Blood for blood

«Существует любовь, которая не просит ничего, кроме одного — быть. Она не спрашивает, к чему приведет; она не смотрит, где кончается пропасть. Она не выбирает: ты — это она. Она входит в тебя ударом, сжигает дотла и оставляет после себя только пепел и ту невероятную, ужасающую уверенность, что ты дышишь, только пока этот другой человек дышит рядом, внутри, сквозь тебя. Это не счастье, это неизбежность.»

***

      Прошёл месяц с тех пор, как Чон Чонгук объявил войну Японии. Этот месяц стал для Чосона испытанием, которое оставило глубокие шрамы в сердцах людей. На море бушевали бои: японский флот раз за разом пытался прорвать оборону, обрушивая на корабли Чосона огненные стрелы и ядра. Но флот, собранный Чонгуком и укреплённый железной дисциплиной его воинов, выстоял.       Каждое сражение стоило дорого — воины возвращались израненные, корабли были изрешечены стрелами и пахли гарью. Но они стояли. Воины знали: позади их матерей и детей ждёт отчаяние, если они не удержат линию. Чонгук, наблюдая с берега за сражениями, чувствовал, как тяжесть власти и ответственность за народ давят на плечи. В его сердце не было сомнений: он не позволит Японии растоптать Чосон. Но вместе с решимостью росла усталость. Он понимал: противник не остановится, атаки будут продолжаться, пока не начнётся полномасштабное вторжение.       Слухи о предстоящих больших сражениях распространялись быстрее ветра. На улицах столицы люди шептались о возможной осаде, матери молились за сыновей, а старики рассказывали детям о подвигах предков, которые однажды уже отражали захватчиков. Город жил в тревоге, и даже в роскошных залах дворца чувствовалось напряжение.       Главный зал совета был наполнен тяжёлым воздухом, густым, словно перед бурей. Огромные бронзовые светильники отбрасывали дрожащие блики на каменные стены, расписанные древними сценами побед и поражений.       Чонгук сидел на возвышении, в тяжёлом кресле с резной спинкой, обитой бархатом. Его поза была напряжённой, взгляд холодным. За последние недели он почти не спал, и это чувствовалось: под глазами залегли тени, плечи будто стали шире от груза ответственности. Перед ним лежали карты — толстые свитки пергамента, на которых военные писцы оставили чёткие отметины. Красные линии прочерчивали побережье, где японский флот атаковал раз за разом.       Молчание длилось долго. Лишь потрескивание факелов нарушали тишину. Наконец один из старших адмиралов поднялся. Он был широкоплеч, его волосы с проседью были стянуты в узел.       — Государь, мы удерживаем линию. Каждый рейд японцев встречает ответ, и их корабли тонут под нашими стрелами. Но с каждым днём цена этой обороны растёт. Корабли повреждены, воины истощены. Если они соберут силы в одном месте, у нас не хватит людей, чтобы остановить их.       По залу прокатился ропот. Молодые офицеры переглядывались, пожилые вельможи качали головами. Чонгук молчал, и это молчание давило сильнее, чем любой крик.       Вперёд вышел советник, отвечавший за дипломатические связи.       — Ваше Величество, Чосон не сможет в одиночку выдержать натиск Империи. Мы должны обратиться к Поднебесной. Император Сюань-дэ видит в вас союзника, он не позволит Японии полностью разрушить баланс сил.       Слова его встретили возмущением. Один из генералов ударил ладонью по столу:       — Поднебесная?! Они будут ждать, пока мы истечём кровью! Они хотят видеть в нас вассалов, а не равных! Разве вы забыли, как они отвернулись от нас в прошлые войны?       Спор вспыхнул мгновенно. Одни кричали о необходимости искать союзников, другие — о том, что Чосон должен стоять сам. Зал наполнился гулом голосов, и лишь фигура Чонгука оставалась неподвижной, как скала среди волн.       Чонгук поднял руку — и зал, словно по команде, сник. Он опустил взгляд на карту, усмехнулся без радости и заговорил.       — Сюань-дэ — наш союзник, — сказал Чонгук. — Он не враг. Император Поднебесной не хочет падения Чосона. Он поможет, когда увидит, что его помощь будет иметь смысл. Пока нам нужна не помощь чужих войск, а собственная стойкость.       По залу пробежал шорох — кто-то из придворных подёрнул бровью, но Чонгук не дал этому перерасти в спор.       — Что значит «не нужна»? — спросил советник, отвечающий за внешние связи. — Если Сюань-дэ предлагает войска и снабжение сейчас — разве мы не должны принять?       Чонгук спокойно ответил:       — Принять войска — значит признать себя неспособными держать страну. Принять гарнизоны — значит потом отдать ключи от портов и узников на растерзание дипломатов.       Чонгук сделал паузу, и в его голосе зазвенела сталь:       — Намджун, — сказал он тихим, но непреклонным тоном, — Ты — моя рука на море. Скажи мне правду: на что мы способны и что ты потребуешь, чтобы сделать нашу оборону непробиваемой? Я не хочу слов «мы надеемся», «может быть». Говори цифрами, сроками и материальными потребностями.       Намджун встал. Он был человеком, который привык отвечать делом, и его ответ был собран и ясён:       — Государь, у нас в боевом порядке сейчас пятьдесят судов, из них — двадцать боеспособных на сто процентов, пятнадцать — с частичными повреждениями, которые можно отремонтировать за неделю при непрерывной работе, и ещё пятнадцать требуют серьёзного ремонта — дни, возможно недели. Людей хватает, если мы задействуем городскую стражу и запасные роты. Но проблема не только в кораблях. Нам нужны леса для килей и реек, смолы для герметизации, железо для укреплений и мастера, которые умеют штормить паруса и чинить гальюн. Снабжение боеприпасами тоже критично: стрелы, ядра, порох — всё это должно идти непрерывным потоком. Если мы сможем мобилизовать мастерские вокруг портов, поставить на круглосуточную работу кузницы и склады, мы выдержим две, максимум три недели в нынешнем темпе. Если расширим производство и организуем ротацию экипажей, срок растянется.       Чонгук слушал и огонь решимости разгорался в его глазах. Зал видел: король не удовлетворён «максимумом».       — Ты говорил «если» слишком часто, — произнёс Чонгук. Его пальцы прижались к побережью, к пунктам, где недавно шли бои.— Намджун, преврати все «если» в «когда». Мобилизуйте каждую кузницу, каждую мастерскую, каждый лес. Назначь надсмотрщиков, дай им право требовать и наказывать, но обеспечь их всем необходимым. Пусть работают день и ночь. Я хочу, чтобы через неделю у нас было пятьдесят судов в полной боевой готовности, и еще двадцать проходят ремонт на верфях. Если для этого нужно забрать железо у ворот дворца — забирайте!       Глаза Намджуна блеснули. Он понимал: король готов на всё.       — Будет исполнено, Ваше Величество.       Чонгук перевел взгляд на советника, отвечающего за поставки продовольствия.       — Я хочу, чтобы каждый солдат на передовой получал достаточно еды и воды. Никаких сокращений, никаких задержек. Если я узнаю, что хоть один воин голодает, ты лично будешь кормить его из своей руки.       Советник побледнел, но поклонился:       — Сделаю всё возможное, государь.       Чонгук обвел взглядом зал, задержавшись на каждом присутствующем. Его слова повисли в воздухе, словно молот, отчеканивший реальность. Придворные, привыкшие к долгим дипломатическим танцам и осторожным маневрам, ощутили ледяное прикосновение беспощадной воли. Чонгук не просто управлял страной; он вёл её в огонь, требуя от каждого такой же преданности и самоотречения, какую показывал сам. Он понимал, что в этой борьбе против могущественной Империи их единственным шансом было полное, тотальное напряжение всех сил.       Чонгук снова опустил взгляд на карту, он знал, что Намджун — человек долга и действия — не подведёт. Но сам король должен был стать стержнем, вокруг которого эта мобилизация обретет смысл.       Он резко поднялся, отчего тяжелое кресло заскрипело. Он не стал ждать, пока придворные начнут переваривать его слова. Время было их самым дорогим ресурсом, и он не мог позволить себе тратить его на пустое препирательство.       — Я жду от вас не отчетов о проблемах, а решений, — его голос звучал низко, с хрипотцой, которая выдавала усталость, но и стальной напор. — Тот, кто справится, получит мою милость и уважение. Тот, кто провалится, ответит не только передо мной, но и перед нашим народом, который сейчас держится на вашей, нашей, общей стойкости.       Чонгук обвел взглядом присутствующих в зале, и его холодный, пронизывающий взор не оставил незамеченным ни одного испуганного лица, ни одного сомневающегося взгляда. Он видел: его воля была принята, и отныне никто не осмелится поднять вопрос о поиске легких путей. Король дал понять: Чосон не будет просить, не будет склоняться, а будет бороться, используя каждый ресурс, каждый лоскут дерева и металла, каждую каплю пота своего народа.       — Совет окончен, — произнес Чонгук, и эти два слова прозвучали как приговор для тех, кто надеялся на быстрое решение или на отсрочку. — Уходите. Каждый из вас знает свою задачу. Я не хочу больше слушать опасения или предположения. Я жду действий и результатов. Время, которое вы потратите на сон или еду, может стать тем часом, когда враг прорвет оборону. Помните об этом.       Он не стал дожидаться, пока придворные начнут расходиться. Чонгук повернулся спиной к залу, демонстрируя, что разговор окончен. Его длинная тёмная одежда, отделанная золотым шитьем, зашуршала, а шаги были твердыми и размеренными, словно он отсчитывал такт грядущей битвы.       Два рослых, молчаливых стражника в черных доспехах, стоявшие до этого у входа, немедленно последовали за ним. Их лица были непроницаемы, а движения отточены.       Когда Чонгук и его эскорт скрылись за тяжелыми резными дверями, в зале воцарилась напряженная тишина, которая вскоре взорвалась гулом голосов. Но это был уже не спор; это была лихорадочная подготовка к исполнению приказа, который мог стоить им жизни, но который должен был спасти страну.       Тем временем, в японской империи, в роскошных, залитых светом покоях, Тэхён сидел за низким столом, осыпанным картографическими свитками. В его руках была тонкая кисть, которой он нервно прочерчивал линии наступления, но его глаза были пусты, а губы искривлены в тонкой, раздраженной линии.       Месяц войны обернулся для него неожиданным разочарованием. Он, император, который считал Чосон не более чем слабым вассалом, был ошеломлен их отчаянной стойкостью на море. Флот Чосона, который он считал незначительным, под командованием Чонгука превратился в непроходимый барьер. Каждый из его адмиралов, возвращаясь с докладом, сообщал о потерях, о невозможности прорвать оборону и о безумной решимости чосонских воинов. Это было невыносимо для его гордыни.       Тэхён резко отбросил кисть. Чернила брызнули на белоснежный шелк, оставляя уродливое пятно.       — Он смеется надо мной, — прошептал Тэхён, и в его голосе слышалась нескрываемая ярость. — Этот щенок из Чосона посмел не только бросить мне вызов, но и задержать мою армию.       Он вспомнил последнюю встречу с Чонгуком: его непоколебимый взгляд, слова, наполненные ядом и обещанием расплаты.

