Что нам та Вселенная? (18+)

Надо признать, что удар Ким Ханан принял достойно. И когда две пары — Намджун с Чонгуком и Тэхён с Хосоком — вошли одна за другой в большую столовую его дома, он нашёл в себе силы подняться им навстречу. И даже улыбнуться, приветствуя омег. И даже пожать руку альфам. Да, они решили его не предупреждать, прийти вот так на ужин, который он устроил «для семьи», потому что теперь братья Чон стали их семьёй. И что бы ни думал Ким Ханан, и его семьёй тоже. Уж Чон Хосок-то точно. Но чего не ожидали ни Намджун, ни Тэхён, так это того, что за столом будет ещё два человека — братья Ли. О, да, отец по-прежнему умел удивлять и тоже подготовился. И подготовил им сюрприз. Ли Джено, увидев их, широко раскрыл свои большие, кукольные глаза и свёл пухлые губы в изумлённую «О», а вот красавчик Ли Минхо остро и хищно прищурился, нашёл глазами удивлённый взгляд Намджуна и откровенно усмехнулся, а потом бесшумно похлопал в ладоши — аплодируя их смелости, видимо. И увы, тем, что всё с самого начала было сложено не так, как планировал Намджун, пустило по известному месту весь разговор, который он построил у себя в голове и который должен был, по его замыслу, поставить все точки на i и развести всех по углам живыми и невредимыми. В реальности же они вот уже второй час перекидывались бессмысленными, принуждённо вежливыми замечаниями о погоде, блюдах великолепно сервированного, богатого стола и общих знакомых. И то последняя тема едва не захлебнулась, так как ни Намджун, ни Тэхён, ни тем более Чонгук не могли поддержать этого разговора, а говорить друг с другом Минхо и Джено явно не хотелось. Да и отец тоже сидел ледяной глыбой и явно старательно боролся с внутренними дьяволами, которые иногда мелькали в его глазах красноватыми отблесками злобы. Особенно явно они проявлялись, когда он кидал взгляд на Чон Хосока, который был напряжён больше всех за этим столом, и только кисть Тэхёна, постоянно лежавшая на его колене или руке, видимо, давала ему силы держаться. Несладко приходилось и Тэхёну, которого отец упорно игнорировал и на пару его прямых вопросов просто не ответил, видимо, не в силах совладать со своим бешенством. И — да — беситься ему было с чего: ни Тэхён, ни Хосок не скрывали свои тонкие обручальные кольца, которые блестели у них на пальцах. Но даже не это. И на том, и на другом были открытые рубашки, расстёгнутые на первую пуговицу, и явственно были видны на шее у обоих метки. Обновлённые, откровенно, нарочито открытые. Раньше их не было, вчера ещё, когда они с Намджуном обсуждали стратегию сегодняшнего вечера, шеи были чистыми, метки были, скорее всего, на груди и их скрывала одежда. А сегодня — вот. Намджун уже коротко и ёмко выразился по этому поводу, на что получил по губам от Тэхёна и тычок в бок от Чонгука, но оказался прав: отца вынесло сразу. И это почувствовали все. Благо, нейтрализаторы они все приняли сильнейшие, так как понимали, что вечер недолго будет томным, и только это спасало их от атаки ароматами, которую ещё неизвестно, кто бы начал. Может, это был бы и Намджун. И не из-за отца. Дело в том, что чёртов Ли Минхо, этот красавчик, явно поняв, что с Тэхёном у него никогда и ничего уже не получится и неудачно попробовав построить беседу то с Хосоком, то с Намджуном, в конце концов сосредоточил своё внимание на Чонгуке. Быстро выяснилось, что он тоже был выпускником Сонгюнгвана — одно из его высших образований было именно оттуда — так что у них внезапно оказалось-таки, о чём поговорить. Именно это они и начали делать, развивая беседу о знакомых, которых обнаружили достаточно быстро. Да, это не было бурное обсуждение, но Намджуну хватило и того, что Минхо ласково улыбался Чонгуку, иронично выгибал выразительную бровь, что делало его похожим на чертовски соблазнительного демона, и шутил, заставляя Чонгука смеяться, мило обнажая передние зубки, а иногда и смущаться, если взгляд Минхо был слишком долгим и настойчивым. В общем, Намджун страдал. И от этого даже не сразу заметил, что отец потихоньку отходит от шока и начинает медленно, но верно делать свой ход в этой горькой и утомительной семейной игре. Привлек внимание Намджуна лишь злобный комментарий отца, на который его спровоцировали слова Ли Джено о том, что время летит так стремительно, что люди не успевают меняться и приспосабливаться. К чему уж там омега кинулся в философию, Намджун не уловил, он, скорее, откликнулся на такую знакомую ему язвительную интонацию в голосе отца, когда тот ответил, подхватывая эту тему: — Вы правы, милый, вот, например, нас взять здесь, за этим столом. Мы все здесь разного возраста. Мы с Намджуном старше и опытнее, а вы все так юны — и понять нам, конечно, друг друга трудновато, а порой и невозможно, не так ли? И никуда от этого не деться: со временем это всё равно вылезает то тут, то там, и наши понятия начинают расходиться кардинально, так что любое взаимодействие, даже если изначально люди очень ладили друг с другом, иногда становится просто мучением! Это так разочаровывает! Намджун нахмурился: конечно, всё, что как бы то ни было напоминало о его с Чонгуком разнице в возрасте, было для него втайне очень болезненным, хотя пока ни разу он того самого разочарования, о котором говорил отец, не испытывал. Однако Ким Ханан ещё не закончил. — И поэтому я, например, — чуть