Blood for blood

«Золотая клетка остается клеткой, даже если прутья украшены драгоценностями. Но если ты любишь того, кто держит ключ, клетка превращается в целую вселенную»

***

      Меч рассёк воздух с пронзительным свистом. Чонгук двигался быстро и точно, каждое его движение было выверенным и смертоносным, как бросок кобры. Пот ручьями стекал по его обнажённому торсу, блестящему в лучах утреннего солнца, подчёркивая каждую рельефную мышцу, каждую напряжённую жилу. Его широкая спина, покрытая шрамами, летописью прошлых битв, ходила ходуном при каждом взмахе.       Тренировочная площадка была пустынна, лишь он один нарушал тишину резкими выдохами и звуком стали, рассекающей воздух. Чонгук не щадил себя. Он тренировался с яростью, пытаясь выжечь из тела остатки ночного наваждения, пытаясь усмирить бурю, бушующую внутри.       Взмах. Ещё взмах. Уклонение. Выпад.       Перед глазами всё ещё стояло лицо Чимина. Запрокинутая голова, влажные от слёз ресницы, полуоткрытые губы, шепчущие его имя. Он чувствовал его запах, сладкий, пьянящий аромат лилии, смешанный с запахом их страсти. Он чувствовал его тело, податливое и горячее, прижимающееся к нему.       Чонгук стиснул зубы и нанёс удар такой силы, что деревянный манекен затрещал.       Эта ночь изменила всё. Он пометил его. Сделал своим. Теперь Чимин принадлежал ему не только как кисэн, не только как трофей. Он был его парой. Его омегой.       Чонгук остановился, тяжело дыша. Он опустил меч, уперев острие в землю. Грудь вздымалась, сердце колотилось в ритме бешеной скачки. Он провёл рукой по мокрым волосам, отбрасывая их назад.       — Ваше Величество, — раздался тихий голос.       Чонгук не обернулся. Он знал, кто это.       — Говори, Намджун.       Ким Намджун, его верный советник и друг, стоял у края площадки, почтительно склонив голову.       — Прибыли гонцы с северных границ, — доложил он. — Есть новости о передвижении войск. И… адмирал Ли просит аудиенции.       Чонгук обернулся как тигр, почуявший кровь. Капли пота сорвались с кончиков его черных волос, упав на широкую, вздымающуюся грудь, по которой, словно ручьи по горному склону, стекала влага. В слепящих лучах солнца он казался отлитым из живой бронзы и стали — совершенное оружие, облаченное в человеческую плоть.       Его аура, густая, насыщенная запахом янтаря ударила в Намджуна удушливой волной, заставив советника невольно напрячься и сделать едва заметный шаг назад. Это была сила, с которой невозможно было спорить, власть, которая не требовала короны, чтобы быть очевидной.       — Войск? — низкий голос Чонгука прокатился рокотом, — Наших или японских?       — Японские отряды, Ваше Величество, — тихо ответил Ким, протягивая королю свиток. — Они замечены вблизи Кёнсан-палдо. Это небольшие диверсионные группы, но их задача ясна: отвлечь нас от морского побережья. Они пытаются растянуть наши силы, пока адмирал Ли держит флот у Тоннэ.       Чонгук резко выдохнул, и это был не выдох усталости, а шипение хищника. Он выхватил свиток, даже не глядя в текст, и сжал его в кулаке так, что плотная рисовая бумага жалобно хрустнула. Желваки на его скулах заиграли.       — Отвлечь, значит, — усмехнулся он, и эта улыбка была страшнее любого крика. — Они всё ещё думают, что я буду реагировать на каждую их провокацию, как глупый телёнок? Я не отдам им ни пяди этой земли, ни один наш солдат не сдвинется с береговой линии.       Он прошел к каменному столику, где лежало его полотенце и халат, и быстро накинул ткань на плечи.       — А что адмирал Ли? — Чонгук затянул пояс халата. — Он отвлекает меня от угрозы на суше или подтверждает, что основной удар всё еще наносится с моря?       — Адмирал Ли просит аудиенции именно по поводу морских границ, — пояснил Намджун, его взгляд скользнул по фигуре короля. — Он получил срочные донесения от вахтенных в Тоннэ. Ваше Величество, он опасается, что высадка японцев может произойти гораздо раньше, чем прогнозировалось.       — Значит, Тэхён решил ускорить события, — усмехнулся Чонгук. — Этот чертов лис хочет сыграть грязно. Он думает, что, развернув диверсии на суше, заставит меня забыть о море? Он блефует, пытаясь измотать нас и прорваться к столице через Тоннэ.       Взгляд Чонгука похолодел, превратившись в два острых осколка льда. Он развернулся к Намджуну, и от этой резкой перемены в выражении лица советник невольно вздрогнул.       — Созвать совет. Адмирала Ли — немедленно ко мне. Подготовить карту побережья и доложить обо всех передвижениях вражеского флота за последние сутки. Намджун, усилить разведку в Кёнсан-палдо. Пусть выследят каждую крысу, что осмелилась ступить на нашу землю. И главное…       Чонгук сделал паузу, и голос его стал тихим, но от этого еще более зловещим.       — Всех пойманных японцев — допросить. И казнить. Публично. Пусть знают, что их ждет на этой земле.       Намджун опустил голову ниже.       — Сделаю, Ваше Величество. Головы будут выставлены вдоль главной дороги, ведущей к Тоннэ. Это сообщение будет понятно и врагу, и нашему народу.       — Ступай, — бросил Чонгук, не дожидаясь ответа, и развернулся к советнику спиной.       Он упёр руки в бока, широко расставив ноги, словно врастал в эту землю, которую поклялся защищать ценой собственной жизни. Взгляд его устремился куда-то вдаль, поверх дворцовых стен, к невидимой линии горизонта, где море встречалось с небом. Мышцы на его спине напряглись, проступая сквозь тонкую ткань халата, выдавая то напряжение, которое он сдерживал внутри.       Но звук удаляющихся шагов не последовал. Тишина, повисшая на тренировочной площадке, была тяжелой, звенящей.       Намджун не сдвинулся с места. Он смотрел на широкую спину Чонгука, на эту несокрушимую скалу, о которую разбивались волны вражеских атак и политических интриг. Но он видел не только короля. Он видел друга. Того, с кем делил последний кусок хлеба в промёрзших палатках, с кем пил дешёвое рисовое вино у костра, зализывая раны после боя, с кем прошёл через огонь и воду, через кровь и потери.       Намджун закусил губу, чувствуя металлический привкус. Ему нужно было больше, чем приказ главнокомандующего. Ему нужен был Чонгук.       — Чонгук — тихо позвал Намджун, намеренно опуская титулы. — Ты уверен? Публичная казнь… это жестоко. Даже для войны.       Он сделал осторожный шаг вперёд, не сводя глаз со спины друга.       — Я понимаю стратегию, — продолжил Намджун, его голос был полон скрытой тревоги. — Страх — мощное оружие. Но… ты ведь не такой. Ты воин, да. Но не палач. Что с тобой происходит? Это… из-за него?       Вопрос повис в воздухе, невысказанный, но ощутимый. Намджун знал о Чимине. Знал больше, чем кто-либо другой. И он видел, как менялся Чонгук рядом с этим омегой. Как ледяная броня давала трещину, обнажая живое, бьющееся сердце. И сейчас он боялся, что эта уязвимость, эта безумная любовь может толкнуть короля на путь, с которого не будет возврата.       Чонгук молчал. Его плечи едва заметно дрогнули, но он не обернулся. Ветер трепал полы его халата, играл с прядями черных волос.       — Жестокость — это милосердие на войне, Намджун, — наконец произнёс Чонгук, и голос его был глухим. — Если я буду мягким, погибнут тысячи. Если я буду жестоким, погибнут сотни. Математика проста.       Он замолчал на мгновение, а затем добавил, едва слышно:       — Чимин здесь ни при чём. И в то же время… он причина всего.       Чонгук медленно развернулся, и Намджун невольно напрягся, встретившись с чернотой плескавшейся на дне глаз короля.       — Намджун, ты ведь понимаешь, что с того самого дня, как корона коснулась моей головы, всё изменилось? — Чонгук сделал шаг вперед, его голос окреп, наливаясь сталью, но в нем слышалась и глубокая, затаенная горечь. — Раньше… раньше мне действительно нечего было терять, кроме собственной шкуры. Я шел в бой первым не потому, что был самым смелым, а потому, что мне было все равно, встречу я рассвет или нет.       Чонгук развел руками, словно охватывая невидимые стены дворца, город за ними, всю страну, расстилающуюся до самого горизонта.       — Но сейчас… сейчас у меня есть то, что можно отнять. Это больше не просто территория на карте, Намджун. Это мой дом. И в этом доме живут люди, которых я люблю. Люди, ради которых я дышу и чьи сердца бьются в унисон с моим.       Чонгук подошел к другу вплотную, нависая над ним, и в его глазах вспыхнул опасный огонь.       — Я сделаю всё, чтобы защитить то, что дорого моему сердцу. Если для этого нужно утопить побережье в крови врагов — я сделаю это, не моргнув глазом. Я стану монстром, которым будут пугать детей в колыбелях. Я стану палачом, чье имя будут проклинать в веках. Я стану убийцей, Намджун. Кем угодно. Но я спасу свою страну. Я не позволю никому, слышишь, никому разрушить мой дом.       Намджун протянул руку и коснулся плеча Чонгука.       — Мы победим, Чонгук, — тихо произнес Намджун. — Мы всегда побеждали. И сейчас победим. У тебя есть армия, преданные генералы, умные советники… и народ, который готов идти за тобой в огонь.       Намджун сильнее сжал плечо друга.       — Но прошу тебя, не теряй себя. Как бы ты ни был сильным, ты тоже человек. У тебя есть сердце, Чонгук. И это не слабость, а сила. Сила любить, сострадать, прощать. Не позволяй войне ожесточить тебя. Не позволяй страху сломить тебя.       Он отпустил плечо Чонгука и отступил на шаг.       — Помни, кто ты, Чонгук-а. Ты не только король. Ты воин, друг, возлюбленный… и человек. И именно это делает тебя непобедимым. Именно это ведет нас к победе.       Чонгук молчал, глядя на Намджуна, и в его глазах постепенно начинал рассеиваться мрак. Напряжение в плечах ослабло. Глубокий вздох вырвался из его груди. Он прикрыл глаза на мгновение, словно собираясь с мыслями.       — Я потеряю себя, Намджун, только в одном случае, — произнес Чонгук.       Намджун вытянулся, будто его ударило током.       — В каком? — спросил он тихо.       Но Чонгук не ответил. Он резко отвернулся, так быстро, словно ему самому было стыдно за то, что он собирался произнести. Его пальцы сжались в кулак, костяшки побелели. Он закусил нижнюю губу нечеловечески сильно, и на миг в нем не осталось королевской выдержки, остался только мужчина, напуганный до дрожи.       — Намджун… — наконец прошептал Чонгук. Это имя сорвалось с его губ так тихо, — Ты можешь… пообещать?       Что-то в голосе Чонгука заставило Намджуна поднять голову так резко, что шея хрустнула. Запах Намджуна мгновенно сгустился, став густым, теплым, как сандаловое дерево, обещая верность, которую нельзя купить ни короной, ни титулом.       — Клянусь своей жизнью, Чонгук, — сказал он без малейшего колебания. — Что угодно.       Чонгук медленно, очень медленно, поднял взгляд. И Намджун понял: он видит не короля. Раненого волка, который потерял слишком много, чтобы позволить себе потерять еще хоть что-то. Губы Чонгука дрогнули. Он вдохнул рвано, с болью, будто каждое слово, которое предстояло произнести, резало его изнутри.       — Спаси и защити Чимина… — выдавил он наконец. — Чтобы ни случилось дальше, — продолжал Чонгук, и голос его ломался, — И чтобы ни случилось со мной…       Он отвернулся, будто боялся встретиться взглядом с собственным страхом.       — Он должен жить. Он должен спастись.       Намджун стоял, как громом поражённый. Слова Чонгука эхом отдавались в голове, холоднее стали. Он понимал, что король не просто строит военную стратегию, а готовится к возможному поражению, к жертве, на которую он готов пойти ради спасения любимого. И эта готовность пугала больше самой войны.       — Не говори так, — Намджун подошёл ближе и положил руку на плечо Чонгука. — Мы выиграем эту битву. Вместе. И никто не пострадает.       Чонгук сжал его руку в своей.       — Ты не можешь дать мне таких гарантий, — тихо ответил он. — Война непредсказуема. И единственный способ обезопасить Чимина — это…       Он не договорил, оборвав фразу на полуслове. Намджун знал, что он хотел сказать. Что единственный способ обезопасить Чимина — это убрать его с линии огня, вывезти из страны, спрятать там, где война не сможет его достать. Но это означало расставание, разлуку, возможно, навсегда. И эта мысль, эта перспектива причиняла Чонгуку физическую боль.       Намджун смотрел на друга, и в его сердце шевельнулось горькое понимание. Он видел, как альфа внутри Чонгука буквально разрывается между инстинктом обладания и инстинктом защиты.       — Ты хочешь отправить его за море? — негромко спросил Намджун, и его голос прозвучал почти сочувственно. — В Поднебесную? Или ещё дальше, в земли, которых не достигнут корабли Тэхёна?       Чонгук не ответил, лишь сильнее сжал челюсти, так что желваки на скулах заходили ходуном. Его молчание было красноречивее любых слов.       — Чонгук — Намджун вздохнул, его ладонь на плече короля стала тяжелее. — Ты думаешь, что, отослав его, ты сохранишь ему жизнь. И, возможно, ты прав. Но ты забываешь об одном. Ты забываешь, кто такой Пак Чимин.       Чонгук резко повернул голову, вскинув на друга тяжёлый, вопросительный взгляд.       — Ты думаешь, он просто подчинится? — продолжал Намджун, качая головой. — Ты думаешь, он сядет на корабль и будет спокойно смотреть на удаляющийся берег Чосона, зная, что ты остался здесь встречать смерть?       Намджун сделал паузу, подбирая слова, которые могли бы пробиться сквозь стену страха Чонгука.       — Он откажется уезжать. Даже если ты прикажешь, даже если ты свяжешь его и бросишь в трюм — он найдёт способ вернуться. Чимин не станет искать спасения там, где нет тебя. Для него жизнь в безопасности, но без тебя — это медленная казнь, куда более мучительная, чем меч. Он умрёт за тебя, Чонгук. Если потребуется, он встанет перед тобой и примет удар на себя. Ты не сможешь спасти его от него самого.       Чонгук зажмурился, и из его груди вырвался рваный, глухой стон. Слова Намджуна били в самую цель, обнажая ту истину, которую он так отчаянно пытался игнорировать. Он знал Чимина. Знал его тихую, но несокрушимую силу.       — Я не могу позволить ему сгореть в этом пламени, Намджун, — прошептал Чонгук, и в его шепоте было столько отчаяния, что советнику на миг стало нечем дышать. — Я переживу любую рану, любое поражение. Но если с его головы упадет хоть один волос по моей вине… если я не смогу его уберечь… тогда корона Чосона не будет стоить и горсти пепла.       Он снова посмотрел на Намджуна, и в этом взгляде была мольба.       — Обещай мне, что если стены падут… если я не смогу… ты заставишь его уйти. Силой. Ложью. Как угодно. Но он должен дышать, Намджун. Даже если он будет ненавидеть меня за это вечность.       Намджун долго смотрел в глаза альфе, чувствуя, как на его плечи ложится непосильный груз этой клятвы. Наконец он медленно кивнул.       — Я обещаю, — произнес он, и этот обет закрепил их судьбы окончательно. — Но молись богам, Чонгук, чтобы нам никогда не пришлось исполнять эту клятву. Потому что я не уверен, что Чимин когда-либо простит нас обоих.       Чонгук молча кивнул, он отпустил плечо Намджуна, и между ними снова пролегла та невидимая, но ощутимая граница, что разделяла монарха и его подданного. Солнце поднялось выше, заливая площадку безжалостным золотым светом, в котором шрамы на спине короля казались глубокими бороздами на теле самой земли Чосона. Воздух, пропитанный ароматами сосны и утренней росы, всё ещё вибрировал от их тяжёлого признания. Чонгук нагнулся, поднял свой меч и медленно вложил его в ножны — звук скользнувшей стали прозвучал как финальная точка в их уговоре. Больше не было места сомнениям.       — Иди, — голос Чонгука вернул себе прежнюю холодную твердость, лишенную всяких эмоций. — Созывай совет. Пусть адмирал Ли ждёт меня в малом зале. Я приду, как только смою с себя запах пота. И Намджун… — он на мгновение замер, не оборачиваясь. — Пока ни слова Чимину о северных границах. Я сам скажу ему. Когда придет время.       Намджун поклонился — низко, выражая всю ту немую поддержку, которую не могли передать слова, — и быстро зашагал прочь. Чонгук же остался стоять, глядя на манекен, который он едва не разнес в щепки. В его голове, вопреки военным сводкам и планам обороны, всё ещё пульсировал аромат лилии. Он знал, что сейчас, вернувшись в свои покои, он найдет Чимина — сонного, пахнущего теплом и нежностью, — и ему придется лгать. Придется обнимать его руками, которые только что подписали смертные приговоры сотням врагов, и целовать его губами, которые только что обсуждали его изгнание. Эта двойственность жгла его сильнее, чем любая рана, но таков был путь того, кто носит корону.       Спустя час Чонгук уже входил в зал совета. Тяжёлая одежда глубокого алого цвета, расшитые золотыми драконами, скрывала напряженные мышцы, но не могли скрыть ауру власти, которая теперь была ледяной и острой, как бритва. В зале пахло старой бумагой, дорогими чернилами и жженым можжевельником. Адмирал Ли и генералы склонились над огромной картой побережья, разложенной на массивном столе. При появлении короля все замерли. Чонгук прошел во главе стола, его взгляд мгновенно впился в очертания Тоннэ. Он видел на карте не просто линии и значки, он видел живых людей, чьи жизни теперь зависели от того, насколько глубоко он готов зайти.       — Адмирал, — Чонгук оперся руками о край стола, нависая над картой. — Говорите прямо. Сколько у нас времени до того, как «лис» Тэхён решит, что море принадлежит ему?       — Ваше Величество, — адмирал Ли указал на скопление отметок у восточного берега. — По данным разведки, их основные силы перегруппировались. Блеф на суше в Кёнсан-палдо удался — часть наших патрулей оттянута к горам. Если они ударят завтра на рассвете, их преимущество в маневренности будет критическим. Они не просто хотят высадиться. Они хотят перерезать наши пути снабжения и заблокировать Тоннэ изнутри.       Чонгук усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья — только хищный расчет. Он понимал, что Тэхён играет ва-банк. Японский полководец ставил на страх и дезориентацию, надеясь, что молодой король Чосона дрогнет, пытаясь защитить всё и сразу. Но Тэхён не знал, что у Чонгука теперь была одна-единственная точка опоры, ради которой он был готов превратить всё побережье в пепелище.       — Значит, мы не будем ждать рассвета, — произнёс Чонгук, и его голос разнёсся по залу, заставляя пламя свечей дрогнуть. — Адмирал, готовьте флот к немедленному выходу. Мы ударим первыми, пока они празднуют свою «хитрость». Намджун, приказ о казнях разослать немедленно. Пусть головы диверсантов встретят их флот на береговых сваях.       Он поднял глаза на советника, и в них снова мелькнуло то самое обещание, данное на тренировочной площадке. Кровавая жатва начиналась, и Чонгук собирался стать её главным жнецом.