«Я выпью твою кровь из твоей же чаши».

      Эти слова жгли. Тэхён медленно поднялся. Его шёлковое одеяние, цвета пепла, скользнуло по полу. Он прошёл вдоль ряда свитков, усеянных метками — линиями наступления, маршрутов поставок. Всё это раздражало его. Все эти карты, эти цифры, эти бесконечные отчёты — бесполезны, если в них нет победы.       — Они защищают свой берег, — произнёс Тэхён, будто обращаясь к пустоте, — Но земля — это не море.       Его губы дрогнули, превращая эту мысль в хищную улыбку.       — Когда придёт время — я выжгу их поля, обращу их города в пепел, а женщин и детей заставлю молиться о моей милости.       Он шагнул к окну. За рамой тянулось утро — слишком ясное, слишком спокойное. Из сада доносился звонкий крик журавля, и на мгновение Тэхён прикрыл глаза. Где-то глубоко, под слоями злобы и гордыни, вспыхнула память — тонкая рука матери, её голос, тихо шепчущий:

«Не губи себя, мой мальчик…»

      Он резко мотнул головой. Это прошлое, которого больше нет.       — Сентиментальность — это слабость, — произнёс альфа вслух, глядя на отражение в стекле. — А слабость убивает.       Раздался осторожный стук. Тэхён медленно обернулся.       — Войди.       Дверь приоткрылась, и в зал вошёл военачальник — молодой, но уже закалённый в боях офицер. Его доспехи были покрыты следами соли и пыли. Он поклонился низко.       — Ваше Величество. Вести с фронта.       Тэхён взял со стола золотой нож для писем и задумчиво прокручивал его между пальцами.       — Говори.       — Адмирал Хирата пал. Его корабль был подбит огненными ядрами и затонул у мыса. Потери — шесть судов. Мы… — офицер запнулся, — Мы не смогли прорвать линию обороны. Их капитаны сражаются, как будто у каждого за спиной стоит сам бог смерти.       Тэхён медленно выдохнул и сжал рукоять ножа так, что побелели костяшки пальцев.       — Адмирал Хирата… — повторил он холодно. — Тот, кто уверял меня, что принесёт мне голову Чонгука к новолунию?       — Да, Ваше Величество.       — Тогда пусть принесёт, — Тэхён бросил нож на карту, — Свою.       Офицер вздрогнул, но не посмел поднять глаза.       — Сколько времени потребуется, чтобы собрать второй флот?       — Мы уже начали. Из Кюсю отправлены двадцать новых кораблей, в Нагасаки строятся ещё десять. Но… — военачальник осмелился поднять взгляд, — Для полноценного вторжения потребуется месяц.       Тэхён усмехнулся.       — Месяц… — повторил он с отвращением. — За месяц этот мальчишка укрепит каждый камень на побережье. Нет. Мы не будем ждать.       Он подошёл ближе, и офицер невольно отступил, чувствуя исходящую от императора ярость.       — Отдай приказ. Пусть наши диверсанты подожгут склады в Тоннэ. Перережьте пути снабжения. Заставьте их голодать. Пусть их железо проржавеет, пусть их хлеб сгниёт.