усмехаясь, продолжил он, глядя куда-то в сторону, мимо прищурившегося Намджуна, — предпочитаю не строить иллюзий насчёт таких вот связей. Хоть дружеских, хоть иных. Даже самые близкие люди, чьи понятия о жизни слишком отличаются от наших, так неприятно иногда удивляют, что это отбивает любое желание иметь дело с ними. За столом воцарилась на несколько мгновений тишина — напряжённая и неудобная, как колючий шерстяной свитер, жгущий кожу, — а потом раздался тихий голос Тэхёна: — Разве дело в возрасте, отец? Намджун кинул на него быстрый взгляд: Тэхён был бледен, губы его были поджаты, а брови нахмурены. И рука крепко сжимала пальцы Хосока, который сидел с опущенным взглядом и стиснутыми зубами. Тэхён рвано выдохнул и, вскинув гордо голову, продолжил в этом неудобном молчании: — Люди ведь могут не понимать друг друга в любом возрасте, а иногда и те, кто рождён в один день, ссорятся и расходятся навсегда. — В чём же тогда дело, Тэхён? — тихо и напряжённо спросил отец, быстро глянув на Чонгука. Невольно проследив этот взгляд, Намджун тоже посмотрел на любимого: тот сидел с широко распахнутыми глазами и со вниманием смотрел то на Тэхёна, то на Хосока. Минхо рядом с ним улыбался хищно и смотрел на Тэхёна не отрываясь. Но тот, чуть смущённый всеобщим вниманием, всё же смог собраться. — Дело в том, что именно люди ставят во главу угла, — тихо ответил он. — И те, для кого самым главным являются деньги, например, никогда не поймут тех, кто искренне может полюбить — так, чтобы забыть… — Забыть о своей чудесной жизни с деньгами? — насмешливо перебил его Ким Ханан. — Не буду спорить: если денег и не было, то отказаться от них ради того, что ты называешь настоящей любовью, наверно, очень легко. Тебе же вот, например, поверь, будет в этой ситуации гораздо сложнее. Но дело даже не в этом. Время воспитывает людей, поэтому те, кто отличается по возрасту, — всегда разные люди. Моё поколение, например, было воспитано на том, что уважение к воле родителей, к интересам фамилии, дела, которое было взращено родителями и должно быть передано детям, — это всё гораздо важнее, чем чувства. Хотя бы потому, что чувства проходят, а деньги… — А деньги кончаются, — неожиданно даже для себя, сказал Намджун, которому невыносимо было видеть, как бледнеет Тэхён. Да, омега мог сколько угодно говорить, что ему наплевать на отца, на его претензии, ведь он никогда особо Тэ на самом деле не интересовался и не имел права, по мнению омеги, на его послушание. Однако в глубине души брат, как и он сам, явно чувствовал себя виноватым. Так что Намджун вскинул голову и прямо ответил на удивлённый и злой взгляд Ханана: — Да, отец, деньги кончаются. Их даруют удача и умения и помогают хранить опыт и хитрость, однако ничто из этого иногда не спасает от невезения или предательства. — О, ты уверен, что хочешь поговорить о предательстве, Ким Намджун? — тут же чуть раздражённо и насмешливо ответил отец, выгибая бровь. — Вряд ли именно тебе стоит поднимать эту тему. Особенно сейчас, да? — Я никого не предавал, так что почему нет? — Что же, если отец не собирается миндальничать с гостями, то почему должен это делать Намджун? — И хотя я на самом деле предпочёл бы объяснение один на один… — Неужели? — Голос отца был полон сарказма. — Что же, может, перед кофе сделаем небольшой перерыв и как раз… сможем уединиться по интересам? Он откровенно усмехнулся и кинул острый взгляд на Чонгука. На Чонгука и Минхо — Намджун был в этом уверен. Как и в том, что, в случае чего, отец будет просто счастлив его несчастьем. Увы. — Думаю, это отличная идея, — очень неудачно встрял Минхо, — я бы подышал, говорят, у вас просто прекрасный вид с балкона, Ким Ханан-ши? — Безусловно, — тут же откликнулся тот и широко и дружелюбно улыбнулся. — Думаю, вас туда проводит милый Чонгук. Господин Чон, — тут же перевёл он взгляд на Хосока, — могу я попросить вас взять в компанию свою не только моего сына, но и господина Ли Джено, чтобы ему не было скучно? Это было откровенно до пошлости, удивлённый взгляд Чонгука был почти растерянным, и он испуганно смотрел на Намджуна, однако Ким Ханан уже встал и едва ли не силой подхватил того под локоть и повёл за собой — с сторону своего кабинета.

***

— Значит, так ты хочешь решить эту проблему? — зло глядя ему в глаза, прошипел отец. — Просто будешь игнорировать её? И как после этого смеешь ты говорить, что никого не предавал?! Я дал тебе время, я рассчитывал на твоё понимание, на твою осознанность, а ты! Намджун медленно цедил отличный коньяк из стакана и смотрел в окно. Раздражённый голос отца задевал его до глубины души, слова его были неприятны, но на самом деле слабость Ким Ханана была слишком очевидна. Он ничего не сможет противопоставить нежеланию своих детей играть в его игры. И Тэхён, и Намджун слишком хорошо подготовились к этой встрече и не оставили ему выбора. Однако и тому, и другому, как выяснилось сегодня, всё же нужно хотя бы номинальное согласие отца на перемирие. Для этого Намджун был здесь, но… думать спокойно он не мог. Всё внутри него поднималось тёмным круговоротом, когда он думал о том, что сейчас его истинный омега где-то стоит под сенью звёздного неба рядом с красивым и наглым альфачом, который весь вечер не спускал с него глаз и едва ли не облизывался! Это было отчаянно глупо и безответственно, но