало наводить многих в замке на мысли о том, что Таргариен не выдержит свалившегося на него горя и сойдет с ума, как его предшественник. Таргариен приказал явившейся прислуге немедленно приготовить ванну, отыскать какие-то притирки или мази, чтобы хоть немного освежить лицо и убрать с него печать Эйериса, а также подготовить достойную одежду. Раньше не особенно любивший наряжаться, Рейегар осознавал, что теперь ему нужно соответствовать должности, и не без неловкости облачился в строгие черные штаны и дублет. Необходимой роскоши придавал громадный красный герб Таргариенов, расположенный на дублете на груди, и всполохи огня, украшавшие рукава. Что-то, кроме чёрного — хоть и украшенного красным цветом его дома — Рейегар не считал себя вправе носить, как дважды вдовец. Да и по всем правилам приличия ему полагалось носить траур по отцу, хотя внутренней потребности у молодого короля не было. Снова бросив короткий взгляд в зеркало, Рейегар остался доволен — он всё ещё был заметно похудевшим, и покраснение глаз и круги под ними убрать совсем не удалось, но сходство с сумасшедшим отцом практически исчезло. Волосы были вымыты и тщательно расчесаны, лицо чисто выбрито. Очевидно — подумал король — все поймут, что вдовство короля и бунт Баратеона не лучшим образом сказываются на его состоянии, но общий облик был вполне приличен. Слуги вынесли ванну, грязную одежду и инструменты брадобрея из покоев короля, но один из них терпеливо стоял на уважительном расстоянии, ожидая новых приказов. Рейегар, будто вспомнив о чем-то, взмахнул рукой: — Принесите мне какой-то еды, только что-то лёгкое. И никакого вина сегодня. Приготовьте щербет, как принц… — король осёкся. — Как для покойной принцессы. Слуга воодушевленно кивнул, радуясь, что король изъявил желание поесть, и вышел. Рейегар ещё раз осмотрел себя, и, удовлетворенный увиденным, решил выйти на балкон освежиться. Балкон в покоях короля открывал вид на Королевскую Гавань — большой, грязный, шумный в любое время суток город, в котором Рейегар знал все закоулки. Какими далёкими казались те времена, когда юный принц убегал от ужасов своего папаши, и пел прекрасные песни в вонючих улочках самых нищих кварталов! Говорили, что его песни могли растрогать даже матёрых убийц и насильников, и Рейегар не без гордости мог это подтвердить: часто он видел, как жуткие мужики, больше похожие на лесных чудищ, чем на людей, украдкой вытирали слёзы, когда он пел для них. Бывало, конечно, что приходилось и подраться — не признав своего принца и будущего короля, многие пытались ограбить менестреля, а шлюхи, бывало, так и вешались на него, к недовольству сутенеров, которые тоже потирали кулаки. Несколько раз спасал слетевший в пылу драки капюшон — пурпурные глаза и серебряные волосы члена правящей династии быстро остужали у многих охоту драться. Но чаще всего Рейегар, воспринимая всё, как приключение, успешно выходил из драки победителем: ведь уличных преступников не учат уловкам, которым учат рыцарей. Нечасто Рейегар видел город вот так — расстилающимся внизу, как пёстрое покрывало. Из его покоев открывался вид на сады — параноидальный король жил в Твердыне Мейгора с женой и невесткой, а старшего сына, которого постоянно боялся, отселил подальше. В принципе, Рейегара это устраивало — за исключением того, что чаще всего посещать мать, жену, брата и детей приходилось, проходя длинные бесконечные переходы Красного Замка. Теперь же, будто впервые, Рейегар пожирал взглядом свою столицу, средоточие своего новообретенного могущества, и задавался вопросом — что же ему делать со всеми этими людьми и его нуждами? Отец мало беспокоился о реальном правлении: много лет за него правили десницы, такие, как преступный Тайвин Ланнистер, не менее