У дракона три головы

— …и вот так принц Рейегар стал теперь нашим королем, — Закончил Нед и умолк, перебирая медные волосы Кейтилин. Жена уютно устроилась у него на плече и молча слушала страшный и трагичный рассказ супруга. В тишине спальни ничто не напоминало о жутких событиях, которые описывал Нед мгновение назад — в камине тихо потрескивали дрова, по каменным трубам шуршала вода из горячих источников, что располагались под Винтерфеллом, а в забранное решеткой окно несмело проникал лунный свет, холодный и спокойный, как сами Старки. Когда-то Кейтилин ужасно боялась этой спальни и этой старковской холодности, не зная, что под суровым видом ее супруга кроется верное горячее сердце. Как Брандон, ее первый жених, так и Эддард — второй и ставший мужем — оба они с юности умели скрывать сильные чувства, молчать там, где все кричат, и говорить тихо, но внушительно, взвешивая каждое слово. Рикард был более вспыльчив, это правда — не зря Тихим волком прозвали не его, а брата. Но в сравнении с буйными южными лордами оба они казались каменными столпами. Лишь в первую брачную ночь, когда Эддард решительно запретил нахальную церемонию проводов новобрачных и сам отвел свою невесту в постель, Кэт познакомилась с иной стороной северных лордов. Не любивший ее Эддард, выполнявший долг перед своими покойными родичами и домом Талли, был нежнее самого пылкого влюбленного, и Кэт, недавно трясшаяся от ужаса перед брачным ложем, через несколько ночей уже с трудом скрывала свое нетерпение: только бы быстрее наступила ночь, и суровый молодой супруг и скромная юная жена снова оказались в постели и побыли самими собой. В этой постели происходила не только любовь, которая так захватила Кейтилин, но и искренние, честные разговоры обо всем на свете. Эддард верил в то, что истинной соратницей его жену может сделать только открытость и честность, и знал, что женщины вовсе не глупее мужчин. Эддард знал, что в его отсутствие жена должна управлять их землями, пока не вырастут их будущие сыновья, уметь воспитать этих самых сыновей мужчинами, и вводил Кэт в курс всех дел, во все свои помыслы и планы. Немного ошарашенная такой откровенностью вначале, Кэт быстро научилась ценить это, понимая, насколько высоко Хранитель Севера ставит ее. И так в разгар гражданской войны, на обломках горестей и потерь, юные супруги Старки построили настоящую любовь. *** О том, что их любовь не бесплодна, напоминал внушительный живот Кейтилин, который она осторожно уложила на кровати, и который периодически легко поглаживал Нед. Со дня на день должен был родиться их первенец, по уверениями мейстера зачатый в первую же ночь. Талли были страшно горды тем, что невеста из их дома так быстро доказала свою плодовитость, и Кэт — в душе ещё совсем девочка — тайно раздувалась от гордости за своё первое генеалогическое достижение. — Значит, вся эта война была не более, чем ложью… — подытожила Кейтилин после длительной паузы. — Так и есть. И самое страшное в этом то, что тот, кого я знал с детства, участвовал в этой лжи, а теперь окончательно сошел с ума. — Его казнят? — спросила Кэт, приподнявшись на локте и заглянув в лицо мужу. Тот встретил взгляд жены: — Не уверен. Как и все остальные в Вестеросе, он имеет право на то, чтобы надеть чёрное. В какой-то степени, он может теперь стать моим вассалом, — Эддард мрачно усмехнулся. — Уже очень много лет такие высокородные лорды не совершали государственной измены, тем более в таком масштабе, и как минимум поэтому и потому, что он совершенно обезумел, его не казнили сразу, а оставили в темницах до коронации нового короля. — Принц Рейегар кажется милосердным… — задумчиво проговорила Кэт и снова улеглась на плечо супругу. — Возможно, он не станет таким ужасным, каким был его отец. — Хочется в это верить, — буркнул Нед. Он не испытывал теплых чувств к тому, кто своим идиотским поступком породил волну смертей и лжи, но готов был признать, что у