Намджун едва держал себя в руках. Может, поэтому он осмелился прервать отца, который снова кинулся упрекать его в предательстве. — Послушай! — Намджун залпом допил коньяк и с лёгким стуком поставил стакан на столик, чуть морщась: всё-таки крепковато. — Отец, мы пришли сюда не для того, чтобы злить тебя или задеть твоё самолюбие. Мы всего лишь хотели показать серьёзность наших намерений! Ты сделал то же самое, пригласив на якобы семейный ужин людей, не имеющих отношения к нашей семье! — Как и вы! — яростно выплюнул Ким Ханан. — Потому что я отказываюсь признавать этих двоих своей семьёй! Вы взяли их без моего согласия, наплевав на интересы дела, которое составляет наследие нашей семьи! Оба из семьи, которая ниже нас по положению на пару порядков! Оба — почти нищие, по сравнению с нами! Как вы посмели! Как ты посмел позволить Тэхёну сотворить такое! Ты обещал! Ты мне обещал! Я дал тебе свободу только на том условии… — Да неважно это уже, как ты не поймёшь! — откровенно раздражённо перебил его Намджун. — Признаёшь ты или нет, нравится тебе или нет, ничего уже не изменить! Ни Хосока ты не сможешь изгнать из жизни Тэхёна, ни Чонгука из моей! Они останутся с нами — и точка! — Точка?! — Бешенству старшего альфы не было предела. — А ты ничего не путаешь? Думаешь, я на самом деле оставлю всё как есть? Думаешь, дам тебе спокойно сидеть в своей игрушечной компании и недурственно проводить время со своим лупоглазым омегой? На что ты надеешься? Ладно! С Тэхёна взятки гладки, омега — что с него взять! Я разорю его муженька — и брак их развалится сам собой! Он найдёт себе кого-то более достойного, это дело решённое! Но ты… ты! Думаешь, у меня нет должного влияния, чтобы разорить и тебя?! Думаешь… — Думаю, что говорить дальше в таком тоне не желаю, — оборвал его, тяжело выдыхая и стискивая пальцы в кулаки, Намджун. — Мы сделали свой ход. Мы знали, на что идём. Хочешь войны со своими детьми? Пожалуйста. Если посмеешь тронуть Хосока, Тэхён в лепёшку расшибётся — но останется рядом с ним хотя бы из простого упрямства! Мне жаль, отец, если ты так и не понял, какого именно сына вырастил! Для Тэхёна бедность и испытания станут лишним стимулом ненавидеть тебя и любить его! Я скорее поверю в то, что их страсть пожрёт рутина, что они сами, перенасытившись своей страстью, разрушат то, что сейчас так старательно защищают от тебя, чем в то, что ты сможешь их разлучить! Тэхён давно не славный добрый омежка, готовый с придыханием слушаться старших, чтобы заслужить твою похвалу! Ты сам уничтожил этого омежку в нём — своим равнодушием, своим пренебрежением уничтожил! И он вырос человеком упрямым, честным и способным бороться за себя и свою любовь! Намджун перевёл дыхание и замер, глядя на отца. Тот сидел в своём королевском кресле и сверлил его взглядом — пристальным, очень внимательным взглядом, в котором больше не было гнева. И Намджун тут же прикусил язык, пытаясь понять, что именно такого он сказал и с какого именно момента отец начал его так внимательно слушать. Однако ему надо было закончить, так что он снова заговорил с обречённой убеждённостью: — Мне жаль, отец, что всё это я вынужден говорить тебе в таком тоне и именно сейчас, когда и я, и Тэхён так нуждаемся в твоём понимании и даже одобрении. Я уже понял, что мы его не дождёмся. Тогда просто позволь сказать тебе: ты проиграешь. Если так и будешь навязывать свою волю двум вполне взрослым людям, которые уже приняли все условия взрослой жизни и готовы жить этой жизнью, ты проиграешь. Ты можешь отказаться от нас, ты можешь порвать с нами родственные связи — хочешь остаться один? Ладно! Кто мы, чтобы останавливать тебя. Но я умоляю тебя: не лезь к Тэхёну. Не пытайся влезть в мои отношения с Чонгуком. Я… Он немного смешался: мысль о том, что он слишком многословен, что в душе его теснится слишком много ненужных сейчас, нетрезвых чувств, а значит, он может ляпнуть лишнее, лишь на миг озарила его сознание, но он всё же решил говорить до конца, так как хотел покончить со всем этим как можно быстрее. — Я люблю этого мальчика, отец. — Ким Ханан злобно фыркнул и закатил глаза, но Намджун лишь упрямо тряхнул головой и продолжил твёрже и громче: — Да, да, люблю. Возраст, не возраст, разница, не разница — мне неважно. И ему пока тоже. Я не могу обещать — это было бы глупо — что это между нами навсегда! Но не это важно. Важно то, что здесь и сейчас мы готовы быть вместе — и готовы бороться с целым миром за право делать этот выбор. Я готов, когда ты успокоишься, обсудить с тобой отдельные вопросы нашего сотрудничества. Я не безответственный, зря ты так. Я понимаю, насколько важен для тебя семейный бизнес. И если ты думаешь, что я не ценю то, что ты на какое-то время дал мне совершенную свободу, то ты тоже ошибаешься. Но попробуешь разорить меня — и я буду сопротивляться. Ты меня знаешь, по крайней мере, надеюсь, что знаешь лучше, чем Тэхёна! Я лучше всё сам спалю к чертям собачьим, чем уступлю твоей силе. У меня есть ряд предложений, которые я бы озвучил сегодня, если бы всё не случилось… как случилось. — Он сжал на мгновение губы и мучительно выдохнул. — Мне кажется, однако, что сегодня разговора не получится. Я ухожу. И забираю с собой Чонгука. А ты… Тебе не нужен мой совет, но я его всё выскажу: выпроводи братьев Ли, извинись перед ними и