***

      Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь резные ставни королевских покоев, дробились в тяжёлых складках занавесей, окрашивая комнату в приглушённые янтарные тона. В воздухе, густом от аромата благовоний и сладкого, едва уловимого запаха лилий, замерла тишина.       Чимин зашевелился в коконе из тончайших простыней, чувствуя, как сознание медленно возвращается к нему из тягучего, наполненного негой сна. Тело казалось чужим, тяжёлым и в то же время невероятно чувствительным. Каждое движение отзывалось внутри негоющей, сладостной ломотой, напоминанием о минувшей ночи.       Он почувствовал первое прикосновение ещё до того, как открыл глаза.       Влажные от слюны губы коснулись его ступни. Чонгук целовал его пальцы, едва ощутимо прикусывая кожу, словно пробуя на вкус. Чимин невольно выдохнул, и этот звук, больше похожий на тихий всхлип, заставил альфу замереть лишь на мгновение, прежде чем продолжить.       Поцелуи переместились на икры. Губы Чонгука были горячими, жадными, но полными такого благоговения, будто он прикасался к величайшей святыне Чосона.       — Проснулся? — раздался низкий, вибрирующий голос.       Чимин приоткрыл веки. Чонгук стоял перед ним на коленях у края постели, его чёрные волосы были влажными, а глаза были полны щемящей, почти болезненной нежности. Он не ждал ответа. Его широкие ладони скользнули выше, раздвигая шёлк простыней, обнажая бледные, подрагивающие бедра омеги.       Снова поцелуй, теперь в мягкую ложбинку над коленом, затем выше, во внутреннюю сторону бедра, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Чимин закусил губу, чувствуя, как внутри него снова начинает разгораться пожар. Он видел склонённую голову короля, видел его мощную спину, облачённую в тонкий белый халат, и сердце замирало от осознания: этот человек, способный утопить врагов в крови, сейчас склонялся перед ним, ища спасения в его тепле.       — Ты пахнешь дождём, Чонгук-а… — прошептал Чимин, запуская пальцы в мокрые волосы альфы. Его голос был хриплым, надтреснутым.       Чонгук замер, прижавшись лбом к горячему бедру омеги. Он вдыхал аромат Чимина так глубоко, словно пытался запастись этим запахом на долгие месяцы вперёд, спрятать его в самой глубине лёгких, чтобы не задохнуться в дыму пожарищ.       — Я пахну тобой, — ответил Чонгук, поднимая голову. — Только тобой.       Он переместился выше, накрывая тело Чимина своим, но не наваливаясь всей тяжестью, а лишь слегка прижимаясь. Его губы теперь искали губы Чимина, стремясь запечатать в этом поцелуе всё то, что он не мог или не смел сказать вслух.       Их губы встретились, сначала осторожно, почти невесомо, но уже через мгновение поцелуй углубился, становясь тягучим и жарким. Чимин обхватил шею Чонгука, притягивая ближе, стирая последние миллиметры расстояния между ними. Это было похоже на глубокий вдох после долгого удушья.       Чонгук отстранился лишь на мгновение, чтобы прижаться лбом к лбу Чимина. Его дыхание, прерывистое и тяжёлое, обжигало губы омеги.       — Ты — моё единственное спасение, Чимин, — выдохнул альфа. — Мой свет в наступающей тьме.       Он начал покрывать лицо Чимина мелкими, трепетными поцелуями: веки, виски, кончик носа. Его мозолистые ладони, привыкшие к эфесу меча, с невероятной осторожностью оглаживали нежные щеки омеги, словно тот был сделан из тончайшего фарфора. Чонгук любовался им, растрепанными золотистыми волосами на подушках, зацелованными губами и этим особенным, преданным взглядом, который предназначался только ему.       Чимин тихо засмеялся, звук, похожий на звон маленьких колокольчиков, который заставил сердце Чонгука сжаться. Омега потянулся вверх, коснувшись губами подбородка альфы, а затем провёл кончиком языка по его нижней губе.       — Я никуда не уйду, — прошептал Чимин, словно почувствовав ту тревогу, что грызла Чонгука изнутри. — Даже если весь мир обратится в пепел, я буду здесь. В твоих руках. Твоим домом.       Чонгук закрыл глаза, сглатывая ком в горле. Он сместился чуть в сторону, ложась рядом и увлекая Чимина за собой, так что тот оказался наполовину прижат к его груди. Широкая ладонь альфы легла на талию омеги, медленно поглаживая изгиб бедра, в то время как другая рука перебирала пряди волос.       — Мой дом… — эхом отозвался Чонгук. Он уткнулся носом в изгиб шеи Чимина, прямо туда, где пульсировала метка.       Запах лилии здесь был одурманивающим, чистым. В этот момент не существовало ни карт, ни адмиралов, ни японских берегов. Были только солнечные пятна на простынях, мерное дыхание друг друга и это бесконечное, золотое мгновение.       Чимин повернулся в его руках, устраиваясь удобнее, и начал медленно распутывать завязки одежды Чонгука. Его пальцы, тонкие и изящные, дразняще скользили по обнажающейся груди короля, очерчивая контуры крепких мышц. Каждый его жест был наполнен нежностью, каждый взгляд обожанием.       Когда белый шёлк наконец соскользнул с широких плеч Чонгука, обнажая литую грудь и сеть серебристых шрамов, Чимин на мгновение замер. Его пальцы, всё ещё покоящиеся на горячей коже альфы, едва заметно дрожали. Он провёл подушечками пальцев по одной из длинных отметин на груди короля, памяти о битве, в которой он едва не погиб ещё до их встречи.       — Ты так внимательно изучаешь меня, Чимин, — негромко произнёс Чонгук, и в его голосе проскользнула лукавая усмешка. — Ищешь новые изъяны или проверяешь, всё ли на месте?       Чимин поднял взгляд, и его щеки тут же окрасились нежным розовым цветом. Он попытался придать лицу серьёзное выражение, но блеск в глазах выдавал его с головой.       — Я проверяю, не слишком ли много времени мой король проводит на тренировочной площадке, — парировал он, продолжая медленно вести рукой вниз, к прессу, где мышцы перекатывались под кожей при каждом вдохе Чонгука. — Твои мышцы стали… ещё твёрже. Это почти пугает.       — Пугает? — Чонгук перехватил его ладонь, прижимая её к своему сердцу, которое билось мощно и ритмично. — А мне казалось, тебе нравится чувствовать мою силу. Или ты предпочитаешь, чтобы я был мягче, как те подушки, на которых ты сейчас лежишь?       Чимин вспыхнул ещё сильнее, становясь пунцовым до самых кончиков ушей. Он попытался отнять руку, но Чонгук только крепче сжал его пальцы, не сводя с него горящего взгляда.       — Чонгук-а, ты… ты невыносим, — пробормотал омега, пряча лицо в изгибе шеи альфы, чтобы скрыть своё смущение. — Ты пользуешься тем, что я не могу тебе отказать.       — Не могу отказать? — Чонгук низко рассмеялся, и этот звук завибрировал прямо в груди Чимина. — Разве это я заставил тебя сейчас так бесстыдно раздевать меня своими глазами? Посмотри на себя, Чимин. Ты весь горишь. Тебе так нравится то, что ты видишь?       — Да, — едва слышно выдохнул Чимин в его шею, и этот честный, обезоруживающий ответ заставил Чонгука на мгновение замолчать. — Нравится. Ты прекрасен, Чонгук. И ты мой.       Альфа резко перевернул их, нависая сверху. Теперь Чимин был полностью под ним, утопая в подушках, его волосы рассыпались нимбом, а губы были полуоткрыты в ожидании. Чонгук смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде больше не было игривости, только всепоглощающая жажда и нежность, от которой кружилась голова.       — Твой, — подтвердил Чонгук, его голос стал хриплым. — Каждой клеткой тела, каждым ударом сердца. И я собираюсь напоминать тебе об этом каждое мгновение.       Он начал медленно опускаться, касаясь губами шеи Чимина, прямо там, где пульсировала жилка. Его руки скользнули под спину омеги, притягивая его ближе, заставляя почувствовать всю полноту своего желания. Чимин выгнулся навстречу, его пальцы впились в плечи Чонгука, оставляя красные следы на бронзовой коже.       — Пожалуйста… — прошептал Чимин, теряя связь с реальностью, когда язык Чонгука очертил контур его уха. — Не останавливайся.       — Я и не собирался, — выдохнул Чонгук ему в губы, прежде чем накрыть их своими в глубоком, властном поцелуе.       