Рейегара есть шанс. Тем более… Тем более, они теперь связаны кровью. — Малыш хорошо ест и набирается сил, — будто услышав мысли мужа, произнесла Кейтилин. — Септы и кормилица на него не нарадуются. Да и я рада, что Джон здесь. Может быть, принц оставит его в Винтерфелле, и они смогут вырасти вместе с нашим сыном. — Ты так уверена, что будет сын? — Все признаки указывают на это, так говорят повитухи, септы и мейстер. Я тоже почему-то чувствую, что первым будет мальчик. — Доверюсь твоему женскому чутью и опытным людям, — снова слегка улыбнулся Нед. — Я-то, признаться, знаю об этом только в общих чертах. — Как и любой рыцарь, — улыбнулась и Кейтилин. Несмотря на мрачную историю, рассказанную Эддардом, обоих супругов вскоре сморил сон. В соседних с хозяйскими покоях, подготовленных ещё для будущего наследника Старков, посапывал младенец Джон, уютно устроившись у пышной груди кормилицы. Глубокий сон окутал Винтерфелл — и только, казалось, на стенах скучали дозорные, кутаясь от ночного ветра в плащи, да старая Нэн, нянюшка трёх поколений лордов, смотрела в огонь очага и качалась в кресле-качалке, вспоминая свою далёкую юность. *** Два дня назад Нед привез с собой в Винтерфелл горе и радость одновременно: останки сестры, которые Рейегар, скрепя сердце, позволил похоронить в крипте Старков, и малыша Джона, к которому дядя привязался с первых же дней, а молодая тетушка окутала заботой. Рейегар же, доверив младшего сына в надёжные руки, не теряя времени полетел в столицу. Кроме вести о гибели старого короля новостей в Башню Радости не дошло, и принц — теперь король — был уверен, что самое страшное, что ждёт его в королевской гавани — это объяснение с первой женой. Король и Хранитель Севера сразу решили разделиться, чтобы не тащить в столицу гроб и младенца. Рейегар, не раздумывая, даровал свое прощение за восстание всем северянам, поняв, что натворил его отец и что натворил он сам, а поведение Неда во время стычки с Баратеоном убедило короля в том, что брату Лианны можно доверять безоговорочно. После первого приступа горя Рейегар, истинный Таргариен, взял себя в руки и не позволял себе думать о потере, зная, как много сейчас предстоит сделать и сколь многое от него зависит. Меняя коней так часто, как это возможно, почти не смыкая глаз, король летел в столицу, неся в себе не только боль, но и нехорошую, неправильную радость. Разве правильно сыну радоваться смерти отца? Неправильно — сказали бы многие, и Рейегару было стыдно за это, но глубокое облегчение, которое он испытал, поняв, что больше не придется иметь дело с полоумным отцом было невероятно трудно скрывать. Многие считали, что Рейегар странный, и связывали это кто с обстоятельствами его рождения в пожаре Летнего замка, кто с поколениями инцеста в семье Таргариен. Считалось странной его привычка проводить ночи под открытым небом на руинах замка, в котором он был рождён, считалось необычным его пристрастие к музыке, долгим одиноким прогулкам по столице и тяга к всему мистическому. Многие думали, основываясь на задумчивости и меланхолии принца, что он тоже со временем станет безумным, как его отец. Но только самые близкие к королевской семье люди понимали, что наследник всеми силами пытается избегать своего отца, и готов бежать от него в Блошиный конец, на пепелище Летнего замка, в свои книги — только бы не общаться с отцом больше, чем это необходимо. Рейегар рос в атмосфере усиливающегося безумия своего родителя, и часто был свидетелем жутких казней, к которым пристрастился его отец, злобных скандалов, которые Эйерис закатывал по любому поводу и бесконечных слез матери. Королева Рейла, худая до прозрачности, почти бескровно-бледная женщина с белыми Таргариеновскими волосами, с трудом выносила и родила двоих сыновей. Между ними же больше десятка выкидышей последовали от неуёмной страсти и отвратительной жестокости брата-мужа — Эйерис бил и насиловал ее каждую ночь после того, как