объясни, что роднёй нам не быть. А потом выслушай Тэхёна. Просто выслушай его. Можешь вместе с Хосоком, можешь — один на один. Пусть он всё скажет — и ты всё ему скажи. Любое взаимодействие начинается со слова. Вы пока ни разу этого слова не произнесли. А я… я слишком стар, чтобы и дальше терпеть эти игры, в которые ты пытаешься так грубо и откровенно втянуть моего омегу. Ким Ханан уязвлённо усмехнулся. — Ты уверен, что я что-то там пытаюсь? Мне показалось, что твоему милому истинному и самому очень приятно внимание Ли Минхо. Но кто его посмеет осудить? Он юн и прекрасен, а этот альфа — согласись — красавчик, не нам с тобой чета! Лично я ничуть не осуждаю господина Чона. И тебе не советую. Знаешь, старый ворчун всегда уступит место в омежьем сердце молодому и весёлому красавцу! Ты же — прислушайся к моему опыту — можешь привлечь лишь добротой и щедростью. Я добра тебе желаю, Джуни, поверь. — Даже не сомневаюсь, — сквозь зубы процедил Намджун, сдержанно поклонился и быстро вышел из кабинета. Пелена гнева застилала ему глаза, он чувствовал, как всё в его груди выворачивается от желания впечатать кулаком по стене, но так же чётко он ощущал и то, что не может позволить отцу так легко выиграть этот бой. Он слишком многое уже сделал, чтобы не сдаться, он на финишной прямой. Ему надо просто найти Чонгука, взять его крепко за руку и увести из этого дома. В недостижимом идеале — навсегда. Чонгук стоял на балконе рядом с Ли Минхо, смотрел на небо и молчал. Альфа же что-то рассказывал ему, водя в воздухе рукой — возможно, рисовал созвездия. Но не от этого Намджун, едва увидев их, скрипнул зубами и сжал губы. На плечах Чонгука было пальто. Чужое пальто. Чёрное, очень дорогое, с мехом по вороту. Пальто Ли Минхо. Руки Чонгука были на перилах балкона, без перчаток, и вторая мысль — после желания скинуть с балкона сначала чёртово пальто, а потом и его владельца — у Намджуна была о том, что, скорее всего, пальцы у Чонгука сейчас просто ледяные. Он подошёл к парням стремительно, Чонгук, развернувшись к нему, успел лишь сверкнуть белозубой робкой улыбкой, а Минхо чуть отступил, склоняя голову набок и сверкая своим любопытным и настороженным взглядом. Не глядя на него, Намджун взял руки Чонгука в свои ладони и прижал к своим щекам. Его тут же продрало морозом — такими холодными они были. — Замёрз? — тихо спросил он, глядя омеге в глаза и ловя в них знакомые золотые звёзды. — Немного, — едва слышно отозвался Чонгук. — Ты… как? — Поехали домой? Лёгкий кивок — и Намджун, одной рукой сняв чужое пальто с плеч своего омеги, притянул того к себе другой рукой. — Спасибо, что не дали моему омеге замёрзнуть окончательно, — сквозь зубы процедил он, держа пальто на вытянутой руке, едва ли не двумя пальцами. Минхо сладко улыбнулся и подхватил его. — Что вы, не стоит, — мягко отозвался он. — Взял первое попавшееся, оказалось — моё. Главное было согреть, не так ли? Они отлично понимали друг друга: аромат чего-то цветочно-весеннего, сдобренный древесным, чужого, неправильного, уже был на Чонгуке — Намджун чувствовал это. Минхо, конечно, принял блокаторы, но на одежде, которую он, носил, видимо, часто, запах его остался. И теперь на омеге, который тоже был под блокаторами, был только он, этот запах. Намджун чувствовал его остро, понимал: альфа сделал это нарочно, это было единственное, чем Ли Минхо мог отомстить ему за испорченный вечер и разбитые, видимо, надежды. — Благодарю, — выговорил он, сумев небрежно усмехнуться. Опустил взгляд на притихшего у него на груди Чонгука и отрывисто произнёс: — Мы уходим. — Как и хотел, взял своего омегу за руку, повёл за собой. Сердце стучало гулко и болезненно, клыки невольно лезли наружу, ему безумно хотелось стиснуть Чонгука в руках, вжать в себя и прямо здесь, в тёмном коридоре отцовского дома, взять его у стены, взять зло, дико, так, чтобы он больше никогда и ни за что не смел вот так просто давать пометить себя чужим запахом! Да, конечно, скорее всего, Чонгук просто не сообразил что к чему: чёртов Ли Минхо запудрил ему мозги, и мальчонка даже и не понял, что стал жертвой нехитрой, но очень злой манипуляции. Однако внутренний альфа Намджуна был на взводе: натягивал повод отчаянно, требовал обнажённого омегу под собой — покорного и готового искупить свою вину одним доступным ему способом. — Джун… — Голос Чонгука был непривычно робок. — Ты… Ты злишься на меня? — Нет, — коротко рыкнул Намджун. — Идём, надо попрощаться с Тэхёном и Хосоком. — Джун, я ведь ничего… Ничего ведь не было же, Джун… — О чём ты? — Намджун остановился и, резко развернувшись, впился взглядом в бледное лицо Чонгука. Тот смотрел пристально, исподлобья, на его лице не было страха или вины, взгляд был болезненно внимательным, почти изучающим. — О чём ты? — медленнее повторил Намджун. — Чего не было? Чонгук медленно приподнял подбородок и сощурил глаза. — Ничего? Всё ведь в порядке… альфа? — тихо спросил он и выгнул вопросительно бровь. Намджун растерялся. Он что… Этот омега сейчас смеётся над ним? Изучает его реакцию? Или… провоцирует? Он раздул ноздри и заставил себя ухмыльнуться в ответ. — Всё в полном порядке, омега. Мы просто уходим. Нам больше нечего делать в этом доме. Или у тебя есть ещё здесь дела? Чонгук медленно покачал головой и наконец-то опустил взгляд. Они быстро нашли Тэхёна и Хосока: те