чокнутый, чем сам Эйерис, Россарт, или слабый и глупый Мерривезер, нынче живущий в Эссосе. На момент начала восстания Баратеона страной управлял, как мог, Джон Коннингтон — более хваткий и уверенный десница, чем остальные, хотя и не дотягивавший до Ланнистера. Рейегар знал, что Коннингтона захватили в плен северяне, и предполагал, что Старк уже отпустил десницу, но тот пока что не появился в столице. Учить Рейегара было особо некому — только Тайвин интересовался обучением наследника, да Коннингтон иногда посвящал наследника в текущие дела. Эйерис же старался держать сына подальше не только от себя, но и от дел государства. Не запрещал, не ограничивал в средствах, но всегда следил, и никогда, ни разу не звал на заседания Малого Совета. Только на казни. Малый совет… Вот с чего нужно начать, встряхнулся Рейегар. Так или иначе, мне нужны умные и опытные люди в совете. Малый совет и судьба остатков семьи и наказание бунтовщиков — вот первые дела молодого короля. Вошел слуга, несущий поднос с едой, и Рейегар, вернувшись в комнату, учуял запах еды и вдруг ощутил, как же давно он не ел. Ел король осторожно, зная, что после длительного голодания еда может навредить, а лимонный щербет пил небольшими глотками. Слуга остался в покоях с королем, и, когда Рейегар решил, что поел достаточно, отдал парню ещё один приказ: — Сообщи лордам, что я желаю видеть их как можно быстрее в тронном зале. Первым оповести принца Оберина. *** Молодой Таргариен медленно поднимался по ступеням Железного Трона. Впервые в жизни — ведь старый король не стерпел бы, если бы задница его сына коснулась этого символа власти. Впрочем, при Эйерисе даже десницы никогда не поднимались на Железный Трон, и решали все вопросы, сидя на стуле у его подножия или на ступенях. Как и было приказано, в зале собрались все, кто только был в замке и столице в этот день — Оберин Мартелл и его люди, лорды из различных уголков страны, и конечно же, королевская гвардия — изрядно поредевшая после нападения Ланнистеров и цареубийства Джейме. Присутствовал и Варис — мастер над шептунами, чью должность у него пока что никто не отнял, и Пицель — Великий Мейстер, успешно проведший всё вторжение в Королевскую Гавань под кроватью, как маленькая принцесса Рейнира. Рейегар не без опаски уселся на трон, которому он был предназначен, и, стараясь сохранять уверенность, обвел всех собравшихся взглядом. Со стороны он выглядел гораздо увереннее, чем чувствовал себя — маска скорби, сковавшая его лицо, выглядела скорее как чувство превосходства, и некоторые придворные одобрительно зашептались, что молодой король выглядит весьма достойно. Впрочем, король, успешно потерявшийся на год и приехавший в столицу уже после всех ужасных событий, пока ещё должен был доказать, что он действительно достоин трона. Многие опасались — как и слуги замка — что король мог повредиться умом, но пока что Рейегар не демонстрировал признаков безумия, которые все отлично знали, проведя достаточно времени при дворе его предшественника. — Итак… — Рейегар слегка кашлянул. — Итак, благородные лорды, леди и рыцари, мой отец почил. Толпа отреагировала на это замечание гробовой тишиной, которая сказала Рейегару больше, чем если бы они кричали о своей ненависти к Эйерису. — Согласно законам богов и людей, я — ваш новый король, — продолжил Рейегар и снова умолк, не представляя, что ещё добавить. От неловкой паузы спас (снова — подумал Рейегар) — Оберин Мартелл, стоявший ближе всех к трону: — Да здравствует король Рейегар Таргариен, первый этого имени, король андалов, ройнаров и первых людей, защитник веры! Да правит он долго! — воскликнул Красный Змей без особого энтузиазма, но отлично понимавший, что церемониал вестероссцев необходимо соблюсти. — Да