устраивал казни при помощи огня. Это, как все видели, возбуждало его и приносило ему извращённую радость, которую он изливал на супругу. Рейла молила всех известных ей богов, чтобы хоть раз муж обратил внимание на кого-то, кроме неё, но Эйерис сочетал свою злую похоть с высокой, как ему казалось, моралью. Попросту говоря все, кроме самого безумного короля, были испорчены и развратны — так он считал, и так он говорил. И чтобы соответствовать собственным моральным принципам, он жаловал своей «любовью» только супругу, которую, впрочем, не стеснялся называть шлюхой прямо в тронном зале при своих придворных. Рейла научилась терпеть это, как и насилие мужа. Порой, когда муж прилюдно оскорблял ее, и без того бледная королева бледнела аж до синевы — в такие моменты её старший сын боялся, что однажды мать просто умрёт от стыда, а фрейлины, жалевшие королеву, старались ее незаметно поддержать. Выкидыши королевы Эйерис списывал вовсе не на свою жестокость, а на то, что боги не дают «нагулянным ублюдкам» появиться на свет. И конечно, был уверен, что все потерянные Рейлой дети были не от него. Невестка также терпела его издевательства — её король тоже не стеснялся называть шлюхой, рождённых ею черноволосый детей звал «дорнийскими вонючками» и угрожал лишить фамилии Таргариен, как неизвестно где нагулянных. Рейегар уже давно понял, что попытки защитить жену и мать ни к чему не ведут — только все ближе подводят отца к мысли «спалить мерзких шлюх, как остальных», и просто старался свести их контакты с королём к минимуму. К сожалению, он не мог запретить отцу посещать спальню матери — но он придумывал тысячу поводов, почему вся семья должна быть подальше от Красного замка, а придворные, по большей части ненавидевшие Эйериса так же, как его семья, усердно помогали наследнику. Королева и принцесса подолгу гостили в замках лордов, якобы оказывая им честь и укрепляя связи с короной, и в их отсутствие Эйерис, поглощённый своими увлечениями, почти не вспоминал о них, ко всеобщей радости. Иногда Рейегар был опасно близок к отцеубийству, и Эйерис чувствовал это: порой под взглядом сына он переставал сыпать мерзостями, а потом, в одиночестве, решал, не стоит ли ему назначить наследником младшего, а от старшего избавиться. Визерис, видимо в силу возраста и безусловного сходства с королём, пока избегал отцовской ненависти: пожалуй, с ним единственным Эйерис пока что не был жесток, как в те далёкие времена, когда сам Рейегар ещё был ребенком. Но младший сын тоже не испытывал особой любви к отцу — слишком быстро он понял причины, по которым мама и жена брата постоянно ходят в слезах, а из тронного зала доносятся чудовищные вопли почти каждый день. Однако мальчик тоже научился скрывать свою нелюбовь, и Эйерис пока что не замечал, как Визерис старается избегать отца. *** Рейегар, за время пути кое-как справившегося с болью потери Лианны, встретила в столице не только корона, но и ещё одна беда: замок, захваченный взбунтовавшимися Ланнистерами и освобожденный Мартеллом, встретил его ужасной новостью о смерти Элии. Бедная дорнийка, растерзанная Григором Клиганом, до сих пор не была похоронена — во-первых потому, что все пребывали в растерянности до прибытия молодого короля, во-вторых потому, что принц Дорна устроил скандал и потребовал, чтобы Рейегар увидел, что сделали с несчастной Элии из-за глупости принца. Оберин, своим прибытием с войском Дорна спасший Королевскую Гавань и подавивший восстание Ланнистеров, не вызывал желания с ним спорить, и фактически управлял всем до появления Рейегара. Мартелл встретил Рейегара на ступенях Красного замка — суровый, мрачный и молчаливый. Рейегар, помнивший Оберина весёлым и разговорчивым, напрягся уже при виде шурина, и когда тот молча поманил его за собой, вместо приветствий или поклонов, опешил и покорно побрел следом. Рыцари, сопровождавшие короля, каким-то внутренним чутьём поняли, что не нужно идти за Оберином