были в детской комнате Тэхёна вместе с Ли Джено, и все втроём увлечённо обсуждали коллекцию карточек с айдолами, которая состояла из нескольких полновесных альбомов, потому что был у Тэхёна период в жизни, когда он хотел выйти замуж за одного из поющих и танцующих на сцене альф. Или омег. Бунтовал он тогда, всё равно ему было. Благо, период был короткий, Намджун лихо пережил его, и они благополучно обо всём забыли. А вот теперь, сидя на постели и едва не пища от радости, Тэхён листал страницы альбома, Джено вдохновенно тыкал в карточки, говоря о своих предпочтениях, а Хосок сидя рядом с Тэхёном на корточках, смеялся и ласково смотрел на своего омегу. Застав эту милую, почти семейственную картину, Намджун и Чонгук изумлённо переглянулись в дверях комнаты. А Тэхён вскинул на них взгляд и поманил к себе: — Джуни, глянь, что я тут нашёл! Гуки, помнишь, ты говорил, что увлекался «Спарксом»? Я нашёл фотки их дэнс-лайна! Не думал, что отец сохранил их! Я же по Кан Ёнджуну с ума сходил, помнишь, Джуни? Его взгляд блестел безмятежной радостью, Хосок улыбался широко и искренне, а Джено всё поправлял свои непослушные локоны, но на Намджуна даже не смотрел, весь поглощённый рассматриванием фото айдолов. — Смотрите, а эту фотку, я помню, можно было только купить, да там цена была просто дикая! — воскликнул он, сладострастно поглаживая страницу альбома. — Мм… красавчик же, ну? — Так это эксклюзивная карточка, ограниченной серией выходила! — тут же подхватил Тэхён. — Погоди, ты Мин Канхёна помнишь? Из «Браво»? — Шутишь? Мой краш! — Так я тебе покажу сейчас… — Мы уходим, Тэ, — негромко перебил его Намджун, у которого от вида этого милого тройственного союза всё настроение рычать и злобствовать обратилось в кислое и вялое ощущение собственной чужеродности на этом празднике жизни. — Нам пора. Тэхён остановился на них взглядом, а потом вдруг вскочил, роняя альбом. — Что он тебе сказал? — кинулся он к Намджуну. — Он тебя обидел? Он… Он обидел Гуки? — Нет, нет, — успокаивающе похлопал Намджун его по плечу и вымученно улыбнулся подошедшему Хосоку, который тоже уже успел нахмуриться. — Всё хорошо. Мы высказались, я… — Он замялся. — Я предложил ему поговорить с тобой, чтобы ты мог объяснить ему свою позицию, но он, кажется, всё понял и так. На многое я бы не рассчитывал, но если вдруг он всё же захочет — не отказывайся. И просто настаивай на своём. Тэхён несколько раз кивнул и сжал его ладонь своей — горячей, крепкой. — Он тебя обидел? — снова тихо спросил он, заглядывая Намджуну в глаза. И тому тут же показалось, что только сейчас он понял, как на самом деле устал. — Он ведь… обидел тебя? — Я не ребёнок, медвежонок, — так же тихо сказал Намджун и ласково сжал руку Тэхёна в ответ. — Меня теперь не так-то просто обидеть. Я буду защищаться и защищать своё. И тебе желаю того же самого. Не обижаться и не уступать. Ты отца знаешь. Отдашь палец — останешься без головы. Руки Хосока легли на плечи Тэхёну, лицо альфы осветила беспокойная улыбка, и он ответил за своего омегу: — Не волнуйся за нас, хён. Мы не сдадимся. Мы вместе, хён. — Мы вместе, — эхом отозвался Тэхён, потянулся и поцеловал Намджуна в щёку. — Спасибо за всё. Намджун улыбнулся и повернулся к Чонгуку. — Пока, Тэ, — тихо сказал тот. — Хосок… — Пока, братишка, — светло улыбнулся альфа. — Пока, Гуки, ты же помнишь насчёт понедельника? — Тэхён сжал протянутую ему руку Чонгука. Тот, на миг запнувшись, неуверенно кивнул. — Да, в три. Я буду.

***

— Я немного поработаю, Гуки, — тихо сказал Намджун и на миг припал губами к виску замершего в его руках Чонгука. — Иди спать. — Но ты же хотел… — Чонгук насупился и умолк, хмуря брови и отчаянно покусывая изнутри щёку. — Мы же поэтому сюда и… — Мне нужно. — Терпение Намджуна было на пределе, но он не должен был себя выдавать. Больше не должен. Его омега ни в чём не виноват — и ему надо было себя в этом убедить, срочно надо было. Он и так всю дорогу молчал и не смотрел в сторону так же напряжённо молчавшего Чонгука. Это молчание просто убивало в нём всё, но он не мог и слова сказать: хотелось сорваться. Упрекнуть в легкомыслии, в том, что омега даже и не понял, видимо, что… Что? Вот — что? Что им играли, чтобы насолить Намджуну? Так кто это сказал? Не сам ли Намджун это выдумал? Может, всё так и было, как сказал Минхо? В конце концов импровизированный тет-а-тет на балконе не был идеей этого альфы. Они с Чонгуком просто в точности сделали то, что приказал им сделать отец. А Намджун ведь даже не возразил, разве нет? Да и с пальто — может, и впрямь Минхо схватил первое, что попалось? Да, кошачьи глаза этого альфы были хитрыми и наглыми, но что это за доказательство? Несерьёзно, право. Несерьёзно, но так больно! И так злит, что на затылке волосы дыбом и мурашки вдоль позвоночника. И пальцы сжимаются, прихватив рукав куртки Гука. И клыки так и лезут, едва не раня плотно сжимаемые губы. Чёртов Ли Минхо! Чёртов отец! Чёртов Г… Нельзя. Нельзя. Надо успокоиться, надо взять себя в руки. — Джун… Пожалуйста… Пойдём спать? — Голос Чонгука резал без ножа — просящий, мягкий, ласковый… — Иди, я скоро приду. — Ты… — Прошу, Чонгук! — Слишком напористо. Слишком раздражённо. Надо мягче. Поцеловав в щёку, Намджун вздохнул и сказал тише и мягче: — Ступай, оленёнок. Я ненадолго. — Развернулся и решительно зашагал в кабинет.