В покоях, залитой светом, время окончательно остановилось. Существовали только жар их тел, запах лилии и янтаря, сплетающийся в одно целое.       Жар нарастал, становясь почти осязаемым, густым, как разогретая на солнце смола. Чонгук действовал неспешно, с той же пугающей точностью, с которой он заносил меч на тренировочной площадке, но теперь его единственным врагом было расстояние между их телами. Он хотел знать каждый дюйм этого фарфорового тела, каждый тихий вздох.       Его губы, всё ещё хранившие вкус Чимина, начали свой путь вниз. Он целовал ключицы, оставляя на них тёмные отметины, спускался к животу, который Чимин рефлекторно втянул под горячим прикосновением. Широкие ладони короля властно развели колени омеги, заставляя его полностью раскрыться, стать беззащитным.       — Чонгук… — Чимин закинул голову назад, его пальцы впились в простыни, комкая их в кулаках. — Слишком… слишком много…       — Тише, — выдохнул Чонгук напротив его кожи, и его голос был похож на рокот надвигающейся бури. — Я хочу всего тебя.       Он спустился ниже, и его руки, сильные и надёжные, обхватили бедра Чимина, приподнимая их. Взгляд Чонгука потемнел, когда он увидел плоды своей вчерашней стараний, всё тело Чимина было живым свидетельством его любви. Но королю этого было мало. Он хотел выжечь своё имя в самом естестве омеги.       Чонгук прикоснулся губами к внутренней стороне бедра, омега вскрикнул, его тело мелко задрожало, а по спине пробежала волна электрического тока. Чонгук не останавливался. Он был настойчив и жаден. Когда его лицо оказалось между разведенных бедер Чимина, воздух в покоях, казалось, воспламенился.       Влажное, горячее прикосновение языка к нежной, самой чувствительной плоти заставило Чимина буквально подпрыгнуть на постели. Это было за гранью приличий, за гранью того, что он мог себе представить. Чонгук действовал уверенно, его язык был искусным и требовательным, он исследовал, ласкал и дразнил, доводя Чимина до исступления.       — Ах! Господин… Чонгук! — Чимин задыхался, его голос сорвался на высокий, дрожащий стон. Он пытался сжать бедра, но железная хватка альфы не позволяла ему пошевелиться.       Чонгук был беспощаден в своей нежности. Он уделял внимание каждой детали, каждому нервному окончанию. Его горячее дыхание обжигало влажную кожу, а умелые движения вызывали внизу живота Чимина тугой, болезненно-сладкий узел, который требовал немедленной разрядки. Чимин чувствовал себя так, словно его разбирают на части и собирают заново, и каждая частица его существа теперь принадлежала этому мужчине.       Чимин чувствовал, как реальность уплывает. Осталось только безумны, ритмичные движения Чонгука и собственное тело, превратившееся в один сплошной оголенный нерв.       — Ты мой, Чимин, — прорычал Чонгук, отрываясь от него лишь на секунду, чтобы взглянуть в затуманенные глаза омеги. Его собственное лицо было искажено страстью, а запах янтаря стала настолько плотной, что ее можно было коснуться. — Слышишь? Весь. До самого дна.       — Твой… — всхлипнул Чимин, подаваясь вперед, ища еще больше этого обжигающего контакта. — Весь твой… делай со мной… что хочешь…       Чонгук усмехнулся, это была улыбка завоевателя, который наконец-то вошёл в покоренный город. Он снова припал к его дырочке, увеличивая темп, делая свои ласки еще более глубокими, подготавливая Чимина к тому, что должно было последовать дальше.       Альфа действовал с той же неумолимой решимостью, с какой вел свои полки в бой, но каждое его движение было пропитано обожанием. Он скользнул выше, и его горячие, влажные от недавней ласки губы теперь нашли напряженное член Чимина.       Омега выгнулся, едва не теряя сознание от резкого контраста ощущений. Когда Чонгук накрыл его плоть своим ртом, Чимин почувствовал, как мир вокруг окончательно рассыпается на тысячи искрящихся осколков. Жар чужого рта, умелые движения языка и настойчивое всасывание выбивали почву из-под ног.       — Чонгук… ах… — голос Чимина сорвался на сдавленный хрип.       Но Чонгук не собирался давать ему передышку. Одной рукой он крепко зафиксировал бедро Чимина, а пальцы другой, обильно смазанные природной смазкой омеги, коснулись его входа. Первый палец вошёл медленно, пробуя на прочность тугую, горячую плоть, которая тут же судорожно сжалась вокруг него, приветствуя своего хозяина.       Чимин рвано выдохнул, его бедра мелко задрожали.       — Пожалуйста… — шептал омега, не в силах закончить фразу. — Слишком… боги, как горячо…       Чонгук сосал его член глубоко, создавая вакуум, от которого в паху Чимина всё ныло и пульсировало. В то же время второй палец присоединился к первому, растягивая податливую дырочку, исследуя внутренние складки. Чонгук чувствовал, как Чимин плавится под ним, как его аромат лилии становится почти невыносимо сладким, смешиваясь с терпким запахом янтаря.       Пальцы альфы внутри него двигались искусно, имитируя толчки, находя те самые точки, от которых Чимина прошибал пот. С каждым движением Чонгук растягивал его всё смелее, готовя к тому, чтобы принять себя целиком. Он хотел, чтобы Чимин был мягким, как воск.       Чимин метался по подушкам, его лицо, залитое румянцем, было искажено смесью муки и наслаждения. Он чувствовал, как Чонгук заполняет его, как его пальцы раздвигают внутри, а губы вытягивают из него саму душу.       — Я… я больше не могу… — всхлипнул Чимин, когда Чонгук на мгновение оторвался от его члена, оставляя его влажным и пылающим на прохладном воздухе покоев.       Король поднялся, его взгляд был тяжелым, затуманенным желанием, которое требовало выхода. Он посмотрел на Чимина, распластанного перед ним, открытого, подготовленного его собственными руками и губами.       — Теперь ты готов, — прохрипел Чонгук. — Готов принять своего альфу, омега?       Чимин только смог судорожно кивнуть, протягивая к нему дрожащие руки. Он жаждал этого, жаждал той боли и наслаждения, которые мог подарить ему только этот человек.       Альфа медленно поднялся с колен, не сводя с Чимина тяжёлого, палящего взгляда. Одним резким движением тонкая ткань соскользнула с его широких плеч, обнажая мощный разворот груди и рельефный пресс, по которому всё ещё стекали капли воды после утреннего омовения. Затем он избавился от нижних одежд, оставаясь перед омегой в первозданном виде величественный, сильный и бесконечно опасный в своей красоте.       Чимин, прерывисто дыша, смотрел на него снизу вверх. Его взгляд скользил по каждой линии тела короля, задерживаясь на шрамах и перекатах мышц. Он чувствовал, как краска заливает не только лицо, но и шею, и грудь.       — Ты… ты так прекрасен, — прошептал Чимин, и его голос дрогнул. — Мой король… мой альфа.       Чонгук усмехнулся, он снова опустился на постель, нависая над Чимином, и его разгорячённое тело обдало омегу волной мускусного аромата янтаря.       — Я просто мужчина, Чимин, — выдохнул он, ловя пальцы омеги и переплетая их со своими. — Твой мужчина. И сегодня во всём Чосоне существуем только мы.       Он прижался к Чимину, кожа к коже, заставляя того вскрикнуть от обжигающего контакта. Чонгук начал снова ласкать его, но теперь его движения были более требовательными. Он целовал его бедра, живот, поднимаясь к груди, прикусывая нежные соски и заставляя Чимина выгибаться в его руках, как натянутая тетива.       — Чонгук-а… я… я больше не выдержу, — простонал Чимин, его бедра сами собой начали искать опору, толкаясь навстречу альфе. — Пожалуйста… заполни меня. Я хочу чувствовать тебя внутри.       Чонгук замер, его глаза потемнели до черноты, в которой зрачок почти поглотил радужку. Он устроил свои колени между разведенных ног Чимина, чувствуя, как омега дрожит в предвкушении.       — Смотри на меня, — приказал он низким, вибрирующим голосом. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть, как ты принимаешь меня.       Он медленно прижался своим членом к подготовленному, влажному входу. Чимин всхлипнул, когда головка коснулась дырочки, омега зажмурился, но тут же распахнул глаза, встречаясь с пылающим взглядом короля.       