и Рейегаром, и разбрелись по странно пустому, тихому дворцу, в надежде узнать, что сталось. В замковой септе, в которую пришли мужчины, похолодевший от ужаса Рейегар увидел то, что осталось от тихой Элии Мартелл. В первый момент король просто замер, не в силах поверить в случившееся, а после разразился слезами, которые упорно держал в себе со дня смерти Лианны. Рейегар не плакал с раннего детства, боясь показывать эмоции при отце, но потеря обеих жен была для него слишком чудовищным ударом, и король выпустил всю свою боль наружу, задыхаясь от слёз. Оберин, стоя рядом, молча наблюдал за рыданиями короля, бессвязно повторяющего имя Элии, и никак не помешал тому упасть у открытого саркофага с трупом на холодный каменный пол. Мартелл был зол на Рейегара, и был уверен в том, что все случившееся — последствие побега Таргариена и Старк. За время своего пребывания в королевской гавани Мартелл тоже пришел к заключению, что все восстание Баратеона, вторжение Ланнистеров и вся эта война — тщательно подстроенный, страшный спектакль. Однако для того, чтоб это стало возможным, нужен был импульс, нечто, что можно использовать как затравку. И таковым импульсом стало оскорбление Элии и побег влюбленных идиотов — что уже само по себе в глазах Оберина было непростительным. Лишь вассальные клятвы Дорна, а теперь и искреннее горе молодого короля, удерживали Мартелла от того, чтоб задушить Рейегара прямо тут, у гроба Элии. Однако Оберин осознавал, что впереди ещё наказание настоящего убийцы сестры и поиски главных виновников восстания. Поэтому вместо того, чтоб взять рыдающего принца за горло, Оберин, помешкав, положил тому руку на плечо. Рейегар вздрогнул, и через пару минут поднял глаза, полные слёз, однако причитать перестал. Мужчины молча смотрели друг на друга, а потом Рейегар, будто только вспомнив, пробормотал: — Дети?.. Оберин, не сдержавшись, скривился: — Вспомнил, наконец! Дети в безопасности. Им повезло спрятаться, мы нашли их невредимыми. Шумный вздох Рейегара свидетельствал об огромном облегчении. Оберин продолжил: — Твои брат и мать тоже в безопасности. Они отправились на Драконий Камень сразу, как только стало известно, что Ланнистеры идут на столицу. Насколько мне известно, королева уговаривала Элию поехать с ней, но моя сестра решила, что здесь, в Твердыне Мейгора, ей ничто не грозит. Дура… — вырвалось у Мартелла, и он сжал плечо Рейегара так, что королю стало больно. — Почему же единственный умный человек среди всех вас — это измученная беременная женщина? — Беременная? — непонимающе переспросил Рейегар. — Ох, ты, кретин, так увлекся девкой Старков, что даже не знал, что твоя мать снова понесла! Она забеременела ровно в ту ночь, когда твой отец убил северян. Ты же знаешь, как его это заводило, — Оберин уже совершенно не сдерживался, и говорил все, что думал, продолжая сжимать плечо Рейегара. — А где же та, на которую ты променял мою сестру, а, сукин ты сын? Почему ты не притащил сюда свою любовницу, если уж так спешил напялить корону своего полоумного папаши? Упоминание о Лианне вызвало новый виток истерики у короля, и Оберин, какое-то время ещё поругавшись, удивился: — Она бросила тебя? — Лианна… Она… — Рейегар, захлебываясь слезами, рассказал Мартеллу о гибели своей второй супруги. Оберин молча выслушал его, и, снова пару минут послушав нескончаемые рыдания принца, уточнил: — То есть, из-за тебя погибли обе твои женщины? Этого Рейегар уже не мог вынести, и, издав ещё один всхлип, потерял сознание, упав к ногам Мартелла. Оберин какое-то время рассматривал Рейегара, и вскоре почувствовал, как ярость постепенно гаснет. Наказание для Рейегара за его похождения было жестоким, а горе подлинным. Развернувшись на каблуках, дорниец вышел из септы и окликнул служителей, нерешительно мнущихся неподалеку: — Его величеству дурно от горя. Отнесите его в постель, — а сам ушел в свои покои написать письмо с соболезнованиями лорду Старку.