Blood for blood

«У каждого человека есть три характера: тот, который ему приписывают; тот, который он сам себе приписывает; и, наконец, тот, который есть в действительности. Страсть — это не только то, что созидает, но и то, что разрушает с той же силой. Бывают моменты, когда душа человеческая кажется бездной, в которой тонут и добродетель, и порок, превращаясь в нечто единое и неразделимое. Власть, не знающая границ, становится для её обладателя не щитом, а саваном, который он медленно плетет сам для себя. Мы называем любовью то, что иногда является лишь высшей формой страдания, где один должен стать жертвой, чтобы другой осознал свою человечность. И в этой бесконечной борьбе тьмы со светом побеждает не тот, кто сильнее ударил, а тот, кто сумел сохранить в себе жизнь, пройдя через все круги ада».

***

      Тоннэ встретил короля запахом соли, гнили и жжёного дерева. Море, которое Чонгук всегда считал естественной преградой для врага, теперь казалось распахнутой пастью чудовища. Над портом висел тяжелый сизый дым, сквозь который проглядывали остовы сгоревших судов то, что осталось от первой, отчаянной попытки японцев прорвать береговую линию.       Чонгук стоял на краю высокого обрыва. Ветер трепал его плащ, а взгляд короля был неподвижен. Он смотрел вниз, на береговую полосу, усыпанную обломками.       — Они пытались высадиться на рассвете, Ваше Величество, — хрипло доложил адмирал Ли, склонившись в глубоком поклоне. — Пять передовых судов. Наши береговые батареи и лучники встретили их градом огня. Они отступили, но… это была лишь разведка боем. Проверка нашей бдительности.       Чонгук молчал. Его пальцы, обтянутые кожей перчаток, медленно сжались на эфесе меча. Там, далеко на горизонте, сквозь марево тумана, он видел их. Черные точки, выстроившиеся в идеальную линию. Флот империи Ким. Сотни кораблей, замерших в ожидании приказа своего безумного господина.       — Разрушенные корабли у берега… — Чонгук наконец заговорил, и его голос был холоднее морской бездны. — Это не их поражение, адмирал. Это их послание. Они пожертвовали малым, чтобы мы увидели, как легко горит наше дерево.       — Наши береговые укрепления выдержали первый натиск, Ваше Величество, — робко заметил адмирал Ли, надеясь ухватиться за соломинку позитива. — Мы можем дать им достойный отпор.       Чонгук повернул к нему лицо. Глаза короля, обычно излучавшие тепло и мудрость, сейчас горели ледяным огнем. Взгляд, пронзающий насквозь, заставил адмирала невольно отступить на шаг.       — Детский сад, адмирал, — процедил Чонгук. — Их жалкие потуги, их глупые жертвоприношения. Они думают, что напугали меня горсткой обломков? Они думают, что поколебали мою решимость? Они понятия не имеют, с чем столкнулись.       — У вас есть план, Ваше Величество? — с надеждой спросил Ли.       Чонгук медленно, зловеще ухмыльнулся. Улыбка, лишенная тепла, обнажила острые зубы. Это была волчья усмешка хищника, предвкушающего добычу. Кровь застыла в жилах у всех, кто видел эту улыбку, и адмирал Ли не был исключением.       — План? — прошептал Чонгук, и его голос эхом разнесся над обрывом. — Я утоплю их, адмирал. Всех до единого. Я утоплю их в их же собственной крови. Море станет красным от их глупости, а песок будет усеян их костями. Они пожалеют тот день, когда посмели поднять оружие на мою землю.       — Но как это возможно, Ваше Величество? — голос адмирала Ли дрогнул, в нем слышалось искреннее недоумение. — Раз вы здесь, в Тоннэ, а не в стенах столицы под защитой гвардии, каков наш первый шаг? Враг ожидает, что мы запрёмся в крепостях и будем молиться богам, пока их ядра крошат наши стены. Вы планируете усилить береговую линию?       Чонгук медленно перевел взгляд на черные точки японских фрегатов на горизонте. Его лицо, овеваемое солёным ветром, казалось высеченным из холодного базальта.       — Именно этого они и ждут, — глухо отозвался король. — Японцы уверены, что мы будем дрожать над каждым футом этой земли, пытаясь защитить город и прикрыть берега, которые со всех сторон лижет вода. Они думают, что я привел армию, чтобы построить живой щит из человеческой плоти.       Он резко развернулся к адмиралу, и в его глазах снова вспыхнуло то пугающее золото, которое Чимин видел в день прощания.       — Пусть они заблуждаются дальше. Пусть Ким Тэхён наслаждается своей уверенностью, пока его генералы рисуют карты нашей осады. Мы не будем защищаться, Ли. Защита — это удел тех, кто уже проиграл.       Чонгук подошёл вплотную к адмиралу, подавляя его своей тяжелой аурой.       — Мы зайдём с тыла, — вкрадчиво, почти шепотом произнес он, и от этого тона по спине Ли пробежал мороз. — Пока их основной флот будет забавляться со сгоревшими судами в бухте Тоннэ, мы перебросим большую часть наших сил через восточные течения. Мы высадимся на их собственной территории. Мы принесем огонь в их дома еще до того, как они успеют осознать, что море больше не принадлежит им.       Адмирал Ли застыл, боясь даже вздохнуть. Идея была безумной, самоубийственной и в то же время гениальной. Никто в здравом уме не решился бы оставить свои берега открытыми, чтобы ударить в самое сердце вражеской империи.       — Вы хотите… напасть на Японию, пока их армия здесь? — пробормотал адмирал.       — Я хочу показать им, что значит истинный ужас, — отрезал Чонгук. — Они пришли сюда за рабами и золотом, но найдут лишь пепел на месте своих портов. Тэхён думает, что он единственный, кто готов поставить на кон всё. Он ошибается. У него есть жажда власти, а у меня… — Чонгук на мгновение коснулся того места под доспехами, где все еще хранилось тепло рук Чимина. — У меня есть то, ради чего я готов разорвать это море пополам.       Тяжелые шаги по почве заставили адмирала Ли вздрогнуть, но Чонгук даже не обернулся. Он узнал эту поступь — уверенную, размеренную. К обрыву подошёл Намджун. Его походное одеяние было запылено, а в руках он сжимал свиток с последними данными разведки. Его лицо, всегда спокойное и вдумчивое, сейчас казалось сосредоточенным до предела.       — Нападать на зверя в его же логове, пока он скалит зубы у твоего порога… — Намджун остановился по правую руку от короля, вглядываясь в туманную даль. — Это смело, господин. Но как вы планируйте совершить это, не погубив при этом весь наш флот ещё на подходе? Течения в восточном проливе коварны, а береговая линия островов укреплена не хуже наших рубежей.       Чонгук медленно разжал пальцы на эфесе меча и указал на карту, которую Намджун развернул прямо на выступе скалы, придавив края обломками камней.       — Тэхён — игрок, Намджун. И он уверен, что я играю в оборону, — голос Чонгука стал сухим и четким, в нем зазвучал расчет стратега. — Его флот в Тоннэ — это не вся его мощь, но это его лучший кулак. Пока он стягивает корабли к нашей бухте, основные порты Кюсю остаются под защитой лишь береговых гарнизонов и резервных судов.       Король провел пальцем по извилистой линии на карте, обозначающей Драконье русло — опасный коридор со встречными течениями.       — Мы разделим силы на три части, — Чонгук поднял взгляд на Намджуна. — Первая часть — тридцать старых судов. Мы забьём их трюмы селитрой, маслом и соломой. Адмирал Ли выведет их в залив под покровом завтрашнего тумана. Это будет наша «жертва». Когда японцы атакуют, мы подожжём их. Дым от этого пожара должен стать такой густоты, чтобы Тэхён не видел ничего на расстоянии вытянутой руки. Это ослепит его дозоры на три-четыре часа.       Намджун понимающе кивнул, всматриваясь в детали.       — Вторая часть, — продолжил Чонгук, — Наша основная пехота и тяжелые корабли останутся за мысом, создавая иллюзию того, что мы готовимся к решающему морскому сражению в порту. Тэхён будет ждать нашей атаки с минуты на минуту, он не рискнёт увести глаза от Тоннэ.       