правит он долго! — с облегчением откликнулся зал, тоже ощутивший неуверенность молодого короля. Эти крики придали Рейегару решимости, и он, когда все умолкли, медленно продолжил: — Благодарю вас, милорды и миледи. Согласно традиции и закону, я должен официально принять корону Семи Королеств, что и произойдет, как только оставшиеся в живых члены моей семьи воссоединятся со мной, а преступники будут наказаны. Дату коронации установит мой Малый Совет, который я желаю сегодня утвердить. Ужасные события… — Рейегар снова запнулся. — Ужасные события, произошедшие в последние месяцы, многих лишили крова, еды и членов семей… На этих словах принц покосился туда, где, как ему сказали, лежало тело его отца, а потом туда, где Эйерис обычно привязывал своих жертв перед сожжением. — Не только благородные лорды, но и простой люд, — продолжил король. — Всё, что было разрушено, подлежит восстановить, всех виновных наказать. Обещаю вам, что так оно и будет. В зале снова повисла неловкая тишина: все понимали, что одним из виновников восстания Баратеона был, собственно, сам принц, и его отец. И если за убийство Рикарда и Брандона Старков Рейегар не нес вины, то за побег с Лианной и реакцию Роберта на это вину с него никто не снимал. Оберин Мартелл за время, проведенное в столице, ознакомился с хронологией событий — и жуткая казнь Старков, и отказ Джона Аррена выдать Роберта и Неда, и все, что делали армии северян и Баратеонов были ему прекрасно известны. Красный Змей прикидывал, какой путь выберет теперь Рейегар — сделать вид, что ничего не случилось, или публично признать свою вину, и если бы спросили его — Оберина — он бы выбрал тот вариант, в котором Рейегар кается перед своими подданными. Паузу снова прервал голос короля, который думал о том же, о чем и Оберин. Рейегар решил быть честным — и верил в то, что это расположит людей к нему. — Мой отец… Мой отец поступил с лордом Старком и его сыном ужасно, и он не имел права требовать от лорда Аррена выдать его воспитанников для казни. Мой… Побег с леди Старк привел ко всей череде событий, к смерти ее родни, к безумию моего отца и лорда Баратеона, который возжелал использовать сложившиеся обстоятельства, чтобы занять Железный Трон. Мой отец казнил множество людей просто по своей прихоти, несоразмерно их проступкам, и эту вину не смыть ничем… Как и мою собственную. Толпа зашумела, переговариваясь. Никто не ожидал, что король будет настолько откровенно говорить о роли своей семьи в случившемся, и теперь многие не знали, как реагировать. Только Варис и Оберин посмотрели на короля с некоторым уважением и промолчали. — Также, — поднял руку король, и толпа умолкла. — Также я вынужден наказать убийцу моего отца, ведь, согласно закону, убийца короля не может остаться безнаказанным. Кроме того, нужно избрать наказание для лорда Баратеона, который не только вел восстание против королевской власти, но и убил принцессу Лианну Таргариен. — Таргариен? — вырвалось у нескольких людей в зале, в том числе и у Вариса, который впервые за много лет от всей души удивился. Рейегар выждал, когда первое потрясение уляжется и объяснил присутствующим всё о своем втором браке. — Согласно желанию её семьи, столь тяжело пострадавшей от рук моего отца, принцесса Лианна Таргариен будет захоронена в гробнице своих предков в Винтерфелле, — продолжил он. — Принцесса же Элия, убитая людьми лорда Тайвина Ланнистера, будет захоронена… — В гробнице своих предков в Дорне, — тоном, не терпящим возражений, внезапно отрезал Оберин. — Это желание её семьи, пострадавшей от действий короля Эйериса и от восстания Баратеона. Варис пристально посмотрел на Красного Змея, который стоял, высоко подняв голову, и, невзирая на расстояние, смотрел прямо в глаза