Чонгук вошёл медленно, дюйм за дюймом, давая Чимину время привыкнуть к своему размеру. Тесная, невероятно жаркая плоть омеги неохотно расступалась, обхватывая его так плотно, что у альфы перехватило дыхание.       — Боги… Чимин… — прорычал Чонгук, останавливаясь на середине пути. Его лицо исказилось от сладкой муки. — Ты такой… тесный. Ты меня с ума сводишь.       — Быстрее… — выдохнул Чимин, его лицо было мокрым от слез. — Не останавливайся… весь… войди в меня весь!       С последним, мощным толчком Чонгук вошёл до самого основания, окончательно скрепляя их. Чимин вскрикнул, откидывая голову назад, его тело забилось в экстазе, когда он почувствовал, как глубоко альфа заполнил его. В этот миг аромат лилии и янтаря взорвался, заполняя каждый уголок покоев, а их души, казалось, сплелись в один неразрывный узел.       Чонгук замер, давая Чимину привыкнуть, покрывая его лицо и губы быстрыми, солеными от пота поцелуями.       — Ты в порядке? — прошептал он, и в этом вопросе было столько нежности, что сердце Чимина пропустило удар.       — Да… — Чимин обхватил его ногами за талию, притягивая ещё ближе.       Чонгук начал двигаться медленно, чувственно. Он выходил почти до конца, чтобы затем с новой силой войти, вызывая у Чимина стоны. Каждое его движение было совершенством, каждое прикосновение откровением.       Ритм нарастал, и вскоре они двигались в унисон, два тела, слитых воедино в танце страсти. Чонгук больше не контролировал себя, он отдавался порыву, зная, что Чимин последует за ним в любую пропасть. Он впивался зубами в его плечи, оставляя отметины, которые будут цвести на бледной коже Чимина еще долго после того, как солнце скроется за горизонтом. Каждый толчок отзывался в омеге оглушительным звоном, стирая границы между болью и высшим блаженством. Чимин вскидывал бедра, принимая Чонгука еще глубже, словно пытаясь поглотить его целиком, впустить под самую кожу, чтобы этот момент никогда не закончился.       — Чонгук… Чонгук-а… — Чимин шептал его имя как молитву, задыхаясь от того, как жадно альфа распоряжался его телом. Его пальцы, оставляли длинные полосы на широкой спине короля, прямо поверх старых шрамов.       Король рычал, чувствуя, как внутри Чимина всё пульсирует и плавится, сжимая его до искр в глазах. Ритм стал рваным, тяжелым; кровать жалобно скрипела под весом двух сплетённых тел, а воздух, пропитанный сексом и любовью, казалось, можно было резать ножом.       — Скажи это, — прохрипел Чонгук, приподнимаясь на локтях и глядя на то, как Чимин ломается под ним. — Скажи, чей ты.       — Твой… Господин… Твой до последнего вздоха! — закричал Чимин, когда Чонгук нашел ту самую точку внутри, вызывая внутри омеги настоящий взрыв.       Альфа накрыл его губы своими в яростном поцелуе, заглушая этот крик.       Чонгук накрыл его губы своими заглушая этот крик, превращая его в глухое, вибрирующее в горле рычание. Он не просто брал Чимина — он заново заявлял свои права на каждый выдох, на каждую каплю пота, на каждое судорожное сокращение его мышц.       Прервав поцелуй, Чонгук замедлился. Он намеренно сбавил темп, превращая в тягучую, изнуряющую пытку. Он выходил почти полностью, заставляя Чимина всхлипывать от внезапной пустоты, а затем медленно, с влажным звуком возвращался обратно, вминая омегу в простыней.       Альфа опустил взгляд на подрагивающую грудь Чимина, украшенную бисеринками пота, которые сверкали в свете. Его рука скользнула к соску омеги, грубовато сминая его пальцами, а затем он склонился, припадая губами к другому. Чонгук действовал жадно: он обхватывал их губами, тянул, а затем остро, до грани с болью, прикусывал зубами.       Чонгук брал его глубоко, размеренно, вколачивая в омегу. С каждым толчком он задевал ту самую точку, заставляя Чимина бессвязно бормотать, пока его пальцы судорожно искали опору на мощных плечах короля.       — Смотри, что я с тобой делаю, — выдохнул Чонгук прямо в покрасневшее ухо Чимина, прихватывая мочку зубами. — Чувствуешь, как ты дрожишь? Как ты обхватываешь меня внутри? Ты создан для меня, Чимин. Каждая твоя клеточка.       Чимин не мог ответить, слова застревали в горле рваными вздохами. Он чувствовал, как внутри него всё натягивается, как пульсирует узел удовольствия, готовый вот-вот лопнуть.       Чонгук кусал его ключицы, оставляя яркие, багровые метки, владел его телом так, словно хотел оставить свой след не только на коже, но и в самой душе омеги. Он вошёл еще глубже, его движения стали быстрее, теряя всякую осторожность.       — Чонгук-а… сейчас… я сейчас… — Чимин забился в его руках, его зрачки расширились.       Король не отпустил его. Он перехватил запястья Чимина, прижимая их к подушке над головой, и совершил несколько последних, сокрушительных толчков. В покоях раздался громкий, несдержанный стон Чимина, переходящий в тихий плач, когда оргазм накрыл его сокрушительной волной. Чонгук рыкнул, чувствуя, как его собственное тело взрывается, изливаясь в омегу горячей спермой.       Они замерли, тяжело дыша, утопая в запахах лилии и янтаря. Чонгук уткнулся лбом в шею Чимина, чувствуя под губами бешеный, постепенно замедляющийся ритм его сердца. Он вдыхал аромат лилии, ставший теперь густым и терпким, смешанным с запахом их общей страсти, и никак не мог заставить себя отстраниться. Но, почувствовав, как внизу живота начинает нарастать напряжение, предвещающее формирование узла, Чонгук мягко, преодолевая собственное желание остаться в омеге, начал выходить. Он издал низкий, полный сожаления вздох. Чимин, всё ещё пребывающий в сладком оцепенении оргазма, тихо всхлипнул от внезапного чувства пустоты и прохлады, коснувшейся его разгорячённой кожи. Омега попытался слабо потянуться к альфе, но силы оставили его.       — Тише, душа моя, — прошептал Чонгук, поймав его ладонь и целуя костяшки пальцев. — Я здесь.       Альфа поднялся с постели. Его тело, мощное и покрытое испариной, в лучах солнца казалось вылитым из бронзы. Он подошёл к умывальной чаше, стоявшей на резном столике, и смочил в тёплой воде отрез мягкой льняной ткани.       Вернувшись, Чонгук опустился на край ложа. Чимин лежал на смятых простынях, раскинув руки, его бледная кожа была усеяна багровыми отметинами и мелкими каплями пота, а взгляд оставался затуманенным и расфокусированным. Король начал осторожно, почти невесомо очищать его тело.       Он бережно протёр его грудь, задерживаясь на искусанных сосках, затем спустился к животу, где всё ещё алели следы его крепких объятий. Чонгук действовал с невероятным терпением, словно боялся навредить. Когда его рука коснулась внутренней стороны бёдер, Чимин непроизвольно вздрогнул.       — Расслабься, Чимин… — Чонгук коснулся губами его колена, успокаивая. — Я позабочусь о тебе.       Он аккуратно убрал остатки семени, пачкавшей бёдра и простыни, стараясь не причинить дискомфорта растянутой, чувствительной дырочке. В его движениях прослеживалась беспримесная забота мужчины о том, кто стал смыслом его жизни.       Чимин наблюдал за ним сквозь полуприкрытые веки. Видеть этого грозного воина, чьи руки привыкли убивать, за таким интимным занятием было почти больно от нежности.       — Ты не должен… — едва слышно прошептал омега, когда Чонгук закончил и, отбросив ткань в сторону.       — Должен, — отрезал Чонгук, укладываясь рядом и притягивая Чимина к своему боку, укрывая его своим теплом.       Он зарылся носом в волосы омеги, закрывая глаза. Если бы небеса могли даровать ему одно-единственное чудо, Чонгук, не раздумывая, попросил бы остановить этот миг. Заморозить солнце, застывшее в пылинках воздуха, остановить ритм сердца, заставить время захлебнуться в собственной бесконечности. Только бы не разрывать это кольцо рук. Только бы не возвращаться туда, где он монарх, а Чимин его самая уязвимая слабость. Он готов был вечно лежать так, вдыхая аромат лилии, чувствуя, как сердце Чимина пульсирует под его ладонью.       — Чимин, — позвал альфа, и голос его, звучал низко и хрипло.       Омега чуть пошевелился, прижимаясь щекой к его широкой груди, и издал неясный, сонный звук.       — Когда всё это закончится… — Чонгук замолчал на мгновение, переплетая свои пальцы с пальцами Чимина. — Я отвезу тебя к морю.       Чимин приподнял голову, вглядываясь в лицо Чонгука. Его глазах, всё ещё были в дымке удовольствия, промелькнула искра.       — К морю? — прошептал он.       — Да. Туда, где небо падает в воду, а песок такой белый, что слепит глаза, — Чонгук улыбнулся, и эта улыбка предназначалась только одному человеку во всем мире. — Я покажу тебе моё любимое место в Чосоне. Там есть скалы, о которые разбиваются волны, и кажется, что весь мир это лишь соль, ветер и шум прибоя. Там будем только мы.       Чонгук притянул руку Чимина к своим губам и запечатлел на ладони долгий, горячий поцелуй, похожий на клятву, скрепленную кровью.       — Я обещаю тебе это, Чимин. Я подарю тебе океан, и его простор станет нашей свободой.       Чимин закрыл глаза, на его губах заиграла слабая, но искренняя улыбка. Он верил. В этом мире, полном предательств и боли, голос Чонгука был единственной истиной, за которую стоило держаться.       — Я буду ждать, Чонгук, — выдохнул он, засыпая в кольце рук своего альфы, своего мужчины, своего короля. — Столько, сколько потребуется.

***

      Солнечные лучи бесцеремонно пробивались сквозь тонкий занавесей, возвещая о наступлении полдня. Чимин зашевелился, ощущая во всем теле приятную, тягучую истому, отголосок бурного утра, который напоминал о себе каждой мышцей. Он протянул руку, надеясь коснуться горячего плеча, но пальцы встретили лишь прохладу пустых простыней.       Чонгука рядом не было. Государственные дела не знали жалости к влюбленным, вырывая короля из постели задолго до того, как его омега откроет глаза.       Чимин глубоко вздохнул и, не открывая глаз, перекатился на половину Чонгука. Он уткнулся лицом в подушки, которые всё еще хранили вмятину от головы альфы, и жадно вдохнул. Янтарь. Тяжелый, смолистый, обволакивающий запах альфы окутал его, проникая в самое сердце. В этом аромате была его защита, его дом и его личное безумие. Чимин замер так на мгновение, позволяя себе слабость.       Тишину покоев нарушил негромкий, но отчетливый стук в массивные двери.       Чимин вздрогнул, натягивая одеяло до самого подбородка. Его статус во дворце был зыбким, как предрассветный туман, но покои короля давали обманчивое чувство безопасности.       — Войдите, — негромко отозвался он, стараясь придать голосу твердость.       Двери распахнулись, и в комнату, шелестя дорогими тканями, вошла процессия. Впереди шествовали четверо омег, чья осанка и манеры выдавали в них не просто слуг, а высокопоставленных придворных дворца Кёнбоккун. За ними семенили служанки, неся подносы с благовониями, одеждами и принадлежностями.       Чимин невольно подобрался. Эти четверо смотрели на него с вежливым, но пугающим любопытством.       — Пак Чимин-ши, — заговорил первый из них, омега с острым, как у лисицы, лицом и идеально уложенными темными волосами. — Меня зовут Ёсан. Я возглавляю внутренние покои этого дворца. А это мои спутники: Юнхве, Су и Доюн.       Ёсан сделал едва заметный жест рукой, и остальные омеги выстроились полукругом. Каждый из них был безупречным: от кончиков пальцев до блеска в глазах.       — Мы пришли по приказу совета и с молчаливого согласия Его Величества, — продолжил Су, юноша с фарфоровой кожей, чей взгляд казался пронзительным, как лезвие меча. — Стать фаворитом короля Чосона это не только честь, но и тяжелое бремя, Чимин-ши. Вы больше не принадлежите себе. Вы принадлежите короне.       — Ваша внешность, ваша речь, каждое ваше движение теперь будут разбираться на части всем двором, — добавил Доюн, чей голос звучал мягко. — Вы должны соответствовать правилам, которые писались веками.       Юнхве, самый высокий из них, подошёл ближе, оглядывая Чимина с ног до головы, задерживая взгляд на алых метках, оставленных Чонгуком на его шее.       — Король выбрал вас, но сделаем ли мы вас лучшим среди лучших зависит от вашей выдержки, — произнес он. — Быть тенью короля значит светить ярче любого солнца. Мы здесь, чтобы начать ваше обучение. Вы научитесь быть не просто омегой, а идеалом, перед которым склонится даже самая гордая знать.       Чимин сжал край одеяла под их пристальными взглядами. Эти омеги не были врагами, но они были стражами системы, вековыми традициями, воплощенными в плоти. В их глазах он видел не сочувствие, а оценку, достоин ли этот юноша быть рядом с королем.       — Прямо сейчас? — голос Чимина прозвучал тише, чем ему хотелось бы.       Ёсан едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке промелькнула сталь.       — Время во дворце Кёнбоккун течёт иначе, Чимин-ши. Солнце уже миновало зенит, а король не может ждать вечно. Каждая минута, проведённая вами в праздности, это повод для сплетен в павильонах чиновников. Да, мы начнём немедленно.       Су сделал знак служанкам, и те мгновенно засуетились. Воздух наполнился ароматом сосновой хвои и корицы, запахами, которые должны были перебить интимный аромат утренней неги, заменяя его благородством.       — Прошу вас, поднимитесь, — мягко, но властно произнёс Юнхве. — Сначала омовение. Тело фаворита должно быть чистым, как первый снег на горе Намсан. Мы подготовили воду с лепестками лотоса и корнем женьшеня.       Чимину помогли встать, и, несмотря на его смущение, придворные омеги действовали бесстрастно. Они не отводили глаз от следов страсти на его теле; напротив, Доюн коротко кивнул, отмечая глубину меток, знак того, насколько сильно альфа желал этого омегу.       Когда процедура омовения была завершена, наступил черёд самого важного — облачения. — В Чосоне одежда — это не просто ткань, это ваш ранг, ваши намерения и ваша защита, — наставлял Ёсан, пока служанки подносили слои нижнего платья сокчхима. — Вы не можете носить яркие цвета высшей знати, пока ваш статус не закреплён официально, но и простота простолюдина вам более не пристала.       Они начали надевать на Чимина белоснежную нательную рубаху, затем широкие панталоны сокко, слой за слоем создавая силуэт, подобающий высокому положению.       — Ваша спина всегда должна быть прямой, — Су поправил воротник нижнего платья. — Когда вы кланяетесь Его Величеству, угол должен быть ровно сорок пять градусов. Когда входите в зал советов — глаза долу, но подбородок высоко. Вы отражение его вкуса. Оскорбить вас значит оскорбить короля.       Наконец, принесли верхний халат — роскошный ханбок из нежно-голубого шёлка, расшитый серебряными нитями по подолу. Этот цвет напоминал предрассветное небо, которое так любил Чонгук. Поверх надели короткий жакет чогори с длинными лентами откорым.       — Смотрите внимательно, как завязывается этот узел, — Доюн ловкими движениями сформировал идеальную петлю на груди Чимина. — Если узел ослабнет —это знак вашей небрежности. Внутренний двор не прощает слабости.       Пока омеги колдовали над его волосами, укладывая их в строгую причёску и закрепляя серебряной шпилькой пннё, Ёсан продолжал вводить его в лабиринты придворного этикета:       — Вы должны знать имена всех шести министров. Вы должны отличать сторонников короля от тех, кто лишь носит маску преданности. И самое главное никогда не называйте Его Величество по имени за пределами этих стен. Для всех он — Солнце Чосона, Небесный Владыка. Ваша близость — это тайна, которую вы должны нести с достоинством короля.       Чимин посмотрел на себя в зеркало. Из него глядел другой человек — величественный, изящный, почти неземной. Он медленно поднял руку, кончиками пальцев касаясь прохладной поверхности шпильки пннё, и на его губах расцвела робкая, но искренняя улыбка.       За время своего пребывания в этих землях он уже привык к облачению, к тому, как слои ткани окутывают тело. Но сейчас всё ощущалось… иначе.       