***

Коньяк никогда ничего не решал, но сейчас Намджуну нужно было что-то покрепче. Он плеснул на дно и жадно глотнул. Ещё налил — торопливо, неаккуратно — и снова залпом. Горло было обожжено, в груди горячая тяга медленно разливалась до желудка, а в голове медленно рассеивался туман раздражения. Внутренний альфа недовольно рычал, скалился из глубины клетки, но клыки уже спрятал и не расцарапывал когтями так больно. Глупости ведь все? Чтобы его Чонгук — и… Чушь. Намджун подошёл к окну, открыл сверху и прислонился лбом к холодному стеклу. Закрыл глаза и прислушался к себе. Чуть покачивало, раздражение скребло внутри, никуда не делось, требуя какого-то более ощутимого выхода, но должно было сдаться. Он решительно подошёл к столу, задумался на миг и сел в своё кресло. Работа. Да. Что-то там Юнги прислал на рассмотрение, новую партию контрактов, которые надо было подписать, внимательно прочитав. Намджун глянул на часы: одиннадцать. Время на самом деле детское, так что почему бы и нет. Он старательно вчитывался в текст на экране, сжимал губы, удерживая ругательства, когда осознавал, что снова и снова не может что-то понять. В конце концов ему удалось немного настроиться, он даже начал разбираться, делал правки курсивом, понимая, что ни распечатывать в таком виде, ни подписывать было нельзя: контракты надо было серьёзно дорабатывать. Всё же Юнги теперь, когда Сокджин всё больше и больше погружался в атмосферу своей трепетной беременности, иногда проёбывался, редко, но метко. Впрочем, он, кажется, говорил, что это не его отдел занимался, да и бумажки никогда не были сильной его стороной, так что всё можно было понять. Да, понять и принять… Как и всегда. Все требовали от Ким Намджуна именно этого — понять, простить, принять… Все пользовались тем, что ему трудно не вдумываться, не пытаться осознать то, что происходит вокруг него, а, осознав, — не попробовать исправить, помочь, сделать жизнь проще… Чужую жизнь — не свою! Намджун откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Чёрт! Не помогает. Сука, сука! Как же чертовски не помогает! Он снова вскочил, подошёл к окну и только сейчас понял, что в комнате стало очень холодно. Не хватало ещё заболеть. Поспешно закрыв створку, он снова налил себе коньяка и подошёл к окну. Падал снег… Налипал на стекло, а потом, подхваченный ветром, снова начинал крутиться в бесконечном вихре — и опять припадал к едва освещённому одной настольной лампой окну кабинета Намджуна. Обжигающий глоток — и снова такой же, как на улице, вихрь мыслей в голове — нескончаемых, томительно злобных, от которых вело и ныло в груди. А потом в той тишине, что образовалась вокруг него, он услышал лёгкие шаги и замер, напрягаясь всем телом. Чонгук… Омега вошёл, осторожно прикрыл за собой дверь — и тут же обострённый нюх Намджуна уловил его аромат — горячий шоколад с… остринкой, будто в любимую корицу вмешали немного перца. Беспокойство? Отчаяние? Или… — Ты обещал, что будешь скоро, — чуть хрипловато и мягко прозвучало у него за спиной. — Я устал ждать. — Заснул бы без меня, — сквозь зубы проговорил Намджун, не поворачиваясь и стискивая сильнее бокал с коньяком. — В чём проблема? — Проблема в том, что я не хочу без тебя. — Горячее тело было так близко, что у Намджуна волосы на затылке вздыбились от тепла, которое призывно и ощутимо заструилось по его коже под тонкой белой рубашкой. — Хён? — Ладони Гука были тоже тёплыми, твёрдыми, они прошлись по напряжённым плечам Намджуна, по его рукам, а потом по спине — и обвились вокруг его пояса. — Хён?.. — Жарко прямо в ухо. — Скажи… ты ведь сердишься? Я виноват, да? Намджун зло хмыкнул, внутренне вопя о том, чтобы омега убирался, что пришёл не вовремя — ах, как не вовремя! — но… не произнёс этого вслух. Его альфа медленно встал на лапы и грозно оскалился. Глупый омега… Что же ты творишь… — Я виноват, да, хён? Ну… так накажи меня?.. Намджун, поднёсший было почти пустой бокал к губам, замер. В голове у него завертелось что-то и покатилось кубарем. Наказать? Этот мальчишка… Дерзкий щенок!.. Наказать? Он что — издевается? Пришёл, чтобы — что? Он… Ладони Чонгука заскользили по его груди, накрыли и сжали мышцы, и тут же под ними встали соски, а в паху ощутимо налилось и затяжелело. — Гук… — Намджун сглотнул и процедил сквозь сжатые зубы: — Ты с огнём играешь, маленький… — Я давно не маленький, хён… — Губы Чонгука снова оказались у самого уха Намджуна, он сжал руки и пальцами настойчиво погладил тут же отозвавшиеся томным возбуждением соски альфы. — Я расстроил тебя сегодня, Джуни… Я хочу попросить прощения… можно?.. Намджун сделал медленный жгучий глоток и прикрыл на миг глаза, собираясь с мыслями. Чонгук пришёл сам, пришёл просить прощения, хотя явно не чувствует себя виноватым. Зачем? Неужели он пытался спровоцировать Намджуна на что-то вот такое?.. — Хён… — Ладонь Чонгука опустилась на напряжённый уже член Намджуна. — Мм… Хён, ты ведь очень сердит, я же вижу, то есть… чувствую… — Чего ты хочешь? — тихо спросил Намджун. — Это неважно, Джуни… — Чонгук гладил его чуть неловко, так как ткань скользила под его пальцами, но он был настойчив. — Важно сегодня, чего хочешь ты. Понимаешь? Чего — а главное — как ты хочешь?.. Намджун в два приёма выдохнул, накрыл ритмично поглаживающую его член руку омеги своей рукой и сжал, не давая двигаться. — Ты уверен? — спросил он, уже понимая, что особого смысла вопрос не имеет: было поздно отступать, он в любом случае сегодня будет делать с Чонгуком то, что хочет. — Уверен… маленький? Чонгук молчал, водя носом по его шее, а потом вдруг широко и мокро лизнул её, заставив Намджун хрипло ахнуть, и прошептал: — Уверен. Намджун рвано вдохнул полную грудь воздуха: пряный шоколад тут же забил лёгкие и прошёлся волной жадного возбуждения по телу. Развернувшись, Намджун прищурился. Чонгук выглядел взволнованным, щёки его очаровательно алели, а глаза блестели отчаянной решимостью. Он отступил на шаг, и тогда альфа