Blood for blood

«Есть два способа видеть: глазами и душой. Глаза часто забывают то, что видели, но душа помнит вечно. Я видел бездну, и я не просто заглянул в неё — я стал её частью. Чтобы восстать из пепла, нужно сначала сгореть дотла, и нет огня более яркого, чем тот, что питается обломками разрушенного дома.

Посмотрите на этот мир: он кажется прочным, но на самом деле он — лишь тонкий слой льда над океаном крови. И когда этот лёд ломается, выживает не тот, кто сильнее всех, а тот, кто научился дышать в ледяной воде. Мы называем это местью, но на самом деле это — единственная справедливость, оставшаяся в мире, где боги замолчали, а короли стали палачами. Ибо когда человек теряет всё, он перестает бояться огня — он сам становится пожаром».

***

      Два месяца пролетели как в тумане, оставив после себя лишь эхо тревоги, что поселилась в сердце Чимина. Война продолжалась, и хотя Чосон праздновал победы, штурм Киото стал переломным моментом, для омеги каждый день был испытанием на прочность. Его тело менялось: животик уже слегка выпирал, напоминая о маленьком чуде внутри, которое он так тщательно скрывал от дворца. Только в покоях Сокджина, своего друга, Чимин позволял себе расслабиться.       Они сидели на мягких подушках в уютной комнате Джина, где воздух был пропитан ароматом свежезаваренного чая с жасмином. Солнечные лучи пробивались сквозь бумажные ширмы, отбрасывая золотистые блики на пол. Чимин, опираясь спиной на стену, осторожно поглаживал свой животик.       — Ох, Чимин, ты выглядишь как спелый персик, — хихикнул Джин, подмигивая и протягивая ему чашку чая. — Ещё немного, и весь дворец начнёт шептаться: а наш Пак Чимин, наверное, слишком любит рисовые лепёшки! Представь, как они будут завидовать твоему аппетиту.       Чимин рассмеялся, принимая чашку. В компании Джина он мог забыть о масках, о той роли идеального омеги, которую навязывал ему дворец. Здесь не было осуждающих взглядов, только тепло и понимание.       — Если бы только лепёшки… — вздохнул Чимин, отпивая глоток. — Этот малыш требует всего и сразу. Утром солёные огурцы, вечером сладкие фрукты. А вчера ночью я проснулся с такой тягой к морепродуктам, что чуть не разбудил слуг. Джин-хён, ты уверен, что это нормально? Я на третьем месяце, а уже чувствую себя как на пятом.       Джин наклонился ближе, его рука мягко легла на плечо Чимина. В глазах омеги мелькнула забота, смешанная с лёгкой завистью, той, что бывает у друзей, желающих только добра.       — Нормально, милый. Помнишь, как я рассказывал о своей тёте? Она во время беременности ела только кислое, и родился здоровый альфа. Твой малыш — это дар от богов, особенно в такие времена. А Его Величество… он будет в восторге, когда увидит тебя. Представь его лицо: этот суровый король, который тает только от одного взгляда на тебя.       Чимин улыбнулся, но улыбка вышла грустной. Два месяца без вестей от Чонгука это было пыткой. Он опустил взгляд на свою руку, которая всё ещё покоились на животе, и на мгновение ему показалось, что комната стала холоднее. Тоска по Чонгуку не была просто грустью; она была физической болью, тупой и изматывающей, которая просыпалась вместе с ним на рассвете и укладывалась рядом в пустую постель на закате.       Два месяца. Шестьдесят дней, в каждом из которых он искал знакомый янтарный аромат в коридорах дворца, зная, что его там нет. Чимин до безумия скучал по тяжести его взгляда, по тому, как Чонгук умел одним движением брови заставить замолчать всех вокруг, и как его голос, глубокий, с хрипотцой, смягчался только для него одного.       Иногда по ночам, когда страх за жизнь короля становился невыносимым, Чимин доставал из сундука одну из рубах Чонгука. Он утыкался в неё лицом, пытаясь поймать ускользающие нотки его запаха, но время было беспощадно — запах выветривался, оставляя после себя лишь безжизненную ткань.       — Я даже не знаю точно, где он сейчас, — прошептал Чимин, и этот шепот был полон такой безысходности, что Сокджин невольно вздрогнул. — Юнги-хён лишь кивает и говорит, что Его Величество в здравии, что он присылает отчеты… но они для Совета.       Чимин сжал ткань ханбока так сильно, что костяшки пальцев побелели.       — Он не пишет мне, Джин… Ни разу. Ни одной короткой записки, ни единого слова, предназначенного только для моих глаз. И малыш… — он горько усмехнулся, глядя на свои колени. — Он даже не упомянул о нашем ребенке. Словно той ночи, когда мы прощались, никогда не было. Словно всё, что связывает нас это лишь долг перед короной, а не нечто большее.       Сокджин медленно выдохнул, глядя на то, как дрожат плечи друга. Он понимал эту боль. Но он также понимал Чонгука, который добровольно шагнул во тьму ради спасения своего омеги.       — Его тоже можно понять, Чимин, — мягко произнес Джин, пересаживаясь ближе и обнимая Чимина за плечи, пытаясь согреть его своей близостью. — Он на войне. Это не просто поход, это спуск в саму преисподнюю. Ему сейчас тяжелее, чем нам всем здесь, в тепле и безопасности дворцовых стен.       Джин замолчал на мгновение, подбирая слова, которые могли бы послужить пластырем для израненной души Чимина.       — Там, среди крови и пепла, он не может позволить себе быть нежным. Возможно, он не пишет тебе именно потому, что одно только твое имя на бумаге заставит его сердце дрогнуть. А королю нельзя сомневаться, когда он ведет людей на смерть. Его молчание это не безразличие, Чимин. Это его способ выжить и вернуться к тебе.       Чимин закрыл глаза, прижимаясь щекой к плечу друга. Ему хотелось верить, безумно хотелось, но в глубине души всё равно тлел маленький огонек обиды: разве любовь не должна давать силы, а не отнимать их?       — Я просто боюсь, хён, — голос Чимина сорвался на тихий всхлип, который он так долго сдерживал. — Боюсь, что эта война сожрет его изнутри. Что он вернётся, но его сердце останется там, на чужих берегах, среди пепла.       Джин мягко, но решительно отстранил его от своего плеча, чтобы заглянуть в покрасневшие глаза. Его взгляд стал серьезным, почти строгим.       — Послушай меня внимательно, Чимин, — Сокджин накрыл ладонью руку омеги, всё еще лежащую на животе. — Тебе сейчас категорически нельзя этого делать. Твоя тревога это яд, который ты делишь с ним на двоих. Малыш слышит не только биение твоего сердца, но и эхо твоих страданий и сомнений.       Он чуть сжал пальцы друга, заставляя того сфокусировать взгляд.       — Доверяй своему альфе, — произнес Джин с той непоколебимой уверенностью, которая была присуща только ему. — Его Величество ушел туда не за землями. Он ушел, чтобы выжечь саму возможность боли для нас всех. Если он молчит, значит, он бережёт твой покой от тех ужасов, что видит сам.       Джин едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке была та сила, которой Чимину сейчас так не хватало.       — Верь в него так же сильно, как верим мы все. Чосон верит в своего короля, а ты должен верить в своего альфу. Твоя вера это нить, которая держит его там, на краю бездны, и не дает сорваться. Не смей обрывать её слезами.       