***

      Чимин сидел во внутреннем саду, где тревога войны казалась далёким эхом. Здесь воздух был напитан запахом жасмина и влажного мха, каменные дорожки блестели после утренней росы, а тонкие струи воды стекали по резным фонтанам, создавая успокаивающую симфонию. Этот уголок дворца всегда был похож на другой мир — на место, где время могло остановиться.       Он сидел на низкой деревянной скамье под раскидистой сливой. Её белые лепестки падали на его тёмные волосы, словно снег. На Чимине был лёгкий серый ханбок, украшенный тонкой вышивкой. Его лицо — спокойное, почти невозмутимое — походило на маску, за которой прятались слишком много мысли.       Напротив, чуть сбоку, расположился Джин. Он держал в руках чашку горячего зелёного чая, но почти не пил. Его взгляд периодически скользил по Чимину.       — Ты тихий сегодня, — мягко произнёс Джин нарушая тишину. — Хотя… ты таким стал давно.       Чимин едва заметно улыбнулся.       — Тишина — это всё, что осталось мне принадлежать, — ответил Чимин. — Всё остальное… давно принадлежит другим.       Джин медленно вздохнул, поставил чашку рядом и наклонился ближе.       — Ты принадлежишь не чужим — а судьбе. И не только своей.       Чимин перевёл взгляд на крошечный пруд, где карпы лениво двигались между лилиями.       — Судьба… — повторил он тихо. — Если бы судьбы были справедливы, мир не стоял бы на пороге войны.       Его слова не были жалобой, скорее выводом человека, который видел слишком много. Джин слегка покачал головой, и легкая грусть промелькнула в его глазах.       — Всё будет хорошо, Чимин-а. Ты слишком много держишь в себе. Это естественно, что ты ожидаешь худшего.       Чимин отвёл взгляд от него, устремив его куда-то в крону дерева, где в запутанных ветвях сливы пряталось солнце. Ему казалось, что Джин говорит это, чтобы успокоить себя, а не его. Ничего не будет хорошо. Они стояли перед империей, которая хотела стереть их с лица земли, а Чонгук нёс на себе весь этот груз, отдавая стране свою кровь.       — Король силён, — продолжил Джин, его голос стал твёрже, наполненный непоколебимой верой. — Чонгук справится со всем. Вся сила Чосона, весь дух народа принадлежит ему. Он — наша скала, и он не позволит себе сломаться. Он просто не имеет права проиграть.       — И что с того? — Чимин снова посмотрел на него, и эта лёгкая улыбка окончательно исчезла. — Скала всего лишь кусок камня. На скале нет цветов и нет тепла.       Джин протянул руку и мягко коснулся его запястья, согревая холодную кожу.       — А ему нужно тепло. Ты чувствуешь его усталость, я вижу. Если ты настолько хочешь ему помочь, если ты действительно переживаешь за него, как я вижу, — Джин слегка сжал его руку, — Сходи к нему.       Чимин вздрогнул, не ожидая такой прямоты.       — Сходить… куда? Он был в зале совета. Он…       — Совет окончен. Он ушёл. Он сейчас в своих покоях, наедине с этой войной и с собой, — Джин поднял взгляд. — Побудь с ним рядом. Не давай ему быть утонуть в этом всём.       Чимин замер. Идея казалась ему одновременно спасительной и пугающей. Впервые за долгое время он мог увидеть короля не как правителя, ведущего совет, а как альфу, который нуждался в его присутствии. Но Чимин, наученный горьким опытом, всегда боялся сделать этот первый шаг.       — Я… — начал Чимин, но слова застряли в горле. — Я не знаю.       Джин внимательно посмотрел на него.       — Ты ходил к нему в течение этого месяца? — спросил он тихо.       Чимин опустил глаза, теребя пальцами край рукава.       — Нет, — произнёс он почти неслышно.       Джин прикусил губу, и в его взгляде смешались укор и сострадание. Он знал, что Чимин прятался за стенами, даже когда его сердце рвалось к королю.       — Сходи, — настаивал Джин, его голос был мягким, но непреклонным. — Сделай первый шаг. Ты же ведь прекрасно знаешь, что он чувствует к тебе, Чимин. Так не бойся. Ты уже признался себе в том, что влюблён в него, не так ли? Не бойся показывать эту любовь. Сейчас она нужна ему больше, чем весь Чосон.       Чимин поднял голову. Слова Джина были простой и жестокой правдой. Он действительно любил этого альфу.       — А что же я ему скажу? — наконец произнёс Чимин. — Что я скучал? Что думал о нём каждый день, когда слышал о каждом нападении? Что боялся за него, но всё равно прятался здесь, вместо того чтобы быть рядом?       Его голос дрогнул.       — Я не знаю, Джин… — он покачал головой. — Я правда не знаю, что сказать.       Джин не перебивал.       — Почему он не приходил ко мне? — голос Чимина стал резче. — Он знал, где я. Он знал, что я не ухожу со двора. Он мог прийти… хотя бы один раз. Хоть на минуту.       Чимин поднял взгляд и в нём было столько нежности и столько боли сразу, что Джину пришлось на мгновение отвернуться.       — Я не понимаю, — продолжил Чимин уже тише. — Почему всё между нами стало таким…       Джин снова посмотрел на него и увидел не омегу, а мальчика, который слишком рано понял, что любовь — это не только сладость, но и нож.       — Всё стало сложным после Поднебесной, — прошептал Чимин, будто наконец позволил себе признать это вслух. — Там всё изменилось. Всё перевернулось.       Пальцы его невольно сжались.       — До той поездки всё было проще. Он был рядом, и этого было достаточно. Он говорил со мной — пусть мало, пусть коротко — но говорил. А сейчас… — Чимин чуть улыбнулся, но эта улыбка была разбита. — Сейчас между нами — война. Обязанности. Титулы. Ожидания целой страны. И я не знаю, как… как пройти через всё.       Джин осторожно положил руку на его плечо.       — А самое страшное, — продолжил Чимин едва слышно, — Я не знаю, как помочь ему. Я вижу его усталость. Я вижу, как он держится перед всеми, будто сделан из железа. Но я знаю… — он закрыл глаза, — Я знаю, что внутри он тоже человек. Что внутри он тоже боится.       Чимин глубоко вдохнул.       — И если я пойду сейчас… что я ему скажу? Что я люблю его? Что я хочу быть рядом? Что я хочу быть тем, кто держит его за руку, когда весь мир рушится?       Он покачал головой.       — Я не знаю, услышит ли он это. Или скажет, что сейчас не время. Что у него сейчас война. Что чувства — это роскошь.       Джин отпустил его запястье, он не стал спорить о том, кто должен был прийти первым. Он понимал, что для Чонгука, несущего на себе страну, чувства действительно были непозволительной роскошью, но именно поэтому они были так важны.       — Он не приходил, потому что он король, — ответил Джин, и в его голосе не было упрёка, только констатация факта. — Он не может позволить себе слабость, не может показать, что ищет убежища или тепла. Его окружение, его генералы, народ — они видят в нём непоколебимую силу. Если он придёт к тебе, он признает, что нуждается в этом. А сейчас он не может себе этого позволить.       Джин поднялся и встал перед Чимином, став его единственным видимым миром.       — Но ты можешь, Чимин-а, — прошептал он, и эти слова были обращены прямо к его сердцу. — Ты — не король. Ты можешь быть его слабостью. И тебе не нужно говорить громких слов о любви.       Джин мягко, поправил упавшую на лоб Чимина прядь волос.       — Просто побудь. Сделай ему чай. Положи руку на его плечо. Позволь ему почувствовать твой аромат. Твоё присутствие — это уже твой ответ. Твоя любовь — это не бремя для него, а щит. Не бойся, что он скажет, что сейчас не время. Он никогда не скажет тебе этого. Потому что он нуждается в тебе.       Джин сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию.       — Иди, Чимин. Не жди, пока он сломается, чтобы сделать первый шаг.