В памяти невольно всплыли образы прошлого, тени далёкой Японии, где каждый его шаг тоже был под надзором. Там кимоно были тяжёлыми, словно сшитыми из камня, а их строгие узоры казались Чимину сложными лабиринтами, из которых нет выхода. Там всё было пропитано холодом, лишённым жизни, где за безупречным фасадом скрывалась пустота.       Здесь же, в Чосоне, в дворце Кёнбоккун, он чувствовал душу.       Тонкий ханбок не сковывал движения, а словно вторил каждому его вздоху. Нежно-голубой цвет ткани казался Чимину кусочком того самого неба, которое Чонгук обещал подарить ему у моря. Здесь было легче дышать. Словно сам воздух этой земли, пропитанный ароматами сосен и горьких трав, принимал его, позволяя быть сердцем этого огромного каменного замка.       — Вам идёт этот цвет, Чимин-ши, — негромко заметил Су, заметив его улыбку. В голосе придворного омеги больше не было той сухости, лишь одобрение. — Он подчёркивает чистоту ваших помыслов.       Чимин оторвал взгляд от зеркала и посмотрел на своих наставников. Он понял: его «японское» прошлое было лишь долгой зимой, а здесь, рядом с Чонгуком, наступила его весна — тревожная, опасная, но настоящая.       — Спасибо, — тихо ответил он.       Ёсан кивнул и, плавным движением развернувшись, направился к дверям. Служанки распахнули массивные створки, и Чимин вышел из королевских покоев.       Процессия двигалась по длинным открытым галереям, где красный лак колонн контрастировал с глубокой синевой неба. Чимин старался идти так, как его учили: мелкими, скользящими шагами, чтобы подол лишь едва уловимо колыхался, не обнажая носков обуви.       — Слушайте внимательно, Чимин-ши, — заговорил Юнхве, идя по правую руку от него. — Путь, по которому вы ступаете, усеян не только лепестками роз, но и острыми шипами. В Чосоне фаворит короля — это не только объект страсти, это политическая фигура. Ваша главная задача — стать тихой гаванью для Его Величества, когда бури государственного совета истощают его силы.       — Но есть обязанность, которая превыше всех остальных, — подхватил Су, чей взгляд был устремлен вперед, на стражников, которые застывали в глубоком поклоне при их приближении. — Вы должны подарить этой земле продолжение. Чосон нуждается в наследнике. Не просто в ребёнке, но в сильном, истинном альфе, который унаследует мощь и стальной характер своего отца.       Чимин почувствовал, как сердце пропустило удар. Мысль о ребёнке от Чонгука вызвала в нём странную смесь восторга и страха.       — Ваше тело достояние династии, — продолжал Ёсан. — Мы будем следить за вашим питанием, за вашим циклом, за каждым вашим недомоганием. Вы должны быть крепким и здоровым, чтобы выносить дитя, способное удержать корону. Если вы родите омегу — это будет благословением для дома, но если вы принесёте в этот мир сильного альфу, вы станете неприкосновенным. Ваше слово приобретёт вес, равный слову министров.       Они миновали ворота, ведущие во внутренние сады. Доюн обернулся к Чимину, его лицо на мгновение смягчилось.       — Это звучит сурово, но такова цена близости к солнцу. Вы должны научиться распознавать яд в словах и в пище. Никогда не принимайте подарки от тех, чья преданность не проверена. Ваша улыбка ваше оружие. Ваше молчание щит.       — А как же чувства? — сорвалось с губ Чимина прежде, чем он успел себя остановить.       Ёсан остановился у входа в павильон библиотеки и посмотрел на него. В его глазах отразилось нечто похожее на печаль, скрытую за годами дворцовой службы.       — Чувства — это то, что вы оставляете за порогом спальни Его Величества, когда гаснут свечи. Перед лицом двора вы должны быть безупречны. Любите его всем сердцем, Чимин-ши, но помните: фаворит, который правит только сердцем, быстро теряет голову. Наследник-альфа — вот ваша единственная гарантия того, что ваша любовь не обратится в пепел после первой же придворной интриги.       Чимин сглотнул, расправляя плечи. Вес роскошного ханбока теперь казался ему весом Чосона, возложенным на него. Он чувствовал, как под воротником чогори пульсирует кожа там, где Чонгук оставил свою метку.       Юнхве сделал шаг ближе, и его пальцы, почти коснулись шеи Чимина, указывая на темнеющий след.       — Ваша метка, Чимин-ши, — голос Юнхве понизился до благовейного шепота. — Вы единственный в этом дворце, кто носит её. Вы должны понимать: для гарема это не просто знак. Это объявление войны. Другие омеги, томящиеся в павильонах годами, отдадут свои жизни за право обладать хотя бы тенью того, что он подарил вам. Это великая почесть, но и великое бремя. Отныне ваш запах янтаря, смешанный с лилией, — это знамя, под которым вы либо взойдете на трон, либо будете сожжены заживо.       Ёсан жестом приказал процессии продолжать движение, и они углубились в лабиринты дворца.       — Послушайте о правилах, — заговорил Су, чей взгляд теперь был суров и сосредоточен. — Дворец Кёнбоккун — это живой организм. Здесь тысячи глаз. С этого дня вы не имеете права на гнев перед слугами. Помните: придворные дамы санггун и младшие служанки наин — это ваши руки, но также они — уши ваших врагов. С ними вы должны быть милосердны, но тверды, как гранит. Никогда не благодарите их слишком подобострастно это признак низкого происхождения. Но и не кричите. Холодное равнодушие вот лучшая манера для того, кто стоит выше.       Они проходили мимо павильона, откуда доносились звуки каягыма. Там, за резными решетками, мелькнули тени других нарядов.       — Это вторая часть гарема, — коротко бросил Доюн. — Там живут те, кто был до вас, и те, кто придет после. Отношения с другими омегами это танец на лезвии меча. В лицо они будут улыбаться вам и дарить подарки, но в их чае может оказаться корень цикуты. Никогда не ешьте из чужих рук. Никогда не хвастайтесь ночью, проведенной с Его Величеством. Чем тише ваше счастье, тем дольше оно продлится. Когда вы встречаете старших наложниц, ваш поклон должен быть глубже, чем их, пока ваш ранг не будет официально провозглашен указом короля. Но ваша метка… она дает вам право не опускать голову слишком низко.       Ёсан остановился, когда они достигли мостика через пруд, в котором плавали ленивые карпы.       — Чимин-ши, вы спросили о чувствах. Я отвечу вам честно. Если вы выживете, если родите короне сильного альфу и если ваша преданность королю окажется крепче, чем интриги кланов, возможно… когда-нибудь… вы станете законным мужем Его Величества. Станете Чунчжон. Но этот путь усеян трупами тех, кто пытался. Для этого вам нужно стать не просто любовником, а стратегом. Вы должны знать законы Чосона лучше министра юстиции и чувствовать настроение народа лучше, чем гадалки.       Он повернулся к Чимину, и его взгляд стал почти отеческим.       — Сейчас вы экзотическая птица в золотой клетке. Чтобы стать мужем короля, вы должны стать самой клеткой. Вы должны стать дворцом. Вы должны понимать, что каждый ваш вдох теперь принадлежит этой земле. Готовы ли вы отречься от себя ради того, чтобы стать его единственной опорой? Готовы ли вы к тому, что ваша любовь станет государственным делом?       Чимин на мгновение замер, глядя на то, как золотые карпы в пруду медленно разрезают водную гладь, оставляя за собой лишь быстро исчезающие круги. Он ощутил, как ветер коснулся его лица, напоминая о том, что за этими стенами всё ещё существует огромный мир, не знающий законов Кёнбоккуна.       — Мне кажется, к этому никогда нельзя быть по-настоящему готовым, — тихо, но твёрдо произнёс Чимин. Он поднял взгляд на Ёсана. — Готовность — это иллюзия тех, кто ещё не столкнулся с бурей. Можно выучить все правила, можно надеть самые тяжёлый ханбок и научиться скрывать взор, но как подготовить сердце к тому, что оно больше не будет принадлежать тебе? Отречься от себя это не однократное действие, это медленное умертвение того, кем ты был, ради того, кем ты должен стать. Это всё равно что пытаться поймать воду в ладони: ты можешь чувствовать её мощь, но никогда не сможешь её удержать.       