королю. Рейегар выдержал взгляд Оберина, и поняв, что спорить бесполезно, согласно кивнул: — Как и сообщил Его Высочество, принц Оберин, принцесса Элия будет захоронена в Дорне, в гробнице ее предков. Рейегар ощутил, как Оберин прилюдно лишает его права упокоиться рядом с любой из его жён, и внутренне согласился с подобным наказанием для себя. Не имеет он права лежать после смерти рядом с той, которую предал и бросил в самые страшные моменты. — Приказываю привести сюда Тайвина и Джейме Ланнистеров, а также Роберта Баратеона, доставленного в столицу мною лично, для утверждения наказания, — завершил король и умолк. Гвардейцы немедленно вышли, а по залу пронесся шепот: все обсуждали удивительные новости о втором браке принца и то, как смело и безапеляционно Мартелл выдвигает свои требования. Впрочем, мало кто мог поспорить с тем, что Оберин имеет на это право — приведя свою армию в самый тяжелый момент сражения и победивший Ланнистеров, уверенно державший в руках столицу до возвращения нового короля и во время его глубокого траура, Красный Змей заслужил глубокое уважение жителей столицы и придворных, и Рейегар очевидно не хотел спорить с этим уважением и с самим Мартеллом. Ждать не пришлось долго: вскоре двери тронного зала распахнулись, и гвардейцы ввели троицу преступников. Первым вели Тайвина Ланнистера, который, казалось, не провел несколько недель в темнице, а пришел из личных покоев — так гордо и независимо он вышагивал, несмотря на свой порядком потрепанный вид. Только его скованные за спиной руки говорили о том, что лорд Ланнистер не просто переоделся в узника шутки ради (хотя Тайвин и шутки — это несовместимые вещи), а действительно узником являлся. Следом за ним шёл его сын, и по самоуверенному виду Джейме очень напоминал родителя. Он выглядел хуже Тайвина — того, казалось, не брал ни сон на соломенном тюфяке, ни жалкая тюремная еда, ни вездесущие крысы. Джейме был бледен, иногда спотыкался, и держать осанку вельможного лорда ему было заметно сложнее, чем его отцу. Последним ввели Роберта — и тот, в отличие от Ланнистеров, молчать не собирался. Окончательно, казалось, сошедший с ума в подземельях Красного Замка, он ревел, пытаясь порвать цепи, что опутывали его, и бешено вращал налитыми кровью глазами. Баратеон был единственным, кого сковали, как дикое животное — просто потому, что он был значительно выше и сильнее многих из гвардейцев, и был действительно опасен даже безоружным. При виде Рейегара, сидящего на Железном Троне, Роберт рванулся вперед с такой силой, что гвардейцы еле удержали его. — Иди сюда, чёртова ящерица! — завопил Баратеон, а после грязно выругался, продолжая дергаться в цепях. Стоявший теперь рядом с ним Джейме с удивлением покосился на эту картину — он-то помнил Роберта ещё при здравом рассудке, способным держаться прилично, и совершенно дикое поведение Баратеона его изумляло. Тайвин не удостоил своим вниманием беснующегося Роберта, и спокойно, даже слегка надменно, смотрел на нового короля. Рейегар с тоской и ненавистью посмотрел на убийцу Лианны, скользнув взглядом по Ланнистерам, и внезапно подумал, что безумие Таргариенов могло передаться и через пару поколений, и даже известный до восстания своей высокой моралью Джон Аррен не смог ничего сделать с Баратеоном. Иного объяснения тому, что в одном доме были воспитаны сдержанный, спокойный и всегда высоконравственный Эддард Старк и коварный, бешеный Роберт, король просто не находил. Могло ли всё закончиться иначе, если бы Роберт был похож на своего друга Неда и их воспитателя? Рейегар старался не думать об этом, понимая тщетность всех гипотез. — Что ж, — не обращая внимания на вопли Баратеона, начал король. — Настало время вынести приговор убийцам членов моей семьи.