***

      Ночь окутала дворец непроглядной тьмой. В покоях Чимина горел лишь один светильник, отбрасывая дрожащие тени на стены. Он сидел на краю своей постели, невидящим взглядом устремленный в одну точку. Слова Джина эхом отдавались в голове, смешиваясь с собственными страхами и нерешительностью. Сходить? Сейчас? Когда над страной нависла угроза войны, когда король, казалось, был целиком поглощен своими обязанностями? Это казалось безумием, нарушением установленного порядка. Но в то же время другое, более сильное чувство тянуло его к Чонгуку, заставляло сердце болезненно сжиматься при мысли о нём.       Чимин встал, ощущая, как ноги подкашиваются от волнения. Он несколько раз прошелся по комнате, пытаясь унять дрожь. Почему это так сложно? Почему любовь должна быть полем битвы, а не тихой гаванью? Он знал, что Чонгук нуждается в нём, знал, что сам готов отдать всё, лишь бы облегчить его бремя. Но страх быть отвергнутым, страх оказаться не нужным, парализовал его волю.       — К черту все!       К черту страх, к черту сомнения, к черту правила! Он не мог больше прятаться, не мог стоять в стороне.       Чимин развернулся и решительно направился к двери. Он не знал, что скажет, как поведет себя Чонгук. Но он знал одно: он должен быть рядом. Сейчас.       Дверь тихо закрылась за его спиной, коридор был пуст, только пятна лунного света, падающие через узкие щели, освещали его путь. Ветер донёс запах ночных цветов, и в этой тишине каждый звук казался слишком громким.       Чимин сделал первый шаг, осторожный, будто ступал по льду. Ткань его тонких носков бесшумно скользила по холодному дереву пола. Он двигался легко, как ночная кошка, зная каждый изгиб дворца, каждую тень, за которой можно спрятаться.       Ему нужно было пройти через три внутренних двора, минуя караул, стоящий у входа в личную резиденцию короля. Чем ближе он подходил к покоям, тем сильнее становился запах альфы Чонгука, даже сквозь толстые стены.       Наконец он добрался до коридора, ведущего в спальню Чонгука. Два рослых стражника в полной тишине стояли у тяжёлых дверей. Их глаза, привыкшие к темноте, мгновенно заметили его.       Чимин вышел из тени колонны, и его тонкий, серый ханбок засветился в лунном свете. Он поклонился стражникам.       — Мне нужно к Его Величеству.       Стражники, несмотря на уважительный поклон, остались стоять, как каменные изваяния.       — Простите, господин Пак, — ответил один из них глухим голосом. — Его Величество, запретил кому-либо беспокоить его до самого утра, кроме господина Кима и его советников.       — Это касается невоенных вопросов, — попытался Чимин, но голос его дрогнул от досады.       Он не мог раскрыть свои истинные причины, он не мог сказать: «Я его успокоение, впустите меня».       — Мы не можем рисковать, господин Пак, — второй стражник был непреклонен. — Нам приказано стоять насмерть. Король не будет милостив к тому, кто нарушит его покой.       Чимин сжал кулаки. Вот оно. Стены, титулы, правила — всё, что разделяло их. Он уже готов был умолять, когда из соседнего, более тёмного поворота коридора вышел ещё один человек.       Это был Юнги.       — Что здесь происходит? — спросил Юнги, и его низкий голос нарушил напряженную тишину.       Стражники мгновенно повернулись к нему, склонив головы.       — Господин Мин. Господин Пак пытается проникнуть в покои короля.       Юнги, неторопливо подошедший к ним, взглянул на Чимина. Он почувствовал сильный, хотя и контролируемый, аромат лилии, смешанный с чистым беспокойством. Он знал, что омега не пришёл бы просто так.       — Пытается проникнуть? — переспросил Юнги, и в его голосе прозвучала едва слышная, сухая усмешка. Он оглядел стражников. — Вы разве не помните правила? Фавориту короля всегда открываются все двери.       Стражники переглянулись, впервые за всю ночь в их взглядах промелькнуло что-то, похожее на сомнение. Но приказ оставался приказом, и один из них, более высокий, переступил с ноги на ногу, поднимая глаза лишь на мгновение, будто боялся быть неправильно понятым.       — Господин Мин, — проговорил он осторожно, будто шагал по острию клинка. — Ваш статус и слово бесспорны, но… но приказ его величества стоит выше любого другого. Он ясно сказал: никто до утра. Даже вы.       Тишина стала гуще воздуха. Она свисла над коридором, как тяжёлый бархат. Даже свечи в нишах будто замерли. Юнги медленно моргнул, едва заметно наклонив голову, будто рассматривая стражников.       — Вы двое хотите спорить с королевским указом? — спросил Юнги тихо.       Стражники моментально напряглись.       — Нет, господин.       — И при этом вы решили спорить со мной, — закончил он холодно. — Юнги сделал шаг ближе. — Послушайте внимательно, — он говорил почти шёпотом, но от его голоса по спинам воинов пробежал холодок. — Когда Его Величество сказал «никто», он имел в виду тех, кто не имеет разрешения. А я несу за него ответственность. За его людей. За его гарем. За того, кого он выбрал.       Юнги кивнул в сторону Чимина.       — Если Его Величество спросит, кто разрешил, — продолжил он осторожно, — Вы должны назвать имя.       Юнги выдохнул негромко, устало, но с явным оттенком раздражения.       — Теперь повторяю последний раз: пропустите Чимина. На мое усмотрение. Под мою ответственность.       Секунда. Две.       Стражники одновременно стукнули кулаками о грудь и отступили в стороны, открывая проход.       — Проходите, господин Пак.       И вот только тогда Юнги повернулся к Чимину. В его взгляде было понимание.       — Иди, — тихо сказал он. — Чем раньше ты будешь рядом, тем меньше шансов, что он встретит утро в одиночестве, с холодной головой, полной решений, которые могут стоить всем нас слишком дорого.       Чимин, до этого сдерживавший дыхание, ощутил, как напряжение медленно отступает, сменяясь глубокой благодарностью. Он знал, что Юнги только что пошёл на открытое нарушение приказа, и это стоило ему огромного риска.       Он кивнул, не в силах говорить громко, чтобы не нарушать установившуюся тишину, и произнёс еле слышно:       — Спасибо, Юнги-ним.       Чимин подошёл к тяжёлой, резной двери. Он сделал глубокий вдох, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце, и скользнул в приоткрытый проход.       Он скользнул взглядом по комнате, и на душе всплыли воспоминания. Когда-то давно он делил эту кровать с королем. Сколько нежных слов было сказано, сколько страстных поцелуев подарено. Сейчас в этой комнате витала лишь тяжелая тишина, нарушаемая редкими вздохами Чонгука.       Альфа стоял у высокого окна. Он был повернут спиной, его фигура в простом халате была монументальной и неподвижной. Он стоял, сцепив руки за спиной, и смотрел в ночь, словно выискивал там ответы, которых не мог найти.       Чимин остановился на пороге. Ему не нужно было видеть его лицо, чтобы понять, что король измотан. Его аромат полностью заполнял комнату. Омега сделал глубокий вдох, чтобы напитаться им, и, наконец, позволил своему собственному запаху лилии проступить сквозь.       Чонгук не вздрогнул, но его голова наклонилась. Он знал. Он чувствовал.       — Ты пришёл, — голос альфы был низким.       Чимин подошел ближе, игнорируя бардак в покоях. И его руки осторожно обхватил широкую талию руками, прижимаясь щекой к спине, чувствуя, как напряжены мышцы Чонгука.       Чонгук не сопротивлялся. Руки альфы, большие и сильные, медленно поднялись, обхватывая тонкие руки Чимина, которые лежали у него на животе.       — Я думал… ты не придёшь, — выдохнул Чонгук.       Эти слова будто раскололи что-то внутри Чимина. Он крепче прижался всем телом к широкой спине альфы, уткнувшись носом в ткань его халата, пропитанную до знакомого до боли ароматом янтаря. Тёплого, глубокого, тягучего, словно пламя. Этот запах был домом. Защитой. Тем местом, куда Чимин всегда возвращался, даже если пытался бежать.       