Чимин слегка коснулся пальцами своего жакета чогори, там, где под тканью билось его сердце.       — Если я скажу, что готов, я солгу и вам, и себе. Но я обещаю другое: я буду учиться дышать в этом тесном пространстве до тех пор, пока стены дворца не станут моей кожей, а его тайны моим дыханием. Если любовь к королю это моё единственное спасение, то я позволю ей стать моей клеткой, лишь бы он был в ней моим единственным небом.       Наступила тишина, прерываемая лишь далёким звуком каягыма и шелестом ив. Ёсан, Юнхве, Су и Доюн переглянулись. На их лицах, обычно застывших в масках придворной бесстрастности, вдруг проступили тени искренних чувств. И тогда они улыбнулись.       — Хороший ответ, Чимин-ши, — произнёс Ёсан, и в его голосе впервые прозвучала теплота. — Те, кто с легкостью говорят «я готов», обычно ломаются при первом же ударе судьбы. Ваше сомнение — это ваша сила. Оно означает, что вы понимаете истинную цену того, что стоит на кону.       — Мудрость не в том, чтобы не бояться, а в том, чтобы идти вперед, чувствуя вес каждого шага, — добавил Доюн, поправляя серебряную шпильку пннё в волосах Чимина, которая чуть сдвинулась от ветра. — Вы правы, к этому нельзя быть готовым. Но именно те, кто осознает это, в итоге и становятся самыми крепкими столпами династии.       Они продолжили путь, и теперь атмосфера между ними изменилась. Ледяная дистанция между ними начала таять, уступая место чему-то более глубокому.       — Помните, Чимин-ши, — заговорил Юнхве, когда они подошли к величественным дверям библиотеки Хынгёнгак. — Во дворце у каждого своя роль. Слуги — это ваши тени, стены — ваши свидетели. Даже когда вы наедине с Его Величеством, вы не совсем одни. Но если вы сможете сохранить ту искру правды, что прозвучала в вашем ответе сейчас, вы станете для него чем-то большим, чем просто омегой. Вы станете его совестью.       Стражники, одетые в парадные доспехи, синхронно ударили древками алебард о каменные плиты, и этот звук эхом разнесся, заставляя Чимина внутренне подобраться.       Тяжелые резные панели плавно разошлись в стороны. Чимин вошёл внутрь. Запах старинных свитков, дорогой туши и терпкого янтаря окутал его, словно невидимые руки короля.       Наставники скользили следом, направляя Чимина вглубь огромного зала, где стеллажи уходили под самый потолок, храня память веков.       — Вы должны узнать, какую землю теперь олицетворяете, — заговорил Ёсан, его голос в тишине библиотеки звучал торжественно и глубоко. — Чосон — это не просто горы и реки. Это воля, рожденная из пепла войн.       Он указал на огромный свиток, развернутый на центральном столе, где тушью были начертаны генеалогические древа.       — Наша история — это не только имена королей, это шрамы на земле, которые никогда не затянутся до конца, — голос Ёсана стал тише. Он развернул свиток шире, открывая карту, на которой береговая линия Чосона была испещрена алыми пометками.       — Конец шестнадцатого века, год Имджин, — заговорил Юнхве, подходя ближе и указывая на южные порты. — Именно тогда небо над Чосоном почернело от дыма. Сотни японских кораблей, подобных стае голодных акул, причалили к нашим берегам. Это не была просто война за территорию. Это была попытка вырвать сердце наше сердце. Они шли по нашим дорогам, оставляя за собой лишь тела альф и стоны вдов.       Пальцы Доюн скользили по изображениям диковинных для того времени кораблей:       — В те годы наше королевство, привыкшее к изяществу поэзии и строгости конфуцианских трактатов, столкнулось с яростью. Японцы искали не только золото. Они крали наших мастеров, гончаров, чьи руки создавали безупречный белый фарфор, ученых, знавших тайны звёзд. Они хотели забрать наше будущее, превратив Чосон в пустошь. Кровь в те годы текла по рекам так обильно, что даже море у берегов на семь лет сменило свой цвет.       Чимин смотрел на рисунки, и ему казалось, что он слышит лязг мечей и грохот первых японских мушкетов, разрушавших стены крепостей.       — Но Чосон не пал, — Су выпрямился, и в его глазах блеснула сталь. — Когда король был в смятении, поднялся народ. И поднялось море. Вы должны знать имя адмирала Ли, который создал кобуксон. Мы топили их флот в узких проливах, используя течение против захватчиков. Семь лет мы были в аду, но мы выстояли. И цена этой победы наша нынешняя подозрительность к любому, кто приходит из-за моря.       — Мы помним каждое сожженное дерево, — добавил Ёсан, сворачивая свиток. — И именно поэтому сейчас, когда мир снова меняется, когда на горизонте видны корабли с черным дымом и западными флагами, Его Величество так суров. Он — щит, который не даст кровавому году повториться. Он знает, что слабость короля это приглашение для врага.       Чимин слушал, затаив дыхание. Величие и трагедия проникали в него, заставляя чувствовать себя крошечной песчинкой. И, когда омега хотел задать вопрос, его тело пронзила резкая, тягучая боль внизу живота. Она была настолько внезапной и острой, что у него на мгновение потемнело в глазах.       Он невольно охнул и прижал ладонь к животу, сминая ткань. Мир вокруг качнулся, а голоса омег стали глухими, словно он оказался под толщей воды. Сердце забилось часто и неровно, отдаваясь пульсацией в висках.       — Чимин-ши? — Ёсан мгновенно оказался рядом, его пальцы осторожно, но крепко поддержали юношу за локоть. — Вы побледнели. Вам дурно?       Омега сделал глубокий, дрожащий вдох, заставляя себя выпрямиться. Спазм начал медленно отпускать, оставляя после себя лишь странную, тяжелую пульсацию и лёгкую тошноту.       — Всё хорошо, — прошептал Чимин, пытаясь вернуть голосу твердость. — Простите… Я просто… я ведь так и не успел позавтракать. Должно быть, голод и все эти истории… они немного вскружили мне голову.       Юнхве и Су переглянулись. В их взглядах на мгновение промелькнуло нечто странное, но они тут же скрыли это за масками спокойствия.       — Разумеется, — мягко сказал Доюн, поправляя воротник чогори на Чимине. — Пустой желудок — плохой советчик при изучении истории войны.       Ёсан, чьи глаза до этого момента казались холодными озерами, вдруг сощурился, и в этом жесте проступила несвойственная его рангу забота. Он подошёл ближе, всматриваясь в бледность лица Чимина.       — Мы слишком увлеклись прошлым, забыв, что перед нами живой человек, а не каменная стела, — произнёс Ёсан, и его голос больше не резал, как сталь. — Король ценит верность и знания, но прежде всего он ценит жизнь. Если вы упадёте в обморок, это будет не только вашей оплошностью, но и нашим позором. Мы не можем допустить, чтобы лилия Чосона завяла, не успев расцвести.       Юнхве сделал шаг назад и подал знак стоящим в отдалении служанкам.       — Приготовьте малый павильон у пруда. Нам нужен горячий отвар из дикого женьшеня и каша чук с кедровыми орехами. — распорядился он властным тоном.       — Но… — робко попытался возразить Чимин, чувствуя, как внутри снова что-то потянуло, словно невидимая нить натянулась до предела и вот-вот оборвётся.       — Всё потом, — Су едва заметно улыбнулся.       Процессия плавно развернулась. Теперь они двигались в сторону уединенных садов, где воздух был прохладнее. Чимин шёл, опираясь на предложенную руку Доюна. Тупая, ноющая тяжесть внизу живота не исчезла.       Когда они достигли павильона, Чимина усадили на мягкие подушки. Перед ним мгновенно появились маленькие пиалы из тончайшего фарфора. Ароматный пар отвара приятно щекотал ноздри, обещая облегчение.       Чимин поднес чашу к губам, делая первый глоток. Тепло медленно разливалось по телу, принося успокоение.       — Сначала еда, Чимин-ши, — подытожил Ёсан, садясь напротив и лично подвигая к нему тарелку с медовыми сладостями. — А потом уже — корона, история и великое будущее.       Чимин ел, стараясь не думать о том, почему привычные запахи еды сегодня кажутся ему слишком резкими. Он ещё не знал, что эта весна принесла ему не только любовь короля, но и величайший дар, который навсегда свяжет его с этой суровой и прекрасной землёй.