смог разглядеть его полностью. На омеге была длинная рубашка Намджуна, рукава её были подвёрнуты, она едва прикрывала Чонгуку бёдра. А под этой рубашкой Намджун безошибочно разглядел пошлейшие и очаровательнейшие джоки, белые, с тонкими резинками, обхватывающими омеге бёдра. От того, что он увидел, Намджун невольно раздул крылья носа и снова потянул аромат — призывный, откровенный… наглый… Вот, что было в этой горчинке. Вызов. Чонгук хотел быть наказанным — и вызывал его на бой. Что же. — Хочешь, чтобы я тебя простил? — Да. — Ресницы Чонгука дрогнули беспомощными крыльями бабочки, но отступать было поздно. — Подчиняйся… детка. Чонгук прикусил губу и опустил голову, но пальцы его сжались в кулаки, а плечи напряглись. Намджун ухмыльнулся и протянул ему бокал. — Налей, — отрывисто приказал он. — Четверть, не больше. Чонгук вскинул на него изумлённый взгляд, но потом покорно взял бокал и отвернулся, чтобы налить коньяк. Намджун сузил глаза, любуясь открывшимся видом на едва прикрытые белой тканью половинки, на округлые крепкие бёдра, к которым так и тянулся жадный взгляд, на длинные стройные ноги с трогательными ямочками под коленками и упоительно тонкими щиколотками. Он был весь — воплощение Намджунова идеала. Чонгук повернулся и подал ему бокал, ровно на четверть наполненный коньяком. — Что-то ещё? — тихо спросил он. Взгляд его стал острым, он медленно повёл глазами, оглядывая фигуру альфы, который прислонился к подоконнику задницей. — А что ты можешь мне предложить ещё в качестве извинения, оленёнок? — негромко спросил Намджун и сделал крохотный глоток. — М?.. Смелей. Прояви фантазию, Гуки. Чонгук шагнул к нему почти смело, почти дерзко вскинул подбородок, и только отчаянный блеск в его глазах выдавали испуг… а может, неуверенность? Но потом он положил руки Намджуну на бёдра и медленно опустился перед ним на колени. Намджун лишь чуть дрогнул ноздрями да скупо усмехнулся. — Даже так? А… умеешь? — Самое время научиться, хён, разве нет? Намджун сузил глаза, глядя, как Чонгуковы ладони ведут ему по ногам, и чувствуя, как продирает его мурашками по всему телу от одних этих прикосновений, а член крепнет оттого, что Чонгук — его хрустальный мальчик, его персональный ангел, данный ему как утешение и надежда, — так откровенно оглядывает его там, внизу, а потом опускается лицом ему на пах. Намджун прикрыл на несколько томительно сладких мгновений глаза: Чонгук тёрся о него щеками и носом, а после стал губами водить по тому, что уже рвалось наружу, хотя всё ещё было скрыто тканью. Это было чистое, неразбавленное, дающее в голову и член безумие, от которого по крови пошёл огонь и все мускулы напряглись в едином желании: схватить, стиснуть, вжать сильнее, а потом… Но Намджун лишь глотнул из бокала и выцедил: — Хватит играться, Гук. Достань и возьми в рот. Осторожнее. Без зубов. Ловкие пальцы Чонгука быстро расстегнули пуговицу и молнию на его брюках, нащупали налитое возбуждение и высвободили его из плена ткани, а потом омега осторожно насадился на твёрдую плоть, обхватывая её своими пухлыми губами. Это было приятно… так дохрена приятно! Намджун коротко, сквозь зубы простонал, а потом запрокинул голову и глухо, долго и хрипло промычал. Чонгук несколько раз двинул головой, захватывая всё большую длину, и Намджун почувствовал, как начинают прошивать его знакомые молнии наслаждения, обещающие скорую разрядку. Это никак не могло его устроить, и он стиснул зубы. Сегодня от своего оленёнка он возьмёт всё, так что кончать так быстро и так легко точно было нельзя. — Поработай языком, омега, — тихо приказал он. — Давай. Постарайся и вылижи хорошенько. Чонгук глянул на него снизу, и это заставило его сердце пропустить удар — таким невероятно возбуждающим был сейчас этот мальчишка с влажным, манящим, чуть затуманенным взором развратного ангела. Выпустив член изо рта, Чонгук начал усердно вылизывать пульсирующую от возбуждения плоть, а Намджун, щурясь и не сводя с него горящего взгляда, стал неторопливо расстёгивать рубашку. Он с наслаждением наблюдал, как послушно трудится Чонгук, желая доставить ему удовольствие, и осознание этого как раз и дарило ему едва ли не большее удовольствие, чем этот неумелый, но такой старательный минет. Расстегнув манжеты и пуговицы до середины груди, Намджун положил руку на макушку омеги и негромко скомандовал: — Возьми за щёку и замри. — Чонгук глянул на него исподлобья, но послушно выполнил приказ, и Намджун с наслаждением похлопал его по оттопырившейся щеке. — Хороший мальчик… Такой хороший и послушный мальчик. — Глаза Чонгука были круглыми, огромными, в них была влага, и Намджун снова похлопал его по щеке, испытывая острую отдачу от того, что касается вот так, через Чонгука, своего члена. — А теперь возьми как можно глубже, Гуки. Постарайся для своего… — Он едва не сказал «папочки», но вовремя оборвал себя. — …альфы. Давай, детка. И Чонгук стал старательно сосать ему. Брать глубоко у него не очень получалось, но он насаживался, как мог, с характерным «мокрым» звуком, который всегда очень возбуждал Намджуна. Пальцы омеги сжимали ему бёдра, а голова ходила у его паха размеренно, плавно — и уже это было невыносимо эстетично и дарило волнами накатывающее удовольствие. Намджун расстегнул оставшиеся пуговицы и стянул с себя рубашку. Чонгук поднял на него глаза и невольно выпустил член изо рта. Намджун перехватил своё возбуждение и повёл им по приоткрытым, мокрым губам омеги. Тот громко сглотнул и снова призывно приоткрыл губы. Намджун с наслаждением несколько раз провёл по любимому лицу тёмно-алой от возбуждения плотью, а потом оттянул пальцами челюсть Чонгука вниз и сунул член ему в рот. — Соси… Соси, омега, — прохрипел он, запрокидывая голову. — Мм… да, вот так, да… Х-хорошо… Глубже бери, ну же!.. — Он обхватил голову Чонгука нетерпеливыми ладонями и заставил замереть. — Стой!.. Открой шире и спрячь зубы!.. Вот так… Во-от… та-а-ак, да… Хороший… мальчик… Он трахал своего омегу с таким диким, невероятным наслаждением, что всё внутри у него переворачивалось от этого нового, странного и опасного ощущения: он был возбуждён до крайности, все в нём было обострено до предела, и единственное, чего ему хотелось, — вбиться в Чонгука по горло и кончить в него, чтобы он принял всё, чтобы покорился полностью, чтобы признал его своим альфой — тем, под кого готов прогнуться, под кем готов стонать, кому готов угодить любым способом! Это было нелепое, животное желание обладания до конца, до предела — так, чтобы ни у кого и мысли не возникло, что этот омега не его, не Ким Намджуна! Бёдра его задрожали от напряжения из-за подкатывающего оргазма, он перехватил голову Чонгука поудобнее и прорычал: — Кончаю… Я кончу в рот, омега… А ты не смей выплёвы… а! Аа!.. Агрх… Да-аа… Чонгук стиснул ему бёдра с такой силой, что эта боль дошла даже до его искорёженного невероятной силы оргазмом сознания, и Намджун тут же разжал пальцы, не дающие омеге отодвинуться. Тот хрипло закашлялся и, сотрясаясь от этого, упёрся руками в пол, у него текло изо рта, но он судорожно глотал — не выплёвывал. Намджун, которого всё ещё пробивало остаточными молниями оргазма, как заворожённый, смотрел на него, не в силах пошевелиться. Он видел, что с Чонгуком всё в порядке, что взгляд его, пусть и затуманенный слезами от только что испытанного, блестел и был осознанным. Намджун же словно застыл, ожидая, что скажет Чонгук, как отреагирует на то, каким показал ему себя альфа в этой их схватке. Откашлявшись, Чонгук поднял на него глаза и медленно, нарочито медленно вытер рот рукой, а потом слизнул с ребра ладони остатки… Намджун рвано выдохнул и тихо спросил: — Всё? Сегодня на этом закончим, Гуки?.. — А что?.. — Чонгук коротко кашлянул и снова небрежно вытер рот рукой. — Хочешь продолжить? Намджун кивнул и сузил глаза. — А ты? — Я весь твой, хён, — хрипло отозвался Чонгук. — Всё, что скажешь. От этих слов, от этого дерзкого тона, от того, как смотрел на него его оленёнок, у Намджуна снова всё внутри затрепетало от восторга и предвкушения, а член дёрнулся, начиная наливаться новой силой. — Иди ко мне. Поднимаясь, Чонгук чуть пошатнулся, и Намджун быстро притянул его к себе, жарко оглядел алое, пылающее страстью и жизнью лицо, и впился ему в губы. Целовал агрессивно, с силой, кусал и сосал, вжимая за затылок в себя одной рукой, а вторую опустил, чтобы полапать упругую обнажённую задницу. И когда пальцы его оказались между половинок, он зарычал от пробившего его осознания Чонгуку в рот: в омеге была пробка. Он нащупал камешек на её основании и, в упоении толкнувшись в податливый рот Чонгука языком, надавил на этот камешек. Чонгук хрипло застонал и сжал его плечи, прогнулся в спине, невольно подставляя задницу под ладонь Намджуна. И тот снова и снова стал кусать губы омеги и терзать пробку в его нутре. Едва оторвавшись, понимая, что долго больше не выдержит, он прорычал: — Обопрись на стол и задери ногу, Гук… Живо!.. Чонгук медленно, словно во сне, подошёл к столу, наклонился, опираясь на него локтями, и поднял на него колено, открывая своему альфе полный обзор и полный доступ ко всем своим богатствам. Он гнулся и стонал, как заведённый, когда Намджун, опустившись перед ним на колени и медленно вытащив пробку, припал к его входу и стал жадно вылизывать, высасывать его, проводя горячим языком по влажным от потёкшей ручьём смазки бёдрам, по ягодицам, подтянутым, упругим и вкусным, по входу, припухшему и истекающему прозрачной влагой. Чонгук почти кричал, царапая ноготками полировку стола, когда Намджун проникал в его нутро языком, а потом быстро трахал пальцами — и снова жадно ласкал губами и языком. А когда альфа, торопливо расстегнув ремень и приспустив брюки, пристроился поудобнее и толкнулся в него — мягкого, готового, истерзанного возбуждением и желанием кончить — Чонгук обхватил столешницу ладонями и прижался к ней грудью, стараясь как можно сильнее выпятить зад и насадиться на член своего альфы, принять всё до конца. Стон его — низкий, хриплый, похожий на отчаянный рык — вырвался из горла, достиг слуха Намджуна, и тот, забыв обо всём, стал долбить жёстко, на бешеной скорости, стискивая напряжённые, крепкие бёдра своего омеги — так, как, наверно, никого и никогда не долбил. Это было феерически хорошо! И кончал Намджун долго, глубоко, наслаждаясь жаркими криками своего оленёнка, его задыхающимся «Джун!.. Джун!.. Хёо-о-о-он!» А потом поднял его на руки, донёс до дивана, повалил на него и лёг в ногах. Взял в рот без разгона, сразу глубоко, до горла, стиснул тут же задрожавшего омегу в руках — и стал сосать ему, доводя откровенно, прямо, быстро до самого пика наслаждения. И принял всё. И сглотнул, пристально глядя в покрытые мутной поволокой, почти безумные глаза своего Гуки. И медленно, нарочито медленно вытер рот рукой. — Вкусно, — прохрипел он. — Ты такой вкусный, маленький… Пил бы тебя и пил… — Пей… — так же хрипло отозвался Чонгук. Закрыл глаза и чуть запрокинул голову. — Я же весь твой… Больше никогда об этом… не забывай… Намджун повёл руками по его расслабленному телу под рубашкой, поднялся над ним — и лёг рядом, устраивая его под бок. Обнял и прижал к себе. Всего — такого сильного и такого послушного — такого его. — Я никогда и никому не отдам тебя, Гуки, — прошептал он, оглаживая влажное лицо своего омеги. — Я люблю тебя. Клянусь, что это — навсегда. — Навсегда, — сонно пробормотал Чонгук. — Ещё бы… После всего, что я сделал сейчас для тебя… Ещё бы… не навсегда… Только попробуй… — Он повернулся, закинул на Намджуна руку и ногу и засопел ему в шею. А Намджун… А что Намджун? Лежал и улыбался, как дурак, глядя в потолок отчего-то нечётким, мокро расплывающимся взглядом. И чему улыбался — непонятно. Но было так хорошо. Так хорошо! А все проблемы, что были там, за стенами их дома, той комнаты, где сейчас так пахло их страстью, было так тепло и уютно, — все эти проблемы были неважны. Совсем неважны, вот честно!