Чонгук резко указал на самую восточную точку побережья, где скалы уходили отвесно в воду.       — А третья часть — мои личные гвардейцы и пятьдесят маневренных черепах — уйдет сегодня в полночь. Мы не пойдем торговыми путями. Мы двинемся через Драконье русло. Да, там мели. Да, там скалы. Но именно там японцы не держат дозорных, потому что считают этот путь невозможным для прохода каравана.       — Вы хотите пройти по мелководью на гребных судах? — Намджун нахмурился. — Это безумный риск для килей.       — Мы снимем с кораблей всё лишнее, — отрезал Чонгук. — Оставим только оружие и запас воды на два дня. Мы проскользнем мимо их патрулей под покровом тумана и подожженного нами же дыма. Когда Тэхён поймет, что основная часть моего флота не в порту, мы уже будем высаживаться в Нагасаки. Мы ударим по их верфям. Сожжем их запасы продовольствия и склады древесины. Мы лишим их возможности продолжать войну на нашей территории.       Чонгук посмотрел Намджуну прямо в глаза, и тот увидел в них ледяную, безупречную уверенность.       — Тэхён пришел сюда, чтобы забрать наш дом. Но когда он оглянется, его собственный дом будет полыхать так ярко, что свет пожара будет виден отсюда. Мы заставим его бежать назад, сломя голову, чтобы спасать свои земли. И вот тогда, в открытом море, когда его флот будет дезориентирован и напуган — мы раздавим их.       Намджун долго молчал, переваривая услышанное. План был на грани гениальности и полного краха.       — Вы ставите на кон всё, Ваше Величество, — тихо произнес Намджун. — Если мы не пройдем пролив или если император Ким разгадает маневр раньше времени… Чосон останется беззащитным.       — Чосон и так беззащитен, пока этот безумец дышит, — Чонгук снова посмотрел на море. — Я обещал Чимину, что небо не будет красным. И я исполню это обещание, даже если мне придется переписать правила войны. Готовь людей, Намджун. Сегодня в полночь мы выходим.       Намджун долго не отводил взгляда от профиля Чонгука, который теперь казался высеченным из того же камня, на котором они стояли. В тишине, нарушаемой лишь рокотом прибоя и далёкими криками чаек, в глазах советника действительно отразилась целая вселенная — прошлое, настоящее и то туманное будущее, которое они сейчас пытались вырвать из рук судьбы.       Он смотрел на этого мужчину и видел не только сурового полководца. Он видел маленького мальчика, второго сына великого короля Чон Сон Вона, который когда-то бегал по садам Кёнбоккуна, прячась от строгих наставников. Чонгук не должен был наследовать трон. По праву крови он всегда оставался в тени старшего брата, вечным «вторым», от которого ждали лишь верности. Его мать, прекрасная и мудрая королева Мин Со Ён, всегда шептала ему, что его сердце — его главный компас, и что истинное величие не в очередности рождения, а в чистоте помыслов.       — «Если бы они могли видеть тебя сейчас, — подумал Намджун, и в груди его разлилось тепло. — Если бы Сон Вон увидел, какую сталь закалили годы в его младшем сыне. Если бы Со Ён знала, что её мальчик, чьи раны она когда-то омывала слезами, станет щитом для целого народа».       Чонгук перерос своих учителей. Он перерос саму судьбу, которая прочила ему роль послушного принца. Теперь перед Намджуном стоял король, за которым тысячи людей пойдут не потому, что их заставляет закон, а потому, что в его словах они слышат правду, а в его ярости надежду на спасение. Он был тем самым пламенем, которое либо согреет Чосон, либо выжжет его дотла, но никто не останется равнодушным.       — Ваши родители гордились бы вами, — негромко произнес Намджун. — Вы стали тем королем, о котором слагают легенды еще при жизни. Королем, который не просто носит корону, а несёт на своих плечах души всех своих подданных.       Чонгук едва заметно вздрогнул при упоминании отца и матери, но не обернулся. Только желваки на его лице сжались еще сильнее. Он не искал одобрения мертвых, он сражался за право живых на завтрашний день.       — Гордость мертвых не согреет сирот в сожженных деревнях, Намджун, — отрезал Чонгук, хотя в его голосе проскользнула едва уловимая нотка печали. — Моя задача сделать так, чтобы им не пришлось краснеть за меня, когда мы встретимся на том берегу.       Он на мгновение закрыл глаза, позволяя морскому бризу остудить горящую кожу.       — «Матушка…» — Чонгук вспомнил прохладные ладони королевы Со Ён, которые когда-то гладили его по волосам, когда он, израненный деревянными мечами, прятал лицо в её коленях. Если бы она увидела его сейчас, в этом металле, с душой, очерствевшей от бесконечных выборов между плохим и ужасным, она бы не стала говорить о тактике. Она бы увидела своего маленького сына, чье сердце теперь истекает кровью за каждого подданного. Она бы, верно, заплакала от скорби по той чистоте, которую ему пришлось выжечь в себе. — «Береги в себе человека, Гук-и», — шептала бы она. Но человек внутри него сейчас был заперт в самую глубокую темницу, уступив место королю.       Король Сон Вон был подобен гранитной скале, непоколебимый, суровый, признающий только силу и право первородства. Чонгук помнил его тяжелый, оценивающий взгляд, который всегда скользил мимо него, останавливаясь на старшем брате. Отец никогда не готовил его к трону. Он готовил его быть верным клинком за спиной истинного наследника.       — «Что бы ты сказал теперь, отец?» — Чонгук горько усмехнулся про себя. Увидел бы Сон Вон в этом самоубийственном походе на Японию безумие или, наконец, признал бы в младшем сыне искру величия, которую искал в нем годами? Наверное, старый король лишь молча кивнул бы, признавая, что Чонгук превзошел его в самом главном, в способности поставить на кон собственную жизнь ради страны, а не ради сохранения короны.       Его старший брат, который должен был носить эти доспехи. Хосок, чей смех когда-то наполнял коридоры дворца светом. Чонгук всегда чувствовал перед ним невольную вину. Вину за то, что судьба сложилась именно так. Вину за то, что теперь он, младший, стоит на этом обрыве, решая судьбы миллионов, в то время как Хосок всегда стремился к миру, а не к триумфам на костях.       — «Ты бы сказал мне остановиться, брат?» — Чонгук сжал кулаки так, что кожа перчаток затрещала. — «Ты бы умолял меня найти другой путь. Ты всегда был лучше меня, милосерднее. Но мир изменился, Хосок. И чтобы такие, как ты и Чимин, могли просто дышать, кто-то должен стать чудовищем и выйти против дьявола».       Чонгук резко открыл глаза. Золотой отблеск в его зрачках застыл, превратившись в два неподвижных огня. Призраки прошлого, голоса матери, отца и брата, отступили, растворяясь в солёном тумане, как дым от погребальных костров.       Прошлое было незыблемым камнем, который тянул на дно. Его нельзя было переписать, нельзя было вымолить у него прощение или изменить порядок своего рождения. Чонгук знал: сколько бы он ни смотрел назад, он видел лишь тени того, кем он мог бы стать, но кем никогда не будет.       — «Прошлое есть прошлое, — гулким эхом отозвалось в сознании. — Оно мертво. И ты ничего в нем не изменишь».       Он медленно выдохнул, чувствуя, как холодный воздух наполняет легкие, вытесняя остатки меланхолии. Если он продолжит оглядываться на тех, кого уже нет, или на тех, кто остался в безопасности за высокими стенами, он проиграет эту битву еще до первого залпа. Ему нужно было жить здесь. Нужно было смотреть только вперед.       Чонгук прижал ладонь к груди, прямо поверх холодного нагрудника кирасы. Сквозь слои металла и кожи он почувствовал это — четкий, размеренный, оглушительный стук.       Тук-тук.       Это было не просто биение сердца. Это было доказательство того, что он всё еще жив. А пока в его груди билось сердце, пока кровь текла по жилам, он был способен на всё. Он мог свернуть горы, мог высушить океан, мог уничтожить любую империю, посмевшую посягнуть на него.

Тот, кто способен чувствовать такую боль и такую любовь, не может быть побежден.

***

      Стены Кёнбоккуна погрузились в вязкую, мертвенную тишину. Ночь в столице была безветренной, но воздух казался тяжелым.       Чимин метался на широком ложе, пальцы судорожно сжимали тонкое одеяло. Ему снилось море. Он стоял на узкой полоске белого песка, которая казалась единственным островком в мире, захлебнувшемся в сумерках. Перед ним простиралось море, бескрайнее, тяжелое, словно состоящее не из воды, а из расплавленного свинца. Оно не шумело. Оно лишь мерно, тягуче дышало, подползая к его ногам холодными пальцами прибоя.       Чимин поднял голову, и сердце пропустило удар. Горизонт, который еще мгновение назад был серым, вдруг треснул, как переспелый плод. Сквозь эту трещину в мир хлынул багрянец. Это не был рассвет. Небо над морем медленно наливалось густым, липким цветом свежей крови, которая каплями оседала на зеркальной глади воды. Воздух сделался соленым и металлическим, забивая легкие запахом железа и гари.       — Чонгук… — сорвалось с губ Чимина, но голос пропал в внезапно поднявшемся ветре.       Спокойная гладь вздыбилась, образуя колоссальный хребет. Из пучины, разрывая воду в клочья, поднялась волна, принявшая очертания водяного дракона. Его чешуя состояла из обломков разбитых кораблей, а вместо пены с его клыков капал огонь.       Чимин увидел его.       Чонгук стоял на палубе призрачного судна, окутанного сизым дымом. Его доспехи были разбиты, а черный плащ напоминал крылья раненой птицы. Он не смотрел на море, он смотрел прямо на Чимина. В его глазах, обычно теплых, сейчас полыхало первобытное, ослепительное золото — свет самой жизни, догорающей на ветру.       Но этот свет медленно мерк.       Волна-дракон раскрыла свою пасть, готовясь поглотить короля. Чимин видел, как Чонгук протягивает руку в его сторону, безмолвно произнося его имя, но золотые искры в его зрачках гасли одна за другой, заменяясь холодной, бездонной чернотой океана.       — Нет! — закричал Чимин, бросаясь вперед, в ледяную воду.       Песок под его ногами вдруг превратился в зыбучую массу, удерживая его на месте, не давая сделать и шага к тонущему королю. Ледяная вода коснулась щиколоток, и Чимин почувствовал, как она обжигает кожу холодом.       В ту секунду, когда огромный вал накрыл Чонгука, небо над головой окончательно почернело, и на берег обрушился дождь из крови. Чимин захлебнулся криком, чувствуя, как море затягивает и его, лишая кислорода, лишая надежды, оставляя лишь пульсирующую боль в груди.       Чимин подскочил на кровати. В спальне было темно, но в глазах всё еще стоял этот жуткий багровый свет. Его руки тряслись, а на губах, казалось, всё еще ощущался вкус морской соли и крови.       — Это просто сон… — выдохнул он, прижимая ладони к лицу.       Но тишина в спальне была слишком громкой. Она давила на плечи, напоминая о том, что за дверью больше не стоит та невидимая, но осязаемая стена уверенности, которую дарил один лишь факт присутствия Чонгука в замке. Чимин встал, накинув на плечи легкое одеяние. Сон ушел безвозвратно, оставив после себя лишь липкую тревогу.       Он не знал, как ноги привели его туда. Ноги сами несли его по темным коридорам, мимо замерших, словно статуи, гвардейцев, к тяжелым резным дверям кабинета короля. Стража поклонилась ему, не проронив ни слова.       В кабинете пахло сандалом, старой бумагой и… им. Тонкий, едва уловимый аромат янтаря, который исходил от кожи Чонгука, всё еще жил здесь, в складках тяжелых портьер. Чимин подошёл к массивному столу, за которым король проводил долгие часы, склонившись над картами.       Здесь всё было так, словно Чонгук просто вышел на минуту: недопитая чаша чая, раскрытый свиток, тяжелая чернильница. Чимин медленно провел кончиками пальцев по краю стола. Боль в груди стала почти физической.       — Где ты сейчас? — прошептал он в пустоту.       Его взгляд упал на небольшую шкатулку из темного дерева, украшенную резьбой в виде сплетающихся драконов. Чонгук всегда держал её закрытой, и Чимин никогда не проявлял излишнего любопытства. Но сегодня… сегодня шкатулка была чуть сдвинута с привычного места.       Чимин коснулся прохладного дерева. Крышка поддалась с тихим щелчком. Внутри не было ни золота, ни печатей. Лишь один единственный свернутый лист плотной бумаги, перевязанный черной лентой. На нем не было официальных знаков, только одно слово, написанное знакомым, резким и уверенным почерком:

Моей Лилии.

Я пишу это, глядя на то, как ты спишь. Лунный свет падает на твои плечи, и ты кажешься мне существом к которому я не смею прикасаться своими руками, привыкшими к эфесу меча. Каждое моё движение, каждый приказ в этом дворце продиктованы властью данной мне с рождения, но здесь, на этой бумаге, я хочу быть просто мужчиной, который боится за тебя больше, чем смерти.

Помнишь ли ты тот день, когда тебя привезли в Кёнбоккун? Я помню его каждой клеткой своей кожи. Это был день моего величайшего унижения. Ким Тэхён прислал тебя как плевок в моё лицо. Подарок от императора — сказали они, и весь двор шептался, что Япония решила показать мне моё место, прислав омегу вместо золота. Я стоял сжимая кулаки, и клялся себе, что буду ненавидеть тебя. Я хотел видеть в тебе врага, хотел сломать тебя, чтобы через твою боль отомстить ему.

Но когда ты поднял на меня глаза в саду… я понял, что проиграл. В твоём взгляде не было покорности раба, там была режущая без ножа скорбь и достоинство. Я ненавидел себя за то, что не могу отвести взгляд. Я ненавидел тебя за то, что ты пах весной посреди моей вечной зимы. Ты был моим подарком, но с каждым днём я осознавал истину: это не я держу тебя в плену. Это ты, не сказав ни слова, надел на меня цепи.

Я часто спрашиваю себя, имею ли я право на твою улыбку. Мы строили наше сейчас на пепелище твоего прошлого. Ты расцвел в этом дворце, Чимин-а, но я до дрожи в сердце боюсь, что твоя любовь ко мне — это лишь выученная привычка выживать, следствие твоей безграничной доброты, а не твоего выбора. Мое сердце разрывается, когда я думаю, что ты мог бы сиять ярче где-то там, под другим небом, не омраченным тенью моей короны и запахом войны.

Всякий раз, когда я касаюсь твоих волос, я хочу сорвать с тебя все эти шелка, сжечь все указы и прокричать тебе в лицо: Иди! Беги! Ты не принадлежишь мне! Я хочу подарить тебе весь мир, где нет королей и подданных. Но я трус, Чимин. Я бесконечно жалкий, эгоистичный трус. Потому что в ту же секунду меня пронзает страшный вопрос, который не дает мне спать: если я дам тебе волю… останешься ли ты со мной по собственной воле? Выберешь ли ты мои грубые, по локоть в крови ладони, если за твоей спиной не будет стоять моя стража?

Или ты исчезнешь, как предрассветный туман, наконец-то вздохнув полной грудью вдали от меня? Я так боюсь увидеть в твоём взгляде облегчение от разлуки, что предпочитаю быть твоим тюремщиком, лишь бы ты оставался в зоне моей видимости. Моя любовь к тебе — это величайшая сила и самая постыдная слабость. Тэхён думал, что прислал мне игрушку, чтобы позлить меня, но он не знал, что подарил мне моё единственное уязвимое место. Я, король Чосона, стал твоим рабом. Каждое твое слово — мой закон, каждая твоя слеза — мой смертный приговор.

Прости меня за то, что я не нашел в себе сил отпустить тебя. Прости, что я полюбил тебя так жадно, так страшно и так неправильно. Если море заберёт меня, это письмо станет твоей свободой. Никто больше не посмеет назвать тебя подарком — ты будешь волен уйти туда, куда позовет сердце. Но если боги позволят мне выжить в этой бойне… я клянусь, что больше ни один твой день не будет омрачён. Ты не дар для короля. Ты смысл, ради которого король согласен возвращаться из ада.

Жди меня. И, если в твоём сердце найдется хотя бы крупица места для такого грешника, как я… люби меня не потому, что ты должен. А потому, что ты сам этого захотел.

Твой Чонгук.

      Чимин прижал письмо к груди, чувствуя, как бумажный лист вибрирует от его рыданий. Каждый символ, каждая неровная линия буквы «Ч» в подписи кричали о той невыносимой любви, которую Чонгук скрывал за маской правителя. Он, великий альфа, защитник земель, дрожал перед омегой, боясь, что его чувства это лишь извращённая форма насилия.       — Глупый… какой же ты глупый, Чонгук, — прошептал Чимин, захлебываясь слезами и улыбаясь сквозь них. — Неужели ты не видел? Неужели не чувствовал, что я давно перестал быть пленником… в ту самую минуту, когда ты впервые посмотрел на меня как на человека?       Чимин судорожно смахнул слезы краем рукава своей сок-джокса. Ткань мгновенно намокла, становясь тяжелой, но омега не замечал этого. Он снова, почти ослепнув от слез, впился глазами в неровные строчки.

«Я хотел видеть в тебе врага, хотел сломать тебя…»

      Он прикрыл глаза, и перед ним всплыл тот самый первый вечер. Холодные своды дворца зала, тяжелый запах благовоний и ледяной, почти животный взгляд короля, который смотрел на него сверху вниз.       — Ты не хотел меня сломать, — прошептал Чимин, проводя пальцами по слову «враг».       Омега перевернул лист, жадно перечитывая середину, где почерк становился более размашистым, словно рука короля дрожала.

»…я до дрожи в сердце боюсь, что твоя любовь ко мне — это лишь выученная привычка выживать…»

      Чимина вспомнил все те моменты, когда Чонгук замирал, едва коснувшись его щеки, словно ждал, что Чимин отпрянет. Вспомнил, как альфа иногда отстранялся, пряча взгляд. Теперь всё стало ясно. Чонгук считал себя чудовищем… Он не верил, что его можно любить просто так, не за титул, не из страха, а вопреки всему.       — Глупый, — снова выдохнул омега, и капля слезы упала прямо на бумагу, расплываясь крошечным пятном.       Чимин уткнулся лицом в письмо, вдыхая едва уловимый аромат янтаря и старой бумаги. Он читал его по третьему, по пятому кругу, заучивая каждое слово, как священную мантру.

«Я, король Чосона, стал твоим рабом».

      Эти слова жгли кожу. Великий воин, человек, перед которым склонялись провинции, признавался в абсолютной капитуляции перед тем. Чимин словно видел в этом письме беззащитность влюбленного мужчины, который ушел на смерть, так и не поверив до конца, что он любим в ответ.

«Люби меня не потому, что ты должен. А потому, что ты сам этого захотел».

      — Я захотел, Чонгук… — Чимин сжал бумагу так сильно, что костяшки пальцев побелели.       Белый шелк сок-джоксам лип к телу, рассвет за окном становился всё ярче, прорезая полумрак кабинета. Чимин аккуратно сложил письмо, разглаживая каждую складку, и спрятал его за пазуху, прямо к обнаженной коже.       Его взгляд упал на карту, оставленную на столе.       — Ты вернёшься, — произнес он.       Чимин медленно опустился на колени прямо посреди кабинета, там, где натертый до блеска деревянный пол отражал первые робкие лучи солнца. Он не чувствовал холода, пробиравшегося под тонкий шелк сок-джоксама, он не чувствовал ничего.       Омега сложил ладони вместе, переплетая пальцы, и закрыл глаза. В этой тишине, прерываемой лишь далеким криком просыпающихся птиц, его шепот прозвучал как клятва.       — О, Великое Небо, хранившее эту землю веками… — голос Чимина едва заметно дрожал. — Если тебе нужны жертвы, если тебе нужна плата за спасение этого народа, возьми мою радость, возьми мой покой, возьми годы моей жизни. Но не смей касаться его.       Он склонил голову ниже, касаясь лбом сложенных рук.       — Не дай воде погасить яркость его глаз. Не дай холоду бездны сковать его сердце, в котором так много любви, о которой он боится просить. Стань его щитом там, где не справятся доспехи. Стань его ветром, который выведет его на нужную тропу.       Ему казалось, что если он будет молиться достаточно сильно, то это поможет Чонгуку победить.       — Мне не нужен мир, в котором не будет слышно его шагов. Верни его мне… Верни его домой… — прошептал он, и слеза, сорвавшаяся с ресниц, упала на пол.

***

      Тишина в покоях была мертвой, словно в склепе. Она давила, пахла горькими травами. Когда он открыл глаза, потолок казался бездонным колодцем. Сознание возвращалось обрывками.       Хару был один. Он попытался вздохнуть, но грудь словно сдавили железные обручи. Воздух, пропитанный запахом жженой полыни с трудом проталкивался в легкие. Его пальцы, ставшие тонкими и бледными, как кости, судорожно скребли по простыням.       Где все? Где слуги, готовые ловить каждый его вздох? Где лекари, дрожащие перед его гневом? А главное где тот, ради чьего взгляда он превратил свою душу в ядовитый колодец?       — Чон… гук… — хрип, вырвавшийся из горла, больше походил на карканье старой птицы.       Ответом ему была лишь тишина. Стиснув зубы так, что во рту появился металлический привкус крови, Хару сполз с кровати. Тело предало его: ноги подкосились, и он рухнул на колени, впиваясь ногтями в холодное дерево пола. Но ненависть была сильнее немощи. Ненависть была единственным топливом, которое заставляло его сердце биться.       — «Этот японец… этот жалкий юдзё… он не мог забрать всё», — билась в голове безумная мысль.       Цепляясь за стены, за резные косяки дверей, Хару выбрался в коридор. Его нательная рубаха была влажной от пота, волосы спутались, а в глазах горел лихорадочный, нездоровый блеск. Он шел, шатаясь, оставляя на белых стенах следы своих пальцев.       Он свернул за угол, ведущий к главному павильону, и замер.       На свету утреннего солнца стоял Пак Чимин. Хару на мгновение ослеп. Это был не тот сломленный раб, которого он пытался растоптать. На Чимине был ханбок из тяжелого шелка цвета ночного неба, расшитый золотыми нитями, которые блестели при каждом движении. Накидка из тончайшей парчи плавно ниспадала с его плеч, а в волосах, собранных в прическу, сверкали драгоценные бинё, украшенные нефритом и жемчугом. Красота Чимина теперь была карающей.       Гнев, горячий и неуправляемый, захлестнул Хару. Он видел в этом блеске свою погибель.       — Ты… — прохрипел Хару, собирая в кулак остатки жизни. — Тварь…       Он рванулся вперед, выставив перед собой скрюченные пальцы, желая вцепиться в это идеальное лицо, сорвать золото с его волос, уничтожить это спокойствие, которое жгло его сильнее любого яда. Хару хотел убить его, стереть само воспоминание о том, что кто-то, кроме него, смеет так сиять в этом дворце.       Но сделав всего три шага, он почувствовал, как сердце пропустило удар. Воздух кончился.       Тело, измученное болезнью и собственной злобой, не выдержало. Ноги подогнулись, и Хару с глухим звуком рухнул на пол прямо перед Чимином. Его пальцы лишь бессильно царапнули по дорогому подолу синего шелка, не оставив на нем ни зацепки.       Чимин медленно опустил взгляд вниз.       — Ты проснулся, Хару, — голос Чимина звучал мягко.       Вокруг омеги плотным кольцом стояли его юные омеги в нежно-розовых и зеленых одеждах, которые при виде бывшего фаворита испуганно ахнули, прикрывая рты шелковыми рукавами. Но страх в их глазах быстро сменился брезгливостью.       Сзади, словно две незыблемые скалы, застыли гвардейцы. Их руки лежали на рукоятях мечей, а тяжелые тени падали прямо на изможденное лицо Хару.       Чимин медленно наклонил голову. Его нефритовые бинё тихо звякнуло.       — Ты искал Его Величество? — Чимин произнес это так естественно, так по-хозяйски, что Хару захлебнулся собственной желчью. — Его здесь нет.       Хару попытался что-то выкрикнуть, но из горла вырвался лишь клокочущий хрип.       Омега сделал шаг вперед, заставляя Хару инстинктивно вжать голову в плечи. Подол синего шелка, расшитый золотыми драконами, мазнул по лицу Хару, оставляя на его коже аромат дорогого ладана и лилии.       — Тебе больно видеть меня в этих одеждах? — Чимин едва заметно улыбнулся, и эта улыбка была холоднее зимнего инея на камнях храма.       Он плавно присел, так, чтобы их лица оказались почти на одном уровне, но при этом между ними пролегла непреодолимая пропасть. Омеги из свиты Чимина подались назад, освобождая пространство, а гвардейцы лишь плотнее сжали рукояти мечей.       — Скажи мне, Хару, — голос Чимина стал вкрадчивым, почти нежным, — Каково это? Каково чувствовать вкус пыли во рту, когда ещё вчера ты мнил себя хозяином этих стен?       Чимин протянул руку в тонкой шелковой перчатке и кончиком пальца приподнял подбородок Хару. Тот дёрнулся, но сил, чтобы оттолкнуть руку омеги, не нашлось.       — Для меня, честно говоря, удивительно, что ты вообще проснулся. Смерть долго стояла у твоего изголовья, но, видимо, даже она побрезговала забирать ту черноту, что ты называешь душой. Но… — Чимин на мгновение прикрыл глаза, словно раздумывая, — Даже с какой-то стороны мне тебя жаль. Ты проснулся в мире, где тебе больше нет места.       Хару, дрожа от ярости и унижения, собрал последние крохи воли. Он медленно, превозмогая жгучую боль в шее, поднял взгляд. Его глаза, затянутые болезненной дымкой, впились в лицо Чимина. Он искал в нем прежнего испуганного мальчика, искал хоть каплю той слабости, которой когда-то пользовался. Но встретил лишь бездонную глубину карих глаз, в которых теперь отражалось всё величие Чосона.       Чимин смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде не было ненависти, только пустота, которая пугала сильнее смерти.       — Не смотри на меня так, будто ждешь пощады, — Чимин убрал руку, и подбородок Хару бессильно упал на грудь. — Ты совершил ошибку, когда решил, что яд это способ удержать любовь. Ты думал, что болезнь сделает тебя незаменимым, но она сделала тебя лишь ничтожеством в его глазах.       Омега поднялся, расправляя складки своего тяжелого синего ханбока.       — Наслаждайся этими последними днями в своих пустых покоях, Хару, — бросил Чимин, разворачиваясь спиной. — Пей свой горькие отвары и слушай, как ветер гуляет в коридорах. Потому что когда Его Величество вернется с победой… — Чимин обернулся через плечо. — Ты умрешь.       Чимин коротко кивнул гвардейцам. Этот жест, едва заметный и пренебрежительный, поставил окончательную точку. Двое рослых воинов шагнули вперед, их доспехи глухо звякнули. Они грубо подхватили Хару под мышки, вздергивая его истощенное тело вверх.       — Нет! Пустите! — Хару попытался ударить одного из них, но его кулак бессильно соскользнул с металла нагрудника. — Как вы смеете?! Я фаворит! Я…       Его голос сорвался на жалкий хрип. Гвардейцы, не проронив ни слова, развернули его и поволокли по коридору. Пятки Хару безжизненно шаркали по дереву пола. Он извивался, пытаясь обернуться, выкрикнуть проклятие в спину удаляющемуся Чимину, но силы покидали его с каждым метром.       В голове Хару царил хаос.       — «Какая победа? Какая война? О чем этот японец говорит?» — мысли бились, как испуганные птицы в клетке. Перед его глазами всё еще стоял Чимин, сияющий, недосягаемый, облаченный в цвета высшей общества. Хару не понимал, сколько времени он провел во тьме своего беспамятства.       Его втащили в его же покои. Гвардейцы без почтения швырнули его на пол посреди комнаты. Хару упал на четвереньки, тяжело дыша, его спутавшиеся волосы закрыли лицо.       — Что происходит?! — выкрикнул он, поднимая голову и глядя на застывших в дверях воинов. — Где Его Величество? Почему этот раб распоряжается стражей?!       Один из гвардейцев, старший по званию, сделал шаг вперед. Его взгляд, холодный и безразличный, пригвоздил Хару к месту.       — По приказу Его Величества короля Чон Чонгука, — голос воина прогремел под сводами комнаты, — Вы, Хару, будете судимы. Вам предъявлены обвинения в попытке преднамеренного убийства господина Пак Чимина, в государственной измене и предательстве родины.       Хару застыл, открыв рот. Его сердце пропустило удар.       — Также, — продолжил гвардеец, — Вы ответите за использование другого омеги, Минсу, в своих преступных целях и за доведение его до совершения греха. Вы манипулировали жизнями внутри дворца, пока за его пределами лилась кровь.       — Какая кровь? О чем ты… — прошептал Хару, чувствуя, как ледяной холод сковывает внутренности.       — Пока вы прятались за своей притворной немощью, — в голосе стража прорезалось презрение, — Чосон вступил в войну. Сейчас наши войска под предводительством короля ведут кровопролитные сражения с японскими захватчиками. Весь народ молится о победе, в то время как ваше имя стало синонимом бесчестия. Вы — пятно на чести этого дворца, Хару. И когда король вернется с фронта, суд будет скорым.       Гвардейцы переглянулись и следом раздался тяжёлый звук захлопывающийся двери.       Он остался один.       Хару лежал на холодном полу, вцепившись пальцами в ворс ковра. Тишина его покоев, которая раньше казалась признаком высокого статуса, теперь душила. Она была наполнена призраками его собственной гордыни.       — Война?.. — сорвалось с его сухих губ.       Слово казалось чужеродным. В его памяти всё еще жили обрывки последних осознанных дней: бесконечные политические игры, осторожные маневры Чонгука, его холодное, но твердое нежелание проливать кровь своего народа. Король Чосона всегда был стратегом, он знал, что Япония это разоренное гнездо шершней, которое лучше не ворошить. Он до последнего искал пути мира, даже когда границы трещали по швам.       — «Что же изменилось?» — Хару зажмурился, пытаясь восстановить хронологию.       Дни слились в бесконечную серую пелену под воздействием яда и трав. Сколько он пролежал в здесь? Неделю? Месяц? Судя по тому, как уверенно стоял в коридоре Чимин, судя по весу его золотых украшений — прошли вечности.       Его Величество развязал войну? Тот самый Чонгук, который ненавидел бессмысленные жертвы, теперь ведет войска против императора Ким Тэхёна? Это казалось безумием. Самоубийством.       — Из-за него? — Хару приподнялся на локтях, его затрясло от осознания. — Всё это из-за этого японского мальчишки?       Мысль о том, что Чонгук мог поставить на кон судьбу целого государства ради омеги, которого Хару считал лишь временным развлечением, жгла сильнее, чем яд в жилах. Если Чосон воюет с Японией, значит, статус Чимина это не просто каприз короля. Это признание.       Хару посмотрел на свои дрожащие руки. Тонкие, бледные, бесполезные. Он превратил себя в жертву, надеясь вызвать жалость, но пока он играл в умирающего лебедя, декорации сменились. Театр сгорел, и он остался на пепелище, в то время как «жалкий юдзё» взошел на пьедестал.       Предательство родины. Попытка убийства. Эти слова эхом отдавались в его голове. Он знал правила этой игры: за такие обвинения во дворце Кёнбоккун платили только головой.       Хару перевернулся на спину, глядя на высокий расписной потолок. Краски казались тусклыми в полумраке запертой комнаты. Где-то там, далеко, Чонгук сейчас вдыхает запах пороха и крови, ведет корабли-черепахи в бой, а здесь, в самом сердце его дома, Пак Чимин носит королевский синий и ждет его возвращения.       Мир вывернулся наизнанку.       — Глупец… — прошептал Хару, не понимая, обращается он к королю или к самому себе.       Он закрыл глаза, но вместо темноты видел лишь холодную улыбку Чимина и блеск его нефритовых шпилек.

***

      Ночь в Кёнбоккуне была густой и тяжелой, пропитанной ароматом мокрой хвои. Чимин шел по бесконечным коридорам, прижимая ладонь к стене, чтобы не упасть. Его шаги, отдавались в ушах тяжёлыми ударами молота.       Боль пришла внезапно, вырвав его из тревожного сна, где ему снова и снова виделись черные паруса японских кораблей. Сначала это было лишь слабое покалывание, но спустя мгновения низ живота скрутило раскаленным обручем. Чимин рвано выдохнул, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот.       — Что это… — прошептал он, кусая губы до крови.       Тело горело, словно изнутри его медленно выжигали живым пламенем. Каждый вдох давался с трудом, легкие казались забитыми раскаленным песком. Первой мыслью, вспыхнувшей в лихорадочном сознании, была течка. Но омега четко отсчитывал недели, до положенного срока было ещё слишком далеко.       Он пытался идти быстрее, надеясь добраться до крыла лекарей, но коридор вдруг накренился. Резкая вспышка боли внизу живота заставила его согнуться пополам. Чимин судорожно вцепился в ткань своего одеяния, чувствуя, как пальцы немеют.       — Нет… только не сейчас… — его голос сорвался на всхлип.       Он не мог позвать стражу. Чимин сделал еще несколько шагов, но ноги окончательно перестали слушаться. Он осел на холодный пол, прислонившись спиной к массивной деревянной колонне.       Дерево было ледяным, боль пульсировала, расходясь от низа живота по всему телу, заставляя каждую мышцу содрогаться в конвульсиях. Его карие глаза, затуманенные слезами, метались по коридору в поисках спасения.       Воздух стал вязким. В голове Чимина проносились обрывки молитв, которые он шептал днем, и страшные подозрения. Неужели яд?       Эта мысль, острая как лезвие кинжала, вонзилась в сознание, заставляя сердце биться в судорожном, ломаном ритме. Чимин зажмурился, и перед глазами всплыло бледное, искаженное ненавистью лицо Хару. Мог ли тот, даже будучи на грани смерти, оставить после себя этот прощальный подарок? Могла ли рука бывшего фаворита дотянуться до его чаши, до его еды, даже находясь в заточении?       Новая волна боли, более мощная чем предыдущие, ударила в пах. Это не было похоже на мягкое томление течки или привычные спазмы. Казалось, тысячи раскаленных игл одновременно вонзились в плоть изнутри, прошивая низ живота и отдаваясь стреляющими вспышками в позвоночнике. Чимин издал задушенный звук, не то стон, не то всхлип, и его пальцы, побелевшие от напряжения, впились в лакированное дерево колонны, оставляя на нем глубокие царапины.       Мышцы живота свело так сильно, что кожа натянулась. Чимин чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, пульсирующий узел, который не давал дышать. Каждый короткий, рваный вдох стоил ему неимоверных усилий. Воздух казался густым, как патока.       Пот, крупный и холодный, выступил на лбу. Одна капля скатилась от виска к скуле, оставляя мокрый след, и замерла на подбородке, прежде чем упасть. Чимин не мог даже поднять руку, чтобы смахнуть её.       — «Чонгук…» — это имя билось в голове единственной выжившей искрой. — «Помоги мне. Пожалуйста, не оставляй меня здесь одного».       Он представил себе руки короля — большие, мозолистые от меча, но такие осторожные, когда они касались его кожи. Он представил его запах, терпкий аромат янтаря, который дарил покой.       Боль не утихала. Чимину казалось, что его внутренности заливают расплавленным свинцом. Он попытался изменить положение, подтянуть колени к груди, чтобы хоть немного ослабить давление в животе, но при малейшем движении мир вокруг него взорвался мириадами искр.       Стены Кёнбоккуна начали медленно плыть. Тени от балок превратились в причудливых чудовищ, которые тянули к нему свои лапы. Сознание начало медленно затухать. Чимин чувствовал, что падает в полуобморока, где звуки становятся приглушенными, а реальность, зыбкой.       Его голова бессильно откинулась на колонну. Нефритовые бинё, которые он так и не снял перед сном, больно впились в затылок, но эта внешняя боль была лишь слабым отголоском того ада, что творился внутри. Веки стали неподъемно тяжелыми.       — Чимин? Пак Чимин! Боги, что с тобой?!       Голос прозвучал как гром среди ясного неба. Сквозь туман, застилавший глаза, Чимин увидел силуэт. Кто-то высокий, облаченный в светлые одежды, стремительно приближался к нему.       Ким Сокджин.       Джин упал перед ним на колени, не заботясь о том, что пачкает свою дорогу одежду. Его руки мгновенно легли на плечи омеги.       — Ты весь горишь! Чимин, посмотри на меня! Дыши, слышишь? Просто дыши!       Чимин попытался что-то сказать, но из его горла вырвался лишь жалкий, утробный хрип. Его глаза закатились, а тело окончательно обмякло. Он начал заваливаться в сторону, но Джин вовремя подхватил его, прижимая к себе.       Увидев бледное лицо Чимина, его искусанные в кровь губы и то, как судорожно сжаты его пальцы на животе, Джин почувствовал, как по его собственному позвоночнику пробежал холод.       Джин, обычно такой сдержанный, рванул Чимина на руки с силой, которой от него никто никогда не ожидал. Он поднялся, чувствуя, какой Чимин легкий, почти невесомый.       — Стража! — Голос Джина, усиленный страхом ударил в своды пустого коридора, отражаясь от каждой колонны. — Лекаря! Быстрее!       Он быстро шёл по коридорам, прижимая Чимина к груди, чувствуя, как голова омеги бессильно мотается при каждом шаге.       — Помогите! Кто-нибудь! Помощь! — его крик, полный отчаяния, разорвал ночную тишину дворца, пробуждая тех, кто спал, и заставляя содрогнуться тех, кто еще бодрствовал.       Джин чувствовал, как через тонкую ткань сок-джоксама его кожу обжигает лихорадочный жар Чимина.       — Держись, малыш, — шептал он, срываясь на бег. — Только не смей умирать. Его Величество сожжет этот мир до основания, если ты не дождешься его. Дыши. Пожалуйста, просто дыши.

***

      Кимоно цвета запекшейся крови было небрежно распахнуто, обнажая поджарое тело, покрытое испариной. Сзади, на широком ложе, застеленном черным атласом, извивался омега, один из тех, кого привезли из последней набеговой кампании. Тэхён не помнил его имени, да оно и не имело значения. Для него это было лишь мясо, способ сбросить напряжение, которое копилось в нем с момента объявления войны.       — Глубже… — прорычал Тэхён, резко хватая омегу за волосы, заставляя того выгнуться дугой.       В его движениях не было нежности. Только животная, первобытная ярость. Он входил в него жестко, каждым толчком словно вбивая гвозди в гроб своего врага. Омега стонал, захлебываясь слезами и собственным криком, но этот звук лишь подстегивал Тэхёна. Он впился зубами в нежную кожу на плече пленника.       — Ты слышишь это? — Тэхён внезапно остановился, тяжело дыша прямо в ухо дрожащему юноше, но не выпуская его из своей стальной хватки. — Это гул пожаров. Через два дня от Тоннэ не останется даже камня. Я выжгу этот город так, что море закипит.       Он запрокинул голову и расхохотался. Это был дикий, безумный смех человека, который возомнил себя богом. Смех, от которого слуги в коридоре вжимали головы в плечи. Тэхён был пьян, но не вином, а предвкушением абсолютной победы.       — Чонгук думает, что его корабли-черепахи спасут его? — Тэхён снова начал двигаться, на этот раз еще яростнее, едва не ломая бедра омеги. — Глупец! Он поставил на карту всё ради одного мальчишки, который даже не принадлежит ему по праву. Я заберу этот город. Я заберу эту землю. А потом… я найду его драгоценного Чимина и заставлю его смотреть, как я убиваю его короля.       Каждый толчок сопровождался всплеском эйфории. Тэхён представлял, как под его ногами рушатся стены Тоннэ, как горят пагоды и как великий Чосон склоняется перед его мощью. Он видел в своих фантазиях, как Чимин, облаченный в обрывки своего драгоценного ханбока, ползет к нему, умоляя о пощаде. И эта мысль заставляла кровь в жилах Тэхёна закипать.       — Еще… кричи громче! — приказал он, вонзая ногти в спину омеги, оставляя длинные кровоточащие борозды.       Омега закричал, и этот звук смешался с новым приступом хохота Тэхёна. Он был на пике. Ему казалось, что он чувствует вкус победы на губах: металлический, соленый, дурманящий. Он не видел смысла в жалости. Мир принадлежал сильным, а он был самым сильным из всех.       Тэхён содрогнулся всем телом, выплескивая свою ярость и семя внутрь измученного тела. Он оттолкнул омегу от себя, как надоевшую игрушку, и тот упал на край кровати, судорожно хватая ртом воздух.       Тэхён подошёл к столику, взял тяжелый кубок с вином и одним глотком осушил его. Его глаза горели лихорадочным блеском.       — Тоннэ падет, — прошептал он в ночь, и на его лице застыла маска уверенности. — И небо Чосона навсегда станет черным от дыма.       Он посмотрел на свои руки. Они были в крови омеги, и Тэхён медленно слизнул каплю со своего пальца, довольно скалясь. Война была его истинной любовницей, а победа — единственным богом, которому он поклонялся. И этот бог уже шептал ему, что через сорок восемь часов история Чосона будет предрешена его мечом.       — Пей свою боль, Чонгук. Пей её до дна, потому что я приду за твоим сердцем.