Чимин судорожно вздохнул, пытаясь унять дрожь в груди. Он закрыл глаза, позволяя словам Джина просочиться сквозь панцирь тревоги, который он так старательно выстраивал вокруг себя последние недели. Вера. Слово казалось хрупким, почти невесомым, и всё же именно оно сейчас удерживало его от края.       — Ты прав, — выдохнул Чимин наконец, и в этом выдохе было что-то похожее на капитуляцию, но не перед страхом, а перед чем-то большим. — Я знаю, что ты прав. Просто иногда ночью… разум начинает рисовать такие картины…       Джин ничего не ответил. Он просто потянулся за чайником и долил в чашку Чимина горячего напитка, будто этим маленьким жестом говорил: ты здесь, ты в тепле, ты не один. Жасминовый аромат снова поплыл по комнате, обволакивая, успокаивая.       За бумажными ширмами неспешно перемещалось солнце, и тени на полу медленно удлинялись. Где-то в глубине дворца едва слышно шептались служанки, монотонно, убаюкивающе. Чимин смотрел на рябь в чашке и думал о том, что Чонгук, наверное, сейчас видит совершенно другое небо.       Какое оно там, над Киото? Изменилось ли?       — Джин-хён, — произнёс Чимин чуть погодя, не поднимая взгляда от чашки. — Расскажи мне что-нибудь. Всё равно что.       Джин приподнял бровь.       — О, наконец-то. — он деланно откашлялся, принимая торжественный вид. — Тогда должен сообщить тебе важнейшую новость: повар О Сегу утверждает, что его рыбный суп исцеляет от семи хворей и печали. Я лично проверил: от печали не исцелил, но съел три чашки и забыл, о чём грустил.       Чимин невольно фыркнул.       — Это потому что ты был голоден.       — Вот именно! — Джин ткнул в его сторону пальцем с видом учёного. — В этом и есть весь секрет. Попрошу приготовить тебе завтра. С морепродуктами, раз уж твой маленький господин изволит их требовать среди ночи.       Маленький господин. Чимин провёл ладонь по животу, и в этом жесте было только что-то нежное, почти робкое.       Малыш ещё не давал о себе знать движениями, но иногда Чимину казалось, что он чувствует его присутствие.       — Хён, — голос Чимина звучал совсем тихо, — Как ты думаешь… кто это будет?       Джин замер с чашкой в руках, внимательно глядя на друга. В этом вопросе не было праздного любопытства, в нём слышалась глубокая надежда и страх перед неизвестным будущим.       — Альфа? — продолжал Чимин, и его пальцы снова коснулись ткани поверх живота. — Такой же сильный и несгибаемый, как Чонгук? Чтобы умел держать меч и защищать свою землю, не зная сомнений? Или омега… тихий и нежный, как эти цветы жасмина, которому придётся учиться выживать в мире, где за красотой часто скрывается шипы?       Джин тепло улыбнулся.       — Кем бы ни был этот малыш, Чимин, он уже унаследовал самое главное — твою стойкость и его несокрушимую волю. Но если ты спросишь моё сердце… мне кажется, это будет альфа, который будет смотреть на мир твоими добрыми глазами, но защищать тебя с яростью своего отца.       Чимин опустил голову, пряча робкую улыбку. Он прикусил губу, прежде чем задать тот вопрос, который мучил его долгие ночи, проведённые в одиночестве.       — А я… Джин-хён, буду ли я хорошим папой? — он поднял глаза, полные искренней тревоги. — Я ведь сам ещё чувствую себя потерянным в этих дворцовых стенах. Как я смогу воспитать ребёнка, когда его отец король? Смогу ли я дать ему ту любовь и покой, которых заслуживает каждый ребёнок, когда вокруг нас бушует шторм? Что о нем будут говорить?..       Джин поставил чашку на столик и перехватил обе ладони Чимина в свои. Его голос зазвучал твёрдо.       — Посмотри на себя, Чимин. Ты уже сейчас лучший папа, которого можно пожелать. Ты защищаешь его своим телом. Ты боишься, потому что любишь. Только тот, кому всё равно, не сомневается в себе.       Он чуть сжал его пальцы, привлекая внимание.       — Люди всегда будут шептаться, такова их природа, Чимин. Дворцовые стены впитывают слухи быстрее, чем песок воду. Они нарекут твоего ребенка наследником, символом власти, живым продолжением великой династии, — Джин сделал паузу. — Но для этого крошечного существа, которое сейчас слышит лишь мерный стук твоего сердца, ты будешь его правдой. Его небом, его землей. Его целым миром.       Чимин молчал, не поднимая головы. Он смотрел на их сцепленные руки. Ладонь Джина, крепко сжимала его собственные пальцы, которые мелко дрожали.       — Знаешь, — продолжил дальше Сокджи. — Я ведь тоже рос в золотой клетке, где на ребенка смотрят прежде всего как на ценный вклад в будущее рода. Фамилия Ким в Чосоне это не просто фамилия, это тяжелый стальной доспех, который на тебя надевают, когда ты еще не научился твердо стоять на ногах. С самого детства мне вдалбливали, как важно держать спину ровно, даже если она болит от усталости. Учили, какие слова нужно произность на пирах, чтобы они звучали веско, кому кланяться в пояс, а кому лишь едва заметным кивком.       Он криво усмехнулся, глядя куда-то сквозь ширмы, в пустоту прошлого.       — Мне было семь. Я помню тот день так ясно, будто это было вчера: за окном шумела река, весна дразнила запахом мокрой земли, и мне до крика хотелось просто побежать туда, сбросить туфли и ловить рыбу руками… Но меня, плачущего от обиды, за руку вели на очередной бесконечный урок каллиграфии. Мои слезы капнули на свежую тушь, и кто-то из слуг, пожалев меня, шепнул об этом отцу. Знаешь, что он ответил, даже не взглянув в мою сторону?       — Что? — Чимин наконец поднял глаза, и в их глубине отразилась та самая детская боль, которую он узнал слишком рано.       — Он сказал: слезы — это тоже часть учебы. Пусть привыкает, что соль разъедает бумагу так же, как жизнь разъедает слабые сердца. — Джин пожал плечами. — И, как ни больно это признавать, он был прав. Те слезы не убили во мне человека. Они просто закалили меня. Я не сломался, Чимин. Я просто вырос.       Сокджин замолчал, вглядываясь в бледное, осунувшееся лицо друга с невыносимой нежностью.       — А ты? Ты ведь тоже не из тех, кто появился из ниоткуда. Как я знаю из истории, Паки всегда были весомыми фигурами японской политики. Ваш дом поминали с придыханием. Ты помнишь себя там, до того как всё рухнуло? Каким ты был в детстве?       Чимин прикрыл веки, и перед глазами поплыли обрывки воспоминаний: высокие потолки, запах сандала и старой бумаги, строгий голос отца, требующий безупречности в каждом жесте.       — Помню, — выдохнул он, и его голос задрожал от нахлынувших чувств. — Отец был холодным и твердым, как скала. Сплошные правила, требования, ожидания… Но несмотря на все его требования, когда рядом не было лишний глаз, он был для меня лучшим отцом. И мама… — на губах Чимина заиграла слабая, болезненно улыбка. — Мама умела найти те самые секунды между уроками и церемониями. Она просто подходила со спины и обнимала. Молча. Крепко. Без всякого повода, просто потому, что я был ее сыном.       — Вот оно! — Джин торжествующе кивнул, и его пальцы чуть сильнее сжали руку Чимина. — Видишь? Ты помнишь прикосновение. Тепло. Объятие. — он перевел взгляд на едва заметно округлившийся живот омеги. — Это всё, что от тебя на самом деле потребуется. Тебе не нужно учиться быть родителем. Просто делай то, что делала она. Дари тепло.       Чимин судорожно сглотнул, чувствуя, как в горле встает ком.       — Я просто боюсь не справиться, хён, — признался он, и это было самое честное признание в его жизни. — Боюсь, что однажды он посмотрит на меня и увидит лишь слабость. Что я сделаю что-то непоправимо не так.       — Будешь делать.       — Что?       — Ты обязательно будешь делать что-то не так. Ошибаться, спотыкаться, винить себя долгими ночами. Все мы люди, Чимин. — Джин медленно отхлебнул уже остывший чай. — Но послушай: ты сейчас изводишь себя из-за крохи, которая еще даже не знает, что такое солнечный свет. Когда он начнет делать первые шаги и падать — вот тогда бойся. Когда он впервые скажет нет и начнет отстаивать свою правду — тогда сомневайся. А сейчас? — он тихо, по-доброму рассмеялся. — Сейчас твоя единственная и самая важная работа — есть этот чертов суп с морепродуктами, дышать глубже и не позволять тревоге отнимать твои силы.       Чимин не выдержал и коротко, хрипло рассмеялся в ответ, чувствуя, как тяжесть в груди начинает понемногу таять.       — Ты умеешь делать так, чтобы всё казалось простым.       — Потому что в своей основе жизнь и есть простая штука, — Сокджин пожал плечами, поднимаясь с подушек. — Это мы, взрослые, опутываем её сетями из гордости, страха и политики. Ребенку не нужен идеальный памятник вместо папы, Чимин. Ему нужен живой человек. Тот, чье сердце бьется рядом. Тот, кто просто есть.       За бумажными ширмами синие сумерки окончательно поглотили золото дня. В комнате сгустились тени, и Джин, мягко ступая по циновкам, потянулся зажечь небольшой светильник у стены.       Крошечный язычок пламени сначала дрогнул, почуяв сквозняк, но через мгновение выпрямился, озаряя пространство светом.       Чимин не сводил глаз с этого огонька. Он думал о том, что это пламя, точная копия его самого. Вокруг буря, война, неизвестность и страх, но задача огня не в том, чтобы разогнать всю тьму мира. Его задача, просто устоять. Не погаснуть. Качнуться от ветра, но сохранить тепло.       Просто устоять.       Мысль была такой простой, что Чимин даже удивился, как долго искал её в дебрях собственного сознания.       — Хён, — позвал он тихо.       — М? — Джин обернулся от светильника.       — Спасибо.       Просто за то, что был здесь — в этой комнате, в этот вечер, рядом.       Сокджин понял. Он всегда понимал без лишних объяснений. Лишь махнул рукой с притворно-небрежным видом и снова опустился на подушки.       — Нечего благодарить. Я просто пил чай и говорил очевидные вещи.       Несколько минут они молчалт. Молчанием, которое бывает только между людьми, которым не нужно заполнять тишину словами. Светильник ровно горел. Где-то за стенами дворца стрекотали ночные насекомые.       Потом Джин вдруг хлопнул себя по колену с таким видом, будто только что вспомнил что-то важное.       — Слушай, а давай погадаем.       Чимин поднял на него взгляд.       — Что?       — Ну, — Джин уже тянулся к шкатулке у стены с видом человека, у которого давно был готов план, — Кто там у тебя внутри. Мальчик, девочка. Альфа, омега. По-настоящему, как положено.       — Джин-хён, ты серьёзно?       — Абсолютно, — Сокджин извлёк из шкатулки тонкую иглу и длинную шёлковую нить, красную, тонкую, явно припасённую заранее. — Ты думаешь, я держу это здесь случайно?       Чимин смотрел на него с недоверием и едва сдерживаемым смехом одновременно.       — Ты что, готовился?       — Я предусмотрительный человек. — Джин с достоинством продел нить в ушко иглы. — Итак, первое — игла. Старый способ, ещё моя бабка так делала. Протянешь руку.       Чимин послушно вытянул левую руку ладонью вниз. Джин подвесил иглу на нити над его запястьем, едва не касаясь кожи.       В комнате стало очень тихо. Оба смотрели на иглу.       Сначала та висела неподвижно. Потом медленно, словно нехотя начала двигаться. Не по кругу. Вперёд и назад, ровно, как маятник.       — О-о, — протянул Джин, и в его голосе зазвучало искреннее удовлетворение. — Прямая линия. Мальчик.       — Это просто от дыхания качается, — скептически заметил Чимин.       — Не разрушай таинство, — строго сказал Джин, убирая иглу. — Теперь второе.       Он снова полез в шкатулку и достал небольшую монету и два маленьких деревянных брусочка. Судя по всему, обломки от набора для юннори, что стоял на полке.       — Это ещё что? — спросил Чимин.       — Древний метод, — невозмутимо ответил Сокджин. — Один брусочек означает альфа, другой — омега. Монета выбирает. Но сначала ты должен сжать кулак и загадать, кого ты хочешь. Молча, в голове.       — Зачем?       — Потому что потом мы сравним, что загадал ты и что скажет монета. — Джин серьёзно посмотрел на него. — Иногда они совпадают. Говорят, тогда и сбывается.       Чимин секунду поколебался, потом медленно сжал кулак. Закрыл глаза. В темноте за веками мелькнул образ — маленький, размытый. Он не загадывал пол. Он загадал только одно.       Здоровый. Просто пусть будет здоровый.       — Готово? — спросил Джин.       — Готово.       Сокджин подбросил монету. Та сверкнула в свете, крутанулась в воздухе и упала на циновку. Оба наклонились.       — Орёл, — объявил Джин. — Альфа.       Чимин смотрел на монету, и что-то странное происходило у него в груди. Маленький альфа. Сын. Мальчик, может быть, тёмными глазами отца и упрямым характером, который начнёт спорить раньше, чем научится нормально ходить.       — И последнее, — Джин отложил монету и посмотрел на Чимина совершенно серьёзно. — Живот.       — Что… живот?       — Форма. Это самый правдивый способ. Говорят, круглый, как полная луна, — девочка. Вытянутый вперёд, как наконечник стрелы, — мальчик. — Джин, не спрашивая разрешения, приложил ладонь к боку Чимина, определяя форму через ткань ханбока.       Чимин замер, глядя на него снизу вверх.       Джин деловито наклонил голову влево, потом вправо, с таким сосредоточенным видом, будто решал государственный вопрос.       — Стрела, — вынес он наконец вердикт. — Определённо стрела.       — Хён, — Чимин не выдержал и рассмеялся по-настоящему, — Ты только что потрогал мой бок и назвал это самым правдивым способом.       — Я трогал с научной целью, — с достоинством ответил Сокджин, убирая руку. — Итого: три из трёх говорят мальчик-альфа. — он откинулся назад и скрестил руки, явно довольный. — Маленький Чон. Будет орать по ночам, требовать лучшей еды в округе и смотреть на всех с видом, унаследованным от отца.       Чимин зажал рот рукой, давясь смехом.       — Ты невозможный.       — Невозможный? — Джин вскинул брови, притворно оскорбившись и приложив ладонь к груди. — Я — гений проницательности! Пока придворные учёные изучают звёзды, чтобы предсказать судьбу государства, я изучаю изгибы твоего животика. Это куда более точная наука, поверь мне.       Он заговорщицки подмигнул и начал аккуратно убирать иглу и нить обратно в шкатулку.       — Вот увидишь, Чимин, — продолжал он уже тише. — Пройдёт совсем немного времени, и по этим коридорам будет бегать маленький сорванец, который начнёт строить дворцовую стражу в шеренги раньше, чем научится выговаривать слово регент. И упаси боги того повара, который посмеет подать ему вчерашний суп! Взгляд у него будет такой же тяжёлый и собственнический, как у его отца, когда кто-то слишком долго задерживает на тебе внимание.       Чимин вытирал выступившие от смеха слёзы.       — И прошу занести в историю: именно Ким Сокджин первым объявил миру о природе будущего наследника престола. Методами, проверенными поколениями.       — Поколениями шарлатанов, — фыркнул Чимин.       — Поколениями мудрецов, — твёрдо возразил Джин. — Которые, между прочим, никогда не ошибались. Согласно моим личным архивам.       — У тебя нет никаких архивов.       — Есть. Я держу их в голове, — Сокджин постучал себя по виску. — Самое надёжное место в королевстве. Никакой пожар не страшен.       Чимин покачал головой, но улыбка никуда не уходила. Она просто жила на его лице. Такая, какой Джин не видел уже несколько недель.       — Спасибо, хён, — сказал Чимин снова, и на этот раз в словах было что-то большее, чем просто вежливость. — За иглу, монету и научный метод.       — И за суп, который ты завтра обязательно съешь, — добавил Джин, поднимая палец.       — И за суп.       Джин удовлетворённо кивнул, потянулся и с хрустом расправил плечи.       — Ну вот. Теперь всё правильно.       Они ещё немного посидели в тишине. Светильник ровно горел. Монета так и лежала на циновке орлом вверх. Маленький, блестящий ответ на вопрос, который Чимин боялся даже задавать вслух.       Он поднял её и сжал в ладони.       Металл был тёплым.       — Маленький Чон, — подумал Чимин, и образ снова мелькнул за веками — смутный, размытый, но уже чуть более отчётливый, чем раньше. Темноволосый. Упрямый. Его сын.       — Пора тебе спать, — сказал Джин негромко. — Поздно уже.       Чимин не стал спорить. Он медленно поднялся, одной рукой придерживая живот по давно уже ставшей привычке.       И подойдя к порогу, он остановился и оглянулся.       Джин сидел у светильника, уже потянувшись за книгой, с тем самым видом человека, который сделал всё что мог и теперь спокойно возвращается к своим делам.       — Джин-хён.       — М.       — Если будет девочка — ты проиграешь.       Сокджин поднял взгляд от книги и посмотрел на него таким взглядом, что Чимин едва не расхохотался снова.       — Не будет.       — Откуда такая уверенность?       — Потому что я уверен, — повторил Джин, и снова уткнулся в книгу.       Чимин усмехнулся, покачал головой и вышел в тёмный коридор. Он шёл по дворцу, сжимая в кулаке монету, и впервые за два месяца ночь впереди казалась не такой длинной.

***

      Киото пал два месяца назад, но воспоминания о тех днях всё ещё жгли Чонгука изнутри, как раскалённые угли. Штурм был жестоким. Не таким, как в рассказах о героических битвах, где враг сдаётся при первом натиске. Нет, Киото сопротивлялся, словно раненый зверь, царапаясь и кусаясь до последнего.       Дни сливались в недели. Осада стен, уличные бои, где каждый дом становился крепостью. Киото горел: пламя пожирало храмы и дворцы, крики умирающих эхом разносились по улицам. Чонгук взял Киото ценой тысяч жизней, но это была победа — перелом в войне.       Теперь, в одном из уцелевших дворцов Киото, том самом, где когда-то правил губернатор, верный Кимам, Чонгук собрал совет. Комната была просторной, с низкими столами и бумажными ширмами, на которых ещё виднелись следы копоти от пожаров. Воздух пропитан запахом дыма и металла, смешанным с ароматом сакуры из сада за окном. Ироничным напоминанием о красоте, что скрывала жестокость этой земли. Чонгук сидел во главе, его доспехи сняты, но плечи всё равно напряжены. Рядом Намджун, с картой, разложенной на столе, и несколько командиров: Ли Джихуна и Пак Минхёка.       — Ваше Величество, — начал Намджун. — Киото наш, но Эдо — это сердце империи. Ким укрепил его: стены двойные, рвы с водой, а внутри его лучшие самураи. По нашим сведениям, он собрал там остатки армии, около тридцати тысяч. Плюс, гражданские, которых он использует как щит.       Чонгук кивнул, а его глаза тёмные, как ночь, скользили по карте. Линии рек, холмы, подходы к Токио… Он видел не просто чернила на бумаге, а поля битв, где прольётся кровь. Два месяца в Японии изменили его: лицо осунулось, шрамы добавились, но в глазах горел огонь: месть за Чимина, за Чосон, за ребёнка, которого он ещё не видел, но уже любил.       — Мы не можем ждать, — сказал Чонгук, его голос низкий, с хрипотцой от криков в бою. — Ким не сидит сложа руки. Разведка докладывает: он ждёт подкреплений из провинций. Нам нужно ударить быстро, пока он не оправился от потери Киото.       Джихун, наклонился вперёд, указывая на карту пальцем.       — Главный подход по дороге из Киото в Токио, но она простреливается. Лучше обойти с севера, через леса. Там меньше стражи, но риски: засады, болота. Если возьмём мост через реку Эдо, то подойдём к воротам незаметно.       Намджун нахмурился, потирая подбородок.       — Мост охраняется. Нам понадобится отвлекающий манёвр. Отправим флот к побережью Токио, пусть думают что мы пойдем по воде. Пока они отвлекут, основные силы ударят по суше.       — Ты хочешь потопить мой флот? — ухмыльнулся Чонгук, скрещивая руки на груди. Его губы изогнулись в той самой улыбке: ленивой, опасной, с намёком на хищный блеск в глазах, который заставлял сердца воинов биться чаще, а врагов отступать. Голос короля был низким, с той хрипотцой, что появлялась после дней в седле и ночей у костров, и в нём сквозила игривая насмешка, смешанная с той уверенностью, что делала его неотразимым. В полумраке комнаты, освещённой лишь тусклым светом ламп, его фигура казалась огромной: широкие плечи, напряжённые мышцы под тонкой тканью одежды, шрам на щеке, что добавлял ему привлекательность.       Намджун замер от вопроса короля, а остальные командиры обменялись взглядами, такая ухмылка Чонгука всегда предвещала либо гениальный план, либо бурю.       — Нет, Ваше Величество, — ответил Намджун спокойно, но в голосе мелькнула нотка вызова. — Я хочу, чтобы флот стал приманкой. Адмирал Квон знает своё дело: они подойдут близко, выпустят пару залпов, чтобы привлечь внимание, и отступят под прикрытием тумана. Ким клюнет. Он слишком самонадеян, чтобы игнорировать угрозу с моря. А мы тем временем возьмём мост без лишнего шума.       Чонгук прищурился, ухмылка не сходила с лица, делая его моложе, опаснее, и в этот момент он напоминал не короля, а того принца, которым был когда-то: полного огня и страсти, способного сжеть армию одним взглядом.       — Ты предлагаешь мне пожертвовать целым флотом ради того, чтобы Ким захлебнулся в собственной крови? — проговорил Чонгук. — Я не тот король, что бросает своих людей в топку ради абстрактной идеи.       Намджун не дрогнул. Его лицо оставалось невозмутимым,       — Вы готовы пожертвовать всеми нами, Ваше Величество, чтобы он сдох, — прозвучало в ответ.       Чонгук цокнул языком, взгляд его вновь скользнул по карте, останавливаясь на севере.       — А где гарантии, что это сработает? Что Ким не разгадает твой хитрый план? Что он не оставит мост ненаблюдаемым, а сам ударит по нашему ослабленному флоту?       — Он самонадеян, Ваше Величество. Он видит себя непогрешимым, защитником империи. Угроза вашему флоту, даже если она ложная, станет для него личным оскорблением. Он бросит туда войска, чтобы отбить его, укрепить оборону. Это даст его самураям иллюзию контроля».       — Иллюзия… — прошептал Чонгук, проведя пальцем по извилистой линии реки. — А как именно ты предлагаешь провернуть эту приманку? Потому что если твой план прогорит, Намджун, ты будешь первым, кто окажется в той реке.       Намджун спокойно выдержал тяжелый взгляд короля, словно тот не угрожал ему смертью, а просто спрашивал о погоде. Он знал: за этой угрозой скрывается не кровожадность, а колоссальная ответственность за каждое весло в его флоте.       — Адмирал Квон выйдет в море на рассвете, когда туман у берегов Эдо станет густым, как парное молоко, — Намджун подвинул к королю одну из фишек, обозначающую корабли. — Они не будут вступать в прямой бой. Им нужно лишь создать шум. Световые сигналы, барабанный бой, дымовые завеса… Ким решит, что мы готовим десантную высадку. Его флот выйдет на перехват, оголяя тылы и ослабляя стражу на мосту. В этот момент мы ударим с севера. На всё про всё у нас будет не более двух часов, прежде чем он поймёт, что сражается с призраками в тумане.       В комнате повисла тяжелая, свистящая тишина. Слышно было только, как в саду ветер колышет лепестки сакуры, которые залетают внутрь и ложатся на карту, пачкаясь в копоти.       Чонгук молчал. Его палец замер на линии реки, а взгляд стал отсутствующим, словно он уже видел этот туман и слышал крики своих людей.       — Риск оправдан, если цена — голова Кима, — внезапно подал голос генерал Кан, стоявший чуть поодаль в тени. Это был старый вояка, чьё лицо было перечёркнуто глубоким шрамом от японской катаны. Он сделал шаг вперёд, и в его голосе прозвучало что-то, чего Чонгук не терпел в своих подданных, завуалированное сомнение в решимости монарха. — Но позвольте спросить прямо, Ваше Величество…       Чонгук медленно поднял голову.       — Вы медлите с ответом, — продолжал Кан, сузив глаза. — Этот план требует стальных нервов. Вы боитесь? Боитесь, что эта река станет могилой не для врага, а для ваших надежд вернуться в Чосон?       Намджун резко выдохнул, а Ли Джихун невольно схватился за рукоять меча. Воздух в комнате в мгновение ока стал густым и наэлектризованным, как перед ударом молнии.       Чонгук просто посмотрел в ответ на мужчину. Это был взгляд хищника, который учуял слабость в собственной стае и готов перегрызть глотку любому, кто посмеет оспорить его право на трон.       Тяжелая аура альфы накрыла комнату, придавливая к полу. Кан, который секунду назад казался храбрым задавая такой вопрос королю, вдруг почувствовал, как по его спине пополз ледяной пот. Колени предательски дрогнули. Он инстинктивно сделал шаг назад, потом еще один, пока не уперся спиной в бумажную ширму, которая жалобно хрустнула под его весом. Мужчина опустил взгляд, не в силах больше выдерживать это давление.       Чонгук выдержал паузу, наслаждаясь моментом, когда тишина стала по-настоящему удушающей. Он слегка наклонил голову набок, и шрам на его щеке в тусклом свете ламп показался зловещим.       — Не вам задавать этот вопрос, генерал, — произнес Чонгук. Голос его был тихим, но он пробирал до самых костей, вибрируя в грудной клетке каждого присутствующего. — Мой страх или его отсутствие — это не та монета, на которую вы можете купить свое право голоса. Ваше дело исполнять приказы и следить, чтобы ваши люди не захлебнулись в собственной трусости раньше, чем дойдут до моста.       Он снова перевел взгляд на карту, будто Кана больше не существовало в этой комнате.       — Намджун, готовь приказ для адмирала Квона. Мы выходим через три дня. И передай Юнги… — Чонгук запнулся на мгновение, и в его голосе на долю секунды промелькнула та самая тоска, которую он так тщательно прятал под доспехами. — Передай мое письмо.

***

      Дни стали серыми и однообразными, словно краски мира выцвели под весом его собственной злобы. Хару не позволяли выходить из покоев. Кёнбоккун когда-то был его царством, его убежищем, где он правил над другими омегами и бетами, превратился в тюрьму: тяжёлые двери заперты на засовы, окна забраны решётками, а стража за порогом неусыпно следила за каждым шорохом. Всё это было его: власть, внимание короля, завистливые взгляды других. А теперь? Ничто. Только эхо собственных шагов по холодному полу да воспоминания, что жгли душу.       Его душила ненависть, густая, вязкая, как яд, который он когда-то пытался влить в чужие вены. Обида на Чонгука, что отвернулся от него ради чужака, японской шлюхи. Злоба на Чимина, что украл всё: место в постели, в сердце, в будущем. Хару метался по комнате, сжимая кулаки до боли, царапая ногтями ладони, но ничто не приносило облегчения. Он был сломанной куклой, отброшенной в угол, и эта мысль пожирала его изнутри, день за днём, ночь за ночью.       В одной из таких ночей, когда тьма казалась особенно удушающей, Хару не выдержал. Он бросился к двери, колотя по ней кулаками, царапая дерево, крича хриплым, надорванным голосом:       — Выпустите меня! Я не животное! Вы не имеете права!       Его крики эхом разносились по коридору, но стража молчала. Они привыкли к его вспышкам, зная, что король не простит неповиновения. Хару бил и бил, пока ладони не онемели, пока слёзы ярости не потекли по щекам, смешиваясь с потом.       Он опустился на колени у двери, тяжело дыша, его тело дрожало от истощения и ярости. Стены комнаты, некогда украшенные гобеленами и золотыми вставками, теперь казались ему клеткой, сжимающейся вокруг, как удушающие объятия. Он медленно сходил с ума или уже сошёл, сам не понимая, где граница между реальностью и тем вихрем, что крутился в голове. Мысли путались, как змеи в клубке, кусая друг друга, но одна из них была ясной: это всё его вина. Если бы он был хитрее, умнее, расчётливее — Чонгук до сих пор был бы его. Только его. Он бы оставался фаворитом, тем, кого король ласкает ночами, тем, чьи шепотки решают судьбы двора. А не эта японская шлюха, этот чужак с персиковой кожей и лживыми глазами, что вполз в жизнь Чонгука.       Хару не чувствовал вины ни за что, ни за интриги, ни за яды, ни за сломанные судьбы тех, кого он топтал на пути к вершине. Всё это было оправдано, всё это было ради него самого. Единственная вина, что жгла его, как раскалённое железо, то, что он не убил эту омегу раньше. Когда Чимин только появился. Хару мог бы сделать это тихо, незаметно: капля яда в чай, несчастный случай в саду. Но он промедлил, недооценил. А теперь эта тварь правит дворцом, крутит всеми как хочет.       Хару зарычал, впиваясь ногтями в пол, царапая дерево до крови.       — Моя вина… только эта… Я должен был раздавить его, как насекомое…       Он не двигался с пола ещё долго. Колени ныли от холодных досок, ладони горели от царапин, но он не вставал. Просто сидел, привалившись спиной к двери, и смотрел в пустоту комнаты, где тени от светильника плясали по стенам, издеваясь.       Почему Чимин.       Мысль была не новой. Она грызла его уже который месяц, но сегодня ночью вдруг обнажила зубы по-настоящему острые, безжалостные, готовые рвать до кости.       Почему он.       Хару знал себе цену. Он всегда знал. Он был красив, той отточенной красотой, которую годами шлифуют, как нефрит: правильная осанка, правильный наклон головы, правильная улыбка в нужный момент. Он умел быть мягким, когда требовалось, и острым, когда нужно было показать зубы. Он знал дворец наизусть. Каждый коридор, каждую слабость каждого человека в этих стенах. Он выстраивал своё положение годами, кирпич за кирпичом, не позволяя себе ни одного лишнего шага, ни одного непросчитанного слова.       И всё равно проиграл.       Проиграл этому.       Хару закрыл глаза, и за веками сам собой возник образ, который он ненавидел больше всего именно потому, что не мог его вытравить. Чимин. Почти хрупкий на вид омега. Никакой особенной выправки, никакой дворцовой выучки в движениях. Он ходил так, словно не знал, что за ним наблюдают. Говорил прямо, без нужных пауз и интонаций. Смеялся слишком открыто для омеги при дворе. Плакал, судя по всему, тоже без особых усилий скрыть это.       В нём не было ничего, что делало бы его опасным.       И именно это, понял Хару с внезапной, почти физической тошнотой, и было самым страшным.       Он не притворялся. Вот в чём был ужас.       Хару умел читать людей. Это было его главным оружием. Он видел насквозь: маски, страхи, желания. Он видел всех. Но когда смотрел на Чимина, там не было второго дна. То, что было снаружи, и было им внутри. Его тревога была настоящей тревогой. Его привязанность настоящей привязанностью. Даже его растерянность в первые недели при дворе была не разыгранной, а именно тем, чем казалась: растерянностью человека, попавшего в чужой мир.       И Чонгук это почувствовал. Хару знал, потому что сам видел, как меняется король рядом с ним. Чонгук не умел смягчаться. Но что-то в нём переставало быть таким… таким постоянно готовым к удару. Рядом с Чимином Чонгук на долю секунды позволял себе просто существовать.       Хару никогда не давал ему этого.       Он давал другое: красоту, умение, преданность. Он был идеальным и в этой идеальности, была его главная ошибка. Идеальное не вызывает доверия. Идеальное заставляет ждать подвоха. И Чонгук ждал, все те годы, что Хару был рядом, он ждал, когда откроется настоящее лицо.       А Чимин пришёл и просто показал своё.       — За что, — прошептал Хару в пустоту. — За что тебе это всё…       Он не ждал ответа. Просто слова сами вырвались, тихие, беспомощные, совсем не похожие на него. Он ненавидел звук собственного голоса. Ненавидел, что здесь, в этой пустой комнате, с него слезло всё, что он так тщательно наращивал. Слой за слоем, год за годом.       Без аудитории не было смысла в маске. И под маской обнаружилось вот это: человек на холодном полу, который не понимает, почему он хуже.       Хару зарычал сквозь зубы и ударил кулаком по доскам. Раз. Ещё раз. Боль была привычной, почти успокоительной.       — Что в тебе такого, — выдохнул он. — Что ты умеешь, чего не умею я…       Хару откинул голову назад, стукнувшись затылком о дверь.       Душа.       Слово всплыло само по себе в голове, и он не понял сначала, откуда оно. Потом осознал: это было то слово, которое однажды произнесла одна из старых служанок, думая, что он не слышит. Она говорила о Чимине, шептала другой служанке в коридоре, когда Хару проходил мимо за ширмой. Она сказала: у этого мальчика есть душа.       Хару тогда усмехнулся и прошёл мимо.       Сейчас это слово встало поперёк горла.       Душа.       Что это вообще значит — душа? Что он плачет на виду у всех? Что не умеет притворяться? Что слишком открыт, слишком уязвим, слишком…       — У него есть душа.       Голос был тихим. Очень тихим. И шёл он из-за двери, почти у самой щели внизу. Мужской голос. С акцентом.       Японским.       Хару мгновенно замер. Он не дышал.       — Вот почему он, а не ты.       Хару вскочил с пола так резко, что взгляд поплыл. Он бросился к двери, упал на колени, прижался лицом почти к самым доскам.       — Кто там?! — выдохнул он. — Кто ты?       — Тише.       Одно слово. Негромкое, спокойное и почему-то именно это заставило Хару сжать зубы и замолчать. Он не привык подчиняться. Но что-то в интонации, холодное и абсолютно уверенное в себе, удержало его крик в горле.       — Ты кричишь слишком много, — внезапно прорезал тишину голос. Он был холодным и гладким, как отполированный обсидиан. — И слишком громко. Для того, кто хочет вернуть себе трон, ты ведёшь себя как побитая уличная собака, а не как хищник.       Хару замер. Его пальцы, впившиеся в двери, дрожали. Он прижал ухо к холодным доскам, ловя каждое колебание воздуха. Злость никуда не ушла, но её на мгновение вытеснило любопытство.       — Мне плевать, — прохрипел он, сглатывая вкус крови во рту. — Кто ты? Как ты прошел мимо стражи? Они убьют тебя…       — Стража видит лишь то, что ей велено, — в голосе незнакомца послышалась едва уловимая, почти призрачная усмешка. — Они смотрят вперед, на пустой коридор, но никогда не смотрят в тени под своими ногами.       Наступила пауза, тяжелая и вязкая. Хару чувствовал чужое присутствие кожей. За тонкой перегородкой стоял кто-то, кто не боялся ни смерти, ни короля.       — У твоего врага есть душа, Хару. Ты ведь сам только что метался, спрашивая: Почему он? А не я? И я здесь лишь для того, чтобы дать тебе ответ, который ты боишься услышать.       Хару стиснул кулаки так, что ногти вновь впились в свежие раны на ладонях.       — Ты подслушивал… ты всё это время был там.       — Я слушал человека, который ведет войну с самим собой. Это не подслушивание. Это… изучение.       В этом голосе не было издевки. И это пугало Хару больше всего. С ним говорили как с равным, или, что еще хуже, как с инструментом, который нужно просто правильно заточить.       — Чего ты хочешь? — Хару выдавил слова сквозь плотно сжатые зубы.       — Ничего. По крайней мере, не сейчас.       Внизу, под дверью, раздался едва слышный шорох. В узкую щель, почти бесшумно, скользнул край свитка. Небольшой, тугой, перевязанный черной шелковой нитью. Хару смотрел на него как на ядовитую змею, завороженный и напуганный одновременно.       Через секунду он сорвался с места и схватил бумагу. Она была дорогой, плотной, пахнущей горькими травами и чужой, далекой страной. Японская выделка.       — Что здесь? — прошипел он в замочную скважину.       — Открой на рассвете, — донеслось из-за двери.       — Я открою его сейчас!       — Твое право. Ты всегда торопишься, Хару. Именно поэтому ты сейчас здесь, а он в королевских покоях.       Хару с яростью дернул нить. Свиток развернулся, единственный светильник у дальней стены едва тлел, и текст сливался в чёрные, неразборчивые пятна. Он выругался, чувствуя, как внутри снова закипает истерика.       — Читай между строк, если не видишь букв, — голос незнакомца стал тише, отдаляясь. — Там возможность, которую ты можешь упустить, если не перестанешь захлёбываться в собственной желчью.       Хару не ответил. Он чувствовал, как пальцы наткнулись на нечто твёрдое и холодное, скрытое внутри плотных слоёв бумаги.       Он медленно развернул последние витки пергамента, и на его колени с тихим, едва слышным звоном выпал узкий кинжал. Это была искусная работа: рукоять, обтянутая тёмной кожей ската, и лезвие из воронёной стали, которое, казалось, впитывало в себя скудный свет тлеющего светильника. Хару заворожённо смотрел на оружие. Он провёл подушечкой большого пальца по кромке, тонкая полоска кожи лопнула мгновенно, и на металле расцвела крохотная капля крови.       Боль отрезвляля. Он обхватил рукоять, чувствуя, как по руке пробегает дрожь. Оружие в руках человека, которому нечего терять — это самый страшный приговор.       — Значит, вот каков твой план? — прошипел он, и его губы искривились в злой, лихорадочной улыбке. — Ты подбрасываешь мне клинок, нашептываешь слова о душе и ждёшь, что я побегу к дверям королевской опочивальни?       Он замолчал на мгновение, прислушиваясь к тишине за дверью, и продолжил, вкладывая в каждое слово весь свой накопленный за эти месяцы яд:       — Ты думаешь, я настолько глуп в своём отчаянии? Что я стану твоим верным псом, который убьёт короля, чтобы ты и твои люди могли праздновать победу на пепелище Чосона? Ты хочешь смерти Чонгука, а я… — он запнулся, и на секунду в его глазах мелькнуло нечто, похожее на болезненную преданность. — Я хочу, чтобы он смотрел на меня. Пусть с ненавистью, пусть с презрением, но смотрел! Мёртвые глаза не могут видеть моей боли.       Хару сильнее сжал кинжал, так что костяшки пальцев побелели.       — Ты пришёл не к тому человеку, незнакомец. Я не стану убивать его для тебя.       — Убить? — голос за дверью не изменился. Он остался таким же ровным, лишенным всяких эмоций, кроме, пожалуй, легкого, едва уловимого разочарования. — Ты всё ещё мыслишь как обиженный любовник, Хару. Смерть короля это слишком просто и слишком милосердно. Это сделает его мучеником, а твоего врага — вечным вдовцом, оплакиваемой народом.       Снова наступила пауза, во время которой Хару казалось, что он слышит, как бьётся его собственное сердце, быстро, рвано.       — Я не давал тебе нож, чтобы ты перерезал горло королю, — продолжил голос, и теперь в нём послышались вкрадчивые, змеиные нотки. — Этот клинок — не для него. Он для того, и ком ты так много думал. У короля есть уязвимость, и она проявляется в том, что он пытается защитить. Разве ты не хочешь увидеть, как его мир рушится? Разве ты не хочешь, чтобы он полз к тебе на коленях прося твоей ласки?       Хару посмотрел на нож в своей руке. Остриё блеснуло, указывая куда-то в сторону восточного крыла дворца, где за надёжной стражей спал Чимин.       — Ты хочешь, чтобы я убил омегу, — выдохнул Хару. Его голос дрогнул, но не от ужаса, а от осознания того, насколько близко это предложение легло к его собственным потаённым желаниям.       — Я хочу, чтобы ты перестал быть никем, — отозвался голос, становясь всё тише, словно его обладатель уже начал растворяться в ночном тумане. — Страх заставляет людей совершать ошибки. Но истинная ненависть… она раскрывает глаза. Сделай правильный выбор омега и может быть тогда, все твои желания которые ты прячешь глубоко внутри себя — будут исполнены.       За дверью послышался едва уловимый шорох отступающих шагов. Хару остался один, сжимая в одной руке сталь, а в другой смятый пергамент. Он чувствовал, как внутри него что-то окончательно ломается, освобождая место для чего-то нового, тёмного и беспощадного.       Он медленно поднёс клинок к лицу, любуясь своим искажённым отражением в вороненой стали. Скоро наступит рассвет, который должен стать началом конца для того, кто посмел занять его место.

***

      Тронный зал императорского дворца в Эдо был воплощением мощи и тьмы, что царила в душе его хозяина. Высокие колонны, увитые золотыми драконами, чьи глаза из рубинов горели в полумраке, поддерживали свод, расписанный сценами битв и триумфов династии Ким. Пол, вымощенный чёрным мрамором, отражал тусклый свет ламп, висящих на цепях, как приговорённые. Воздух был тяжёлым, пропитанным ароматом ладана и металлическим привкусом крови, напоминанием о тех, кто осмеливался перечить императору. Трон стоял на возвышении, вырезанный из цельного куска обсидиана, с подлокотниками в форме когтистых лап.       Тэхён вошёл в зал медленным шагом, его кимоно цвета ночи шелестело, как шёпот смерти. Генералы, суровые самураи в доспехах, с лицами, изборождёнными шрамами, склонились в глубоком поклоне, их головы коснулись пола. Тэхён не спешил сесть; он прошёлся перед ними, его глаза, чёрные как бездна, скользили по фигурам подданных, выискивая малейший намёк на слабость. Наконец, он опустился на трон, откинувшись назад с грацией пантеры, и махнул рукой:       — Говорите.       Первым поднялся генерал Акаши, старый волк с седыми висками, чья верность была выкована в огне прошлых войн. Он выпрямился, но взгляд держал опущенным, ведь никто не смел смотреть в глаза императору без дозволения.       — Ваше Императорское Величество, — начал он низким голосом, в котором сквозила решимость. — Наши шпионы принесли добрые вести. Часть из них успешно пробралась во дворец Чона. Они внедрились среди слуг и стражи, не вызвав подозрений. Бывший фаворит короля, омега по имени Хару, получит наше послание этой ночью. Кинжал и слова, что разожгут его ненависть. Он наша пешка, сломленная ревностью, и он ударит в сердце врага, когда придёт время.       Тэхён улыбнулся, его губы изогнулись в усмешке, что не доходила до глаз.       — Хорошо, — прошептал он, проводя пальцем по подлокотнику трона. — Хару… Этот омега идеальный инструмент. Его злоба к моей лилии… Она сделает то, чего не смогут мои воины. Продолжайте наблюдать. Когда он сломается окончательно и выполнит то и чем мы его попросили — убейте его.       Генералы кивнули в унисон. Следующим заговорил генерал Мори, ответственный за флот.       — Ваше Величество, флот готов к отправке. Все корабли оснащены: пушки заряжены, паруса укреплены, запасы пищи и оружия на борту. Наши лучшие самураи, полные ярости к захватчикам. Мы выдвинемся на Чосон при первом вашем слове. Удар с моря разобьёт их прибрежные укрепления, пока сухопутные силы Чона будут заняты в Киото. Это переломит войну в нашу пользу.       Тэхён наклонился вперёд, и в этом движении было нечто пугающее, напоминающее бросок кобры. Свет рубиновых глаз золотых драконов, обвивавших колонны, отразился в его собственных зрачках, превращая их в два пылающих угля.       — Завтра, — произнёс он, и этот шёпот, казалось, заполнил собой всё пространство огромного зала, пробираясь под доспехи генералов холодом. — На рассвете, когда солнце только коснётся горизонта, наш флот должен поднять паруса. Пусть море почернеет от теней наших кораблей. Я не хочу больше слышать о готовности. Я хочу слышать грохот пушек, разрывающих тишину чосонских берегов.       Он медленно поднялся с обсидианового трона. Его чёрное кимоно тяжёлыми складками опало к ногам, а длинные пальцы, украшенные золотыми перстнями, сжались в кулаки.       — И подготовьте мой личный корабль, — добавил он, обводя присутствующих тяжёлым, властным взглядом. — Я не собираюсь сидеть здесь, в Токио, и ждать гонцов с сухими отчётами. Я отправлюсь вместе с вами. Я хочу лично вдыхать запах гари, исходящий от их деревень. Я хочу видеть, как небо над Кёнбоккуном окрасится в багровый цвет, когда пламя слизнёт их святыни. Весь Чосон должен превратиться в пепелище, на котором я воздвигну новый порядок.       Генерал Акаши вздрогнул, но не посмел возразить. Безумие императора было столь же величественным, сколь и опасным.       — Но, Ваше Величество… — начал было Мори, — Безопасность вашего пути…       — Оставьте свою заботу для слабых, Мори, — оборвал его Тэхён, и на его лице заиграла жуткая улыбка. — Чонгук считает, что захват Киото — это его величайший триумф. Он воображает себя охотником, загнавшим зверя в угол. Пусть тешит себя этой иллюзией. Пока он мерит шагами улицы моего павшего города, пока он зализывает раны своих солдат, он забывает об одном: тигр сильнее всего тогда, когда он защищает своё логово. А я… я уже вошёл в его дом.       Тэхён подошёл к краю, глядя вниз на своих полководцев, как бог на смертных марионеток.       — Он идёт сюда, — Тэхён рассмеялся, и этот смех, эхом отразился от сводов зала. — Он жаждет моей головы, он жаждет мести за свою маленькую лилию. Он считает, что каждый его шаг приближает его к победе. Но на самом деле каждый его вздох это лишь отсрочка приговора. Пока его армия в Киото, его сердце в Кёнбоккуне уже кровоточит. Хару сделает то, чего не смогли тысячи стрел. Он ударит в самое больное место, и когда Чонгук наконец доберётся до Токио, он найдёт здесь не триумф, а руины собственной жизни.       Император резко развернулся и зашагал к огромному окну, за которым в ночной тишине угадывались очертания залива и грозные силуэты военных судов.       — Он проиграл в тот самый момент, когда оставил свой дворец ради войны со мной, — проговорил Тэхён, почти ласково. — Он думает, что захватил Киото. На самом деле это я позволил ему войти, чтобы он почувствовал вкус победы перед тем, как захлебнуться в собственной крови. Завтра мы принесём войну на их земли. И этот пожар не погаснет, пока от имени Чонов не останется ничего, кроме горького дыма.       Генералы кивнули синхронно. В их глазах не было удивления, только покорность и лёгкий отблеск того самого безумия, что давно стало частью их существования под властью Тэхёна. Они знали: когда император говорит завтра, это приговор. Никто не посмел поднять голоса, никто не посмел даже перевести дыхание громче обычного.       Тэхён повернулся к одному из советников, худому, сутулому мужчине в тёмно-синем одеянии, чьё лицо напоминало старый пергамент, испещрённый мелкими морщинами. Советник стоял чуть в стороне, ближе к колонне, сжимая в руках свиток с императорской печатью Поднебесной.       — Ответ от императора Поднебесной поступил? — спросил Тэхён тихо, почти небрежно.       Советник шагнул вперёд, низко поклонился и развернул свиток ровно настолько, чтобы прочесть, не показывая текста посторонним.       — Поступил, Ваше Императорское Величество.       Тэхён чуть наклонил голову, уголок губ дёрнулся в усмешке.       — Ну и каков его ответ?       Советник выдержал паузу, ровно столько, сколько требовалось, чтобы подчеркнуть вес слов.       — Отрицательный, Ваше Величество. Он отказывается поддерживать нас в этой войне. Ни людей, ни кораблей, ни золота. Он не присоединится к нам.       Тэхён замер на мгновение. Затем его голова запрокинулась назад, и из горла вырвался смех, низкий, рокочущий, похожий на далёкий гром, который сначала пугает, а потом заставляет молить о пощаде. Смех заполнил зал, отразился от мрамора, от рубиновых глаз драконов, от трона. Генералы невольно напряглись, но никто не посмел даже пошевелиться.       — Ничего более я и не ожидал от этого придурка, — произнёс Тэхён, когда смех наконец стих, оставив после себя лишь эхо и холодный блеск в глазах. — Этот старый хрыч решил поддержать своего сына, как он его называет. Ну что ж… пусть и сдохнет вместе с ним следом.       Он медленно спустился с возвышения, каждый шаг отдавался в зале, как удар молота по наковальне. Подошёл к советнику вплотную, так близко, что тот почувствовал запах ладана, горький, с примесью железа и чего-то ещё, не поддающегося описанию.       — Напиши ему ответ, — тихо сказал Тэхён, глядя куда-то поверх головы советника. — Ты выбрал сторону. Теперь умри за неё. И отправь с тем же голубем. Пусть знает, что я не прошу дважды.       Советник поклонился ещё ниже, почти касаясь лбом пола.       — Как прикажете, Ваше Величество.       — Пусть Сюань-дэ думает, что спасает своего мальчика, — продолжил он, обращаясь скорее к себе, чем к присутствующим. — Пусть думает, что его нейтралитет это мудрое решение. А я покажу ему, что мудрость кончается там, где начинается огонь. Когда флот выйдет в море, когда пушки заговорят, когда Кёнбоккун запылает, тогда он поймёт, что выбрал не ту сторону, что сам себе уже раскопал могилу, в которую я его и положу.       Он повернулся к генералам, и в этот момент его лицо стало пугающе спокойным.       — Идите. Готовьте людей. На рассвете мы плывём. А ты, — он кивнул в сторону Акаши, — Лично проследи, чтобы Хару получил всё необходимое. Пусть эта маленькая змея в королевском гнезде сделает своё дело.       Генералы снова поклонились и вышли — бесшумно, как тени. Тэхён остался один в огромном зале. Он подошёл к трону, но не сел. Просто стоял, глядя на рубиновые глаза драконов, и улыбался медленно, почти нежно.       — Скоро, моя лилия, — прошептал он в пустоту. — Скоро мы встретимся вновь. И в этот раз нам никто не помешает.

***

      Армия Чосона двигалась через болото под покровом густого тумана, который висел над землёй как белая пелена. Чонгук ехал во главе колонны на своём коне, чья шерсть была покрыта грязью. Он смотрел вперёд, лицо было напряжённым, глаза щурились от сырости. Вокруг него шли пехотинцы, тысячи мужчин в доспехах, с копьями и мечами на поясах. Каждый шаг давался с трудом: ноги увязали в топкой земле, вода чавкала под сапогами, а воздух был тяжёлым от запаха мокрой травы. Солдаты держались цепью, передавая друг другу доски и ветки, чтобы не проваливаться в трясину. Некоторые несли факелы, но огонь шипел и чадил от влаги, давая мало света.       Намджун ехал рядом с Чонгуком, его лошадь фыркала, ступая осторожно.       — Ваше Величество, болото тянется ещё на милю, — сказал он тихо. — Разведчики докладывают, что японцы не ждут нас здесь. Мост в двух часах.       Чонгук кивнул, не отрывая взгляда от тумана. Он чувствовал, как мышцы ноют от напряжения.       — Держать строй, — приказал он. — Ни шага в сторону. — солдаты передавали приказ по цепочке, их голоса звучали глухо в сырости.       Грязь была повсюду. Она забивалась под сочленения доспехов, липла к полам плащей и тянула вниз, словно сама земля пыталась удержать захватчиков. Чонгук чувствовал, как его конь дрожит под ним. Животное пугалось зыбкой почвы, переступая с ноги на ногу так осторожно, будто шло по битому стеклу. Король не оборачивался, но кожей чувствовал усталость своих людей. Два месяца боёв выжали из них всё, кроме упрямства.       — Ваше Величество, левее! — негромко крикнул один из дозорных впереди. — Там кочка твёрже!       Колонна медленно сместилась. Туман вокруг был настолько густым, что всадник видел только хвост впереди идущей лошади. Это была серая, липкая стена, которая гасила звуки и прятала горизонт.       Вдруг где-то далеко