Пальцы омеги сильнее сжали живот короля, словно боялись, что одно неверное движение и он исчезнет, растворится в ночи, в своих обязанностях, в войне, что гремит за стенами дворца.       — Прости меня… — шёпот сорвался, едва слышный. — Прости за то, что я не был рядом раньше. Прости, что тянул время. Я…       Чимин не успел договорить.       Большая ладонь Чонгука легла поверх его пальцев. Медленно, почти неуловимо, Чонгук начал гладить его руку, от запястья, мягко проведя большим пальцем по косточкам.       — Не за что просить прощения, — тихо сказал альфа. — Ты здесь. Этого достаточно.       Тишина снова сгустилась, но теперь она была другой — успокаивающей. Чимин почувствовал, как плечи Чонгука немного расслабились. Он знал, что одним своим присутствием, одним касанием смог хоть немного облегчить его бремя.       Они стояли так долго, без движения, пока Чимин не почувствовал, как тело альфы начинает мелко дрожать.       — Идём, — прошептал Чимин, отстраняясь. — Тебе нужно отдохнуть.       Чонгук медленно повернулся, и Чимин увидел в полумраке его глаза чёрные, бездонные, в них плескалась усталость и тоска, но где-то в самой глубине мерцал слабый, едва уловимый огонёк. Чимин протянул руку и коснулся щеки Чонгука, большим пальцем погладил скулу. Кожа под пальцами была горячей.       — Идём, — повторил омега мягче, словно уговаривая ребенка.       Чонгук смотрел в ответ, не отрываясь, словно пытаясь найти в его лице что-то важное, ускользающее. Затем он медленно кивнул и, взяв Чимина за руку, повёл его к кровати. Отбросив в сторону халат, Чонгук лег, не отпуская его руки. Чимин, не колеблясь, последовал за ним, устраиваясь рядом.       Он видел, как Чонгук снова закрывает глаза, и чувствовал, как спадает напряжение в его теле. Чимин подвинулся ближе, обвивая его руками, прижимаясь всем телом. Он вдыхал его запах, впитывал его тепло, словно пытаясь заполнить собой ту пустоту, что образовалась между ними.       Чонгук перевернулся, притягивая Чимина ближе. Он прикоснулся губами к его лбу, затем спустился ниже, к щеке, к уголку губ. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но в нём было столько боли и тоски, что Чимину захотелось плакать.       — Я скучал, — шепот Чимина растворился в темноте, заполнив собой всё пространство между ними. — Я безумно скучал по тебе, — в его голосе звучала дрожь, он крепче прижался к груди альфы, чувствуя, как бьется его сердце. — Каждый день, каждую минуту… Я думал о тебе.       Чонгук слегка отстранился, чтобы заглянуть в глаза Чимину. В этом взгляде было всё: боль, нежность, тоска и бесконечная любовь.       — Каждая ночь без тебя казалась адом, — признался Чонгук, и его голос был хриплым, полным отчаяния.       Рука Чонгука скользнула по спине Чимина, вызывая мурашки. Он притянул омегу к себе, словно хотел слиться с ним воедино.       — Я так боюсь потерять тебя, — продолжил Чонгук, его губы коснулись виска Чимина.       Чимин поднял голову и посмотрел в глаза Чонгуку.       — Я здесь, — прошептал он, касаясь губами подбородка альфы. — Я никуда не уйду. Я всегда буду рядом.       Чонгук закрыл глаза, наслаждаясь моментом. Он чувствовал, как тепло Чимина проникает в каждую клеточку его тела, прогоняя холод и одиночество.       — Я люблю тебя, — произнес Чонгук, и эти слова прозвучали как клятва.       Чимин улыбнулся, и в этой улыбке было столько счастья, что Чонгук не смог удержаться. Он наклонился и поцеловал его нежно, трепетно, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь и нежность. Поцелуй становился всё глубже, страстнее. Руки Чонгука скользнули под одежду Чимина, лаская его кожу.       Желание вспыхнуло между ними, яркое и всепоглощающее, словно пламя, разгоревшееся после долгой зимы. Чимин отвечал на поцелуй с такой же страстью, с такой же жаждой, словно они оба тонули в океане чувств, где не было ничего, кроме них двоих. Больше не было ни войны, ни долга, ни королевства, только они и неутолимая потребность друг в друге.       Он отстранился, глядя в затуманенные глаза Чонгука. Чимин нежно провел пальцами по его щеке. Он помнил каждую морщинку, каждую родинку на его лице, каждую линию. Он любил его всего, без остатка.       — Давай забудем обо всем хотя бы на эту ночь, — прошептал Чимин, его дыхание коснулось губ Чонгука. — Только ты и я.       Чонгук посмотрел на него. Его глаза, чёрные и бездонные, впитывали свет единственной нефритовой лампы.       — Только ты и я, — подтвердил Чонгук, и в его голосе прозвучало долгожданное, глубокое облегчение. Он словно сбросил с себя тяжелую корону и доспехи. — Ничего больше.       Он снова потянулся к Чимину, но теперь поцелуй был требовательным, глубоким, будто альфа пытался вобрать в себя всю жизнь и покой, что нёс с собой омега. Чонгук приподнялся, нависая над ним, и его широкие плечи отбрасывали тень, заключая их в кокон.       Чимин, ощущая напор, с готовностью принял его. Он запустил пальцы в тёмные волосы Чонгука, притягивая ближе, и застонал в поцелуй, когда сильная рука альфы скользнула под ткань его тонкого ханбока, лаская чувствительную кожу на талии.       — Ты такой горячий, — прошептал Чимин, отрываясь, чтобы глотнуть воздуха. Он прижался лбом ко лбу Чонгука. — Ты весь горишь.       — Ты — моё лекарство, — прохрипел Чонгук, и его рука начала подниматься вверх, очерчивая изгибы рёбер, касаясь тонкой ткани, скрывающей соски.       Пока он ласкал его, Чимин прогнулся в спине, его аромат лилии начал стремительно усиливаться, наполняя комнату сладкой, густой, пьянящей волной. Он почувствовал, как внутри него разливается тепло, как мышцы расслабляются, откликаясь на каждую ласку.       — Твой запах, Чимин-а… — Чонгук прервал поцелуй, чтобы глубоко вдохнуть этот нежный, но невероятно возбуждающий аромат, который вскружил ему голову. Альфа опустил лицо к его шее, оставляя невесомые, обжигающие поцелуи на пульсирующей коже. — Ты пахнешь как весна после долгой зимы.       Чимин задышал чаще. Он чувствовал, как начинает течь, отвечая на близость альфы. Тело, долгое время находящееся в напряжении, теперь жаждало прикосновений.       — Ты не представляешь, как я хотел… чтобы ты был рядом, — прошептал Чимин, дрожа от предвкушения. — Просто держать тебя. Чувствовать.       Чонгук оторвался от его шеи, его глаза сверкнули в полумраке. Он не стал медлить. Его ладони скользнули под тонкий ханбок, который скрывал тело омеги. Чимин резко ахнул, когда Чонгук, едва коснувшись набухших от возбуждения сосков, сжал их большими пальцами.       Резкий стон сорвался с губ омеги, который тут же был пойман в страстный, глубокий поцелуй. Чонгук властно углубил его, сплетая языки в отчаянном, голодном танце, который не оставлял места для мыслей.       Альфа, не прерывая поцелуя, начал медленно раздевать Чимина. Он развязал каждую ленту на его одежде, освобождая тело омеги от последних преград. Когда ткань упала, Чонгук оторвался от губ, чтобы опуститься ниже, оставляя влажные, обжигающие дорожки поцелуев. Он поднял Чимина, прижимая его к себе, и вцепился зубами в нежную кожу на шее, там, где бился пульс.       Рычание, низкое и утробное, вырвалось из его груди, смешиваясь с запахом янтаря и лилии.       — Ты мой, — его голос был глухим, звериным. — Мой. Только мой. Мой личный рай, моя погибель и самый сладкий яд.       Он положил Чимина обратно на постель, не давая ему опомниться, и сам сбросил с себя халат, полностью обнажая своё мощное тело.       Чимин залюбовался его видом. Он помнил каждый шрам, каждую мышцу, каждую линию на теле Чонгука. Этот альфа был его вселенной, его центром, его истиной. Он протянул руку, чтобы коснуться его, провести кончиками пальцев по широкой груди, по рельефному прессу, по сильным бедрам. Чонгук перехватил его руку, прижал к своим губам, оставляя влажный поцелуй на нежной коже.       — Сейчас, — прошептал он, и в его голосе звучала обещание долгой, чувственной ночи. Он накрыл тело Чимина своим, чувствуя, как трепещет под ним каждая клеточка. Он целовал его везде: в шею, в плечи, в живот, в бедра, постепенно спускаясь все ниже и ниже, пока не достиг его самого сокровенного места.       Чимин застонал, запрокинув голову назад. Он знал, что будет больно, но он также знал, что эта боль будет сладостной, что она принесет ему облегчение и удовлетворение. Он полностью доверял Чонгуку, зная, что он никогда не причинит ему вреда.       Чонгук, слегка отстранившись, опустил грудь на мягкие простыни, разводя колени Чимина в стороны. Ладонями он обхватил бедра омеги, его взгляд был прикован к самому сокровенному месту. Свет лампы ложился на нежную, влажную кожу, которая уже ждала его.       Альфа наклонился, и Чимин вздрогнул, когда горячее дыхание коснулось его кожи, а затем влажный, настойчивый язык Чонгука скользнул по чувствительному входу, принося ошеломляющее чувство.       Чимин застонал, его спина выгнулась, он зарылся пальцами в простыни. Потоки его аромата теперь были почти удушающими от желания. Чонгук ласкал его языком медленно, тщательно, растягивая и подготавливая его тело.       — Такой сладкий, — прошептал Чонгук, не отрываясь. Его пальцы, тем временем, нашли путь внутрь, следуя за языком.       Чимин издал протяжный стон, его тело забилось в конвульсиях наслаждения. Ласки Чонгука были такими искусными, такими нежными и вместе с тем такими требовательными, что он терял контроль над собой. Он чувствовал, как его тело горит, как все чувства обостряются до предела. Каждый нерв, каждая клеточка его существа жаждала большего.       Чонгук продолжал растягивать его, медленно и осторожно вводя один палец за другим. Он чувствовал, как мышцы Чимина сопротивляются, а затем постепенно расслабляются, поддаваясь его ласкам. Он знал, что ему нужно быть терпеливым, что нельзя торопиться, иначе он причинит омеге боль. Его язык продолжал настойчиво ласкать кожу вокруг дырочки, усиливая ощущения Чимина, пока тот не начал болезненно скулить, прося большего.       — Тише, милый, — прошептал Чонгук, отрываясь от его тела и поднимая голову.       Пальцы вошли глубже, толкаясь глубоко и ритмично. Чонгук трахал Чимина пальцами, ощущая, как омега сжимается вокруг них, как податливое тело подстраивается под его ритм.       Чимин, уже изнывая от наслаждения, чувствовал, как его тело горит и дрожит. Он скрестил ноги на спине Чонгука, притягивая его ближе. Альфа наклонился и впился зубами в нежное, внутреннее бедро Чимина, оставляя ощутимый, но не болезненный укус.       — Ты настолько влажный для меня, — прорычал Чонгук, его голос был низким. — Ты весь течешь для меня, Чимин-а.       Он вытащил пальцы, и Чимин вскрикнул, его глаза расширились от внезапной пустоты внутри. Но Чонгук не дал ему времени на разочарование. Он снова навис над ним, и Чимин почувствовал жар его напряженного члена, который лёг на влажный вход.       — Я буду медленно, — прорычал Чонгук, он впился взглядом в лицо Чимина, убеждаясь, что омега готов.       Чимин поднял бёдра навстречу.       — Мне не больно, мой король, — выдохнул он. — Просто войди.       Чонгук издал низкий рык и начал медленно входить. Он заполнял собой Чимина дюйм за дюймом, омега задыхался от ощущений. Он был полностью заполнен, растянут до предела. Чимин сжал талию Чонгука крепче, притягивая его ближе.       Альфа замер, давая омеге привыкнуть к его размеру, позволяя телу принять его. Член, полностью заполнивший омегу, был якорем, привязавшим их друг к другу. Они смотрели друг другу в глаза, и в этом взгляде было всё: обожание, страсть, признание в вечной любви. Запах янтаря и лилии столкнулись, взрываясь в воздухе плотным, пьянящим облаком, которое служило их единственным свидетелем. Чимин слегка кивнул, и Чонгук, получив безмолвное разрешение, начал двигаться.       Он толкался медленно, глубоко, словно отмеряя каждый толчок как глоток воздуха, который он так долго не мог сделать. Он чувствовал, как узкое нутро омеги сжимает его член, как мягкие, внутренние стенки обхватывают его, доводя до исступления.       Каждый толчок отдавался волной наслаждения по всему его телу. Он чувствовал, как пот стекает по его спине, как напрягаются мышцы, как Чимин стонет принимая его целиком. Чонгук не отрывал взгляда от его лица, наблюдая за каждым его движением, за каждым выражением, словно хотел навсегда запечатлеть в памяти этот момент, когда его омега был в его власти и добровольно отдавался ему.       Чимин отвечал на каждый его толчок, поднимая бедра навстречу, желая углубить проникновение. Его стоны становились всё громче и отчаяннее, перемешиваясь с рычанием Чонгука, который уже не мог сдерживать своего внутреннего зверя.       Запах лилии наполнил комнату, пьяня и возбуждая до предела. Чонгук чувствовал, как его мозг отключается, оставляя только инстинкты. Он хотел только одного: быть внутри Чимина, заполнять его собой, доставлять ему удовольствие и клеймить его своим запахом.       Ритм становился всё быстрее и жестче. Чонгук начал двигаться, не сдерживаясь. Он вдалбливался в Чимина, словно одержимый, чувствуя, как тот откликается на каждое его движение. Влажные, громкие шлепки их тел смешивались с тяжелым, прерывистым дыханием.       Бедра Чонгука двигались с яростной, неудержимой силой, превращаясь в размытое пятно в полумраке. Он целился глубоко, и когда его член ударил по простате Чимина с идеальной точностью, омега закричал, выгнувшись дугой на простынях, словно его ударило током.       Крик Чимина был диким. Чонгук мгновенно подхватил его под упругие ягодицы, крепко сжимая ладонями, и приподнял, чтобы изменить угол. Теперь его толчки стали ещё глубже и резче. Он практически выходил из тела омеги, чтобы вновь сильно толкнуться, доходя до самого основания.       Влажный шлепок раздавался при каждом входе, их тела были скользкими от пота и смазки. Чонгук наклонился, его лицо было искажено страстью, и он прорычал прямо в ухо омеге, вплетая свой янтарный запах в его аромат.       — Вот так, милый! Ты готов принять меня всего! Чувствуешь, как глубоко я вошел? Ты мой, мой омега! Сжимаешь меня так крепко. Ты течешь, ты кричишь, ты просишь ещё, — рычал альфа, нанося один сокрушительный толчок за другим.       Чимин не мог говорить, только захлебывался стонами, его тело тряслось. Он чувствовал, как член Чонгука набухает ещё сильнее с каждым толчком, растягивая его до предела. Руки Чимина отчаянно царапали спину Чонгука, оставляя красные полосы.       Омега погибал в руках своего альфы и тут же рождался вновь. Только Чонгук, его король и его пара, обладал этой чудовищной силой, чтобы довести его до такого безумия, где не оставалось ничего, кроме инстинктов и чистого наслаждения. Он хотел ещё, сильнее, глубже, жёстче.       Чимин вцепился пальцами в волосы Чонгука на затылке, притягивая его лицо к своему уху, и простонал на грани крика:       — Сильнее, альфа! Сильнее! Не останавливайся!       Этот призыв был последней каплей. Он резко выскользнул из Чимина, и омега вскрикнул от внезапной пустоты. Не давая Чимину времени на раздумья, Чонгук перевернул его, ставя в коленно-локтевую позу. Омега послушно упал грудью на мягкий матрас, его ягодицы были выставлены напоказ альфе, готовые принять его властный натиск. Его дырочка, влажная и растянутая, манила Чонгука, а аромат лилии, теперь в этой позе особенно концентрированный, ударил альфе в лицо.       Чонгук издал низкий, утробный рык. Его внутренний зверь ликовал. Он обхватил упругие ягодицы Чимина сильными руками. Альфа нагнулся и шлёпнул омегу по левой ягодице с такой силой, что по комнате разнесся громкий, влажный звук.       — Просил жёстче, омега? Получишь! — прорычал Чонгук.       Он резко и глубоко вошел в Чимина сзади, его член вонзился сразу на всю длину. Чимин задохнулся от шока и наслаждения, его тело затряслось, он вцепился в простыни пальцами.       Чонгук начал трахать Чимина яростно, безжалостно, его бедра врезались в поясницу омеги. Каждый толчок был сокрушительным ударом, который отбрасывал Чимина вперед, но альфа крепко держал его за бедра.       Влажные, громкие шлепки и скрип кровати были единственной музыкой в королевских покоях.       — Смотри, как ты дрожишь подо мной, — шептал Чонгук, захлебываясь собственным дыханием и стонами Чимина.       Он резко схватил Чимина за подбородок, заставляя его запрокинуть голову и встретиться с ним взглядом. Глаза альфы были красными, в них горело чистое, животное вожделение.       — Хочешь принять мой узел, омега? — прошипел Чонгук, его голос был глухим и опасным. Он углубился сильным толчком, заставляя Чимина вскрикнуть. — Хочешь, чтобы я растянул твою дырочку до предела и наполнил тебя своей спермой? Отвечай!       — Д-да! Да, Альфа! — Чимин кричал, его голос был полон отчаяния и безумия. Он жаждал этого.       Чонгук издал победный рык и начал трахать его с удвоенной силой. Он двигался как машина, его бедра молотили по ягодицам омеги. Он снова и снова бил по простате, каждый удар был точным и разрушительным.       Чонгук сжал его бедра, вышел почти до конца, и снова вошел со всей силы, заставляя омегу закричать от сладкой боли.       — Ты будешь носить мою метку, — прорычал он, и это было обещание.       Внутри Чимина всё задрожало, и его затопило волной всепоглощающего счастья. Метка… Чонгук собирался пометить его, сделать его своим, закрепить за собой не только в эту ночь, но и навсегда. Об этом он боялся даже мечтать, это было больше, чем он мог просить.       Чонгук резко вышел из него, и Чимин ахнул от внезапной пустоты, его тело заскулило. Альфа, не дав ему опомниться, повернул его на правый бок, прижимая к себе. Он сам лег рядом, и Чимин почувствовал, как его горячая рука скользнула под его колено. Чонгук поднял ногу омеги, держа её на весу, и нагнулся, чтобы поцеловать эту часть тела, прежде чем снова войти.       В этой позе проникновение было невыносимо глубоким. Член Чонгука вонзился внутрь, натягивая каждую клеточку. Он начал двигаться, медленно, настолько медленно, что Чимин скулил от предвкушения и муки, чувствуя, как его нутро сжимается вокруг альфы.       — Чувствуешь, Чимин-а? — шептал Чонгук, толкаясь глубоко. Он надавливал вперед.       Чимин вцепился в его шею, его стон превратился в плач. Он приподнимал бедра навстречу каждому удару.       — Да, Альфа! Глубже! Я хочу, чтобы ты сделал меня своим!       — Я делаю тебя своим, — прорычал Чонгук, ускоряясь до бешеного темпа. Он трахал Чимина неистово, вколачивая его в постель. Их тела шлепались друг о друга, влажные звуки их слияния заполняли комнату. С каждым ударом Чимин чувствовал, как напрягается член Чонгука, готовясь к узлу.       — Я хочу твою метку, Чонгук! — закричал Чимин, его тело взорвалось оргазмом. — Хочу быть только твоим!       Чонгук резко остановился, его тело напряглось как камень, и он взбух узлом внутри омеги. Он прорычал, его тело содрогнулось и он наполнил Чимина горячей спермой, срываясь в свой собственный оргазм.       Клыки вонзились в нежную кожу, вызывая острую, пронзительную боль, но сквозь нее волной разливалось невыразимое наслаждение. Чимин запрокинул голову, из горла вырвался протяжный стон, полный муки и восторга. Пальцы судорожно сжались на ногах.       Укус углублялся, пульсируя обжигающим жаром, проникающим в каждую клеточку тела. Чимин чувствовал, как его сознание меркнет, тонет в безумном вихре ощущений. Он больше не мог контролировать ни звуки, ни движения. Имя Чонгука, сорвавшееся с его губ, звучало как молитва, как мольба о еще большем.       Чонгук отстранился, оставив на шее Чимина багровый след укуса. Он смотрел на него с нежностью и собственничеством. Чимин был его, целиком и полностью. Теперь и навсегда.       — Ты уже мой, — прохрипел Чонгук, тяжело дыша. — Ты навсегда мой омега.       Он остался внутри, их тела были связаны узлом, который медленно спадал. Чимин почувствовал абсолютное спокойствие и защиту, окутывающие его.       И тут, словно плотина прорвалась, Чимин задрожал всем телом, и из его глаз хлынули слёзы. Это были не слёзы боли, а накопленные за долгие недели тоска, страх и невероятное облегчение. Он плакал от бури эмоций, от осознания, что в объятия своего альфы.       Чонгук, чувствуя его дрожь, напрягся, его инстинкты завопили о необходимости защитить своего омегу. Он крепко обнял его, прижимая спину омеги к своей широкой груди. Он уткнулся лицом в его влажные от пота волосы, вдыхая успокаивающий аромат лилии, который теперь неразрывно смешался с его собственным янтарем.       — Тш-ш-ш… — его голос был низким, хриплым, но невероятно нежным. Он медленно гладил Чимина по животу. — Моя лилия… Тише. Всё хорошо. Я здесь.       Он целовал его в затылок, в висок, пытаясь своими поцелуями забрать все слезы.       — Мой свет… — шептал Чонгук, чувствуя, как его узел медленно спадает. — Моя жизнь.       Чимин, задыхаясь от рыданий, его плач усилился, это была истерика не от горя, а от невыносимого переизбытка нежности, покоя и счастья.       Он продолжил обнимать его, его сильная рука медленно и ласково скользила по животу омеги, успокаивая его дрожащее тело.       — Плачь, выпусти всё, — шептал Чонгук. — Пусть весь мир сгорит в огне, пусть обрушится Небесный храм, но я всегда буду здесь, вот так, за тобой.       Он обвивал Чимина, словно доспехами, защищая его своей силой, своим запахом, самим своим существованием.       — Я защищу тебя от всего — от боли, от холода, от врагов. И даже если сама смерть придёт за нами… она найдёт нас вместе. Мы умрем вместе, Чимин. Вместе навсегда.       Чонгук прикусил его мочку уха, выдыхая горячий воздух.       — Ты — это я. Ты — это моя душа, моя половина. Я — это ты. Я не существую без тебя. Мы едины. Нас никто не разделит. Ничто.       Чонгук медленно ослабил объятия ровно настолько, чтобы перевернуть Чимина на спину и нависнуть над ним. Узел окончательно спал, и он выскользнул из омеги. В его глазах, обрамленных тенью ресниц, отражалась единственная тусклая лампа, и этот свет был абсолютной любовью и бесконечной скорбью по всему, что им пришлось пережить.       Он осторожно вытер большим пальцем влажную дорожку от слез на виске Чимина.       — Ты вернулся ко мне, — проговорил Чонгук, и в его голосе прозвучало сокрушенное, глубокое облегчение, такое тяжёлое, что оно давило на грудь. — Ты не знаешь, как я дышал без тебя. Мой мир был расколот, и каждая победа была пустой. Я видел тебя в каждом сне, Чимин-а. Клянусь всеми богами и всеми небесными храмами: я никогда не прощу себе той боли, которую ты пережил, пока меня не было рядом.       С этими словами Чонгук опустил голову и спрятался в изгибе шеи Чимина, вдыхая запах лилии так глубоко, словно хотел насытиться им навсегда. Он дрожал. Это был не страх, а осознание того, как близко он подошел к краю и как бесценно то, что сейчас лежит в его объятиях.       Чимин, почувствовав эту неожиданную слабость, он обнял Чонгука за широкую спину и зарылся пальцами в его мокрые от пота волосы.       — Тише, — прошептал Чимин, и эти слова были утешением. — Всё закончилось. Смотри на меня. Я здесь.       Он поднял голову Чонгука, вгляделся в его бездонные, черные глаза и поцеловал его. Слезы навернулись теперь уже на глаза Чонгука. Он закрыл их, прижимаясь лбом ко лбу Чимина. Две тяжелые, горячие капли соскользнули по его лицу, смешиваясь с остатками пота и слез Чимина.       — Теперь мы… — прошептал Чонгук, чувствуя, как боль уходит, заменяясь обжигающим покоем. — Только ты и я.       Он притянул Чимина ближе и обнял его так, словно пытался запечатать его в своей душе. В этот момент всё королевство, вся война, все пророчества умолкли. Остались только два сердца, бьющихся в унисон, и знание о том, что истинная любовь — это и есть спасение.

***

      Дворцовый сад был наполнен мягким, утренним туманом. Каменные дорожки влажно блестели. На открытой площадке вокруг низкого стола уже собрались другие омеги. Чимин остановился на мгновение. Те, кто его заметил, замерли, будто пытались понять: можно ли ему подойти? Должны ли они поклониться? Или… просто улыбнуться?       Тишину разрезал радостный голос:       — Чимин-хёна! Иди быстрее! Мы как раз выбираем, кто ходит первым!       Это был Пён Унхи — худощавый омега с мягкими чертами и вдохновлёнными глазами. Он всегда был самым восторженным и эмоциональным среди остальных, и относился к Чимину как к старшему брату, которого стоит оберегать, даже если это было нелепо.       — Унхи-а… — улыбнулся Чимин.       Он мягко поклонился остальным и подошёл к столу, окутанному ароматом утренней росы и легким запахом жареного риса.       Рядом с Унхи сидели ещё трое омег. Ли Джихёк омега высокий и элегантный, с проницательным взглядом, который всегда знал больше, чем говорил. Ким Доюн тихий омега с нежными чертами и теплым запахом персиков и Чон Уён открытый и весёлый омега, который громче всех смеялся и был неиссякаемым источником сплетен и новостей из внешнего мира.       — Чимин-хён, садись сюда! — позвал Уён, сметая с циновки несколько лепестков. — Мы решили играть в тухо, но передумали.       — Мы играем в туджон, — объяснил Джихёк, указывая на стопку тонких, красочных карточек на столе. — Две команды, одна цель: собрать больше парных рисунков.       Чимин улыбнулся и опустился на циновку рядом с Унхи. Карточки туджона пестрели яркими изображениями бабочек, хризантем и лунных зайцев. Уён сразу же, не дожидаясь пока все усядутся поудобнее, принялся резво тасовать колоду, задорно поглядывая на остальных.       — Я в команде с Чимин-хёном! — заявил Унхи, обнимая Чимина за плечи. — Мы точно победим!       — Не обольщайся, Унхи, — усмехнулся Джихёк. — Я думаю, Доюн будет достойным соперником.       Началась игра. Чимин улыбаясь, машинально разбирал карты. Он сидел прямо, сосредоточенно, но его глаза видели лишь размытые контуры карт с нарисованными бабочками и хризантемами. Он пытался следить за тем, как Уён ловко тасовал колоду, его движения были быстрыми и небрежными.       — Доюн, ты ходишь первым! — объявил Джихёк, скрестив тонкие пальцы на циновке.       Доюн, аккуратно взял свою стопку карт, едва коснувшись их.       — Думаешь, я забыл, что ты припрятал себе туза с драконом, Джихёк-хён? — рассмеялся Уён. — В туджоне нет места чести!       — Есть, когда играешь с омегами короля, — парировал Джихёк, не улыбаясь, и Чимин отметил, как тонко он подчеркнул их статус.       Чимин взял свой ход, машинально выкладывая карту, которая соответствовала сбросу Унхи.       — Отлично, Хён! Мы снова впереди! — прошептал Унхи, радостно толкая его плечом, и Чимин слегка кивнул.       Но его мысли были далеко, всё ещё в объятиях Чонгука, в тепле его дыхания на своей шее. Он чувствовал его запах, который пропитал его кожу насквозь, несмотря на все омовения. Это был запах принадлежности, и он пьянил сильнее любого вина, создавая абсолютное чувство покоя.       — Чимин-а, — окликнул его Уён, прищурившись. — Ты… Чимин, а что это у тебя?       Чимин вздрогнул и вопросительно посмотрел на юношу. Уён вытянул руку и указал на его шею, прямо на место под воротником ханбока.       — У тебя что-то… тут.       Чимин коснулся кончиками пальцев воротника ханбока, машинально одёргивая его выше. Сердце бешено заколотилось. Он замер, словно оцепенел.

В его памяти всплыло утро. Солнечный свет пробивался сквозь щели в ставнях, играя на обнаженной коже Чонгука. Он лежал рядом, обнимая его, и лёгкими поцелуями покрывал его плечи, ключицы, шею… Особенно долго задерживался возле неё… Метки.

Нежно прикусывал кожу вокруг неё, словно навечно запечатлевая свою любовь. Его шершавый язык проводил по чувствительной коже, вызывая дрожь, которая отдавалась низким скулением в груди омеги. Горячее дыхание опаляло ее, и Чимин зажмурился от удовольствия, захлёбываясь собственными стонами.

Он чувствовал, как Чонгук нежно, но властно обводит языком свежий багровый след. Он запечатывал метку своей слюной, своим запахом, утверждая право владения. Имя Чимина срывалось с его губ вперемешку с поцелуями.

      Чимин резко отдёрнул руку, почти сжимая горло. Метка которую он принял в ночном безумии, теперь горела, пульсируя под воротником. Он почувствовал на себе четыре пары любопытных взглядов, которые сверлили его.       Воцарилась тягучая тишина, нарушаемая лишь легким шелестом карт в руках Уёна. Унхи, напуганный внезапной напряженностью, перестал дышать.       — Этого стоило ожидать, — произнёс Джихёк тихо. Он продолжал смотреть на замершего Чимина. — Но я никогда не думал, что этот день наступит.       Он поднял свою карту и вложил её аккуратно в стопку, завершая ход.       — Что наступит? — недоумённо спросил Уён, который понятия не имел, о чём идёт речь.       — Метка, Уён, — ещё тише, чем Джихёк, пояснил Унхи, его голос дрожал от восторга и благоговения. — Король пометил Чимин-хёна.       Уён открыл рот от изумления, а глаза Доюна расширились. Чимин, чувствуя себя обнаженным, сделал глубокий вдох. Он наконец-то расслабил пальцы на воротнике.       Джихёк пристально взглянул на Чимина.       — Ты ведь понимаешь, Чимин, что это значит?       — Что мы теперь пара? — голос Чимина был едва слышен, пропитанный сомнением и надеждой одновременно.       Джихёк покачал головой.       — Не просто пара. Ты теперь единственный из всего гарема, кто носит метку короля Чосона. Ты его омега, Чимин. И ты знаешь, что это означает?       Паника холодной волной прокатилась по телу Чимина. Он не хотел повторения той ситуации, которая была, когда он только приехал в Чосон, когда зависть и ненависть других фаворитов травили его жизнь.       — Нет… — выдохнул Чимин, отрицательно качая головой. — Нет. К чему ты ведёшь?       Его страх был ощутим. Он сжался, его аромат лилии дрогнул, смешиваясь с тревогой. Джихёк наклонился немного вперед, его глаза были серьезны и полны исторического знания.       — Это означает, хён, что ты больше не кисэн. Ты будешь официально признан супругом Короля. Ты скоро станешь его мужем.       Слова обрушились на Чимина, словно волна ледяной воды, выбив дыхание из груди. Мир вокруг замер, оставив его в вакууме, где лишь оглушительно билось его собственное сердце. В глазах отразилось чистое, незамутненное изумление, зрачки расширились, впитывая в себя непостижимость услышанного. Мужем?       С трудом сглотнув, Чимин попытался привести в порядок мысли. Горло перехватило, губы дрогнули, не в силах произнести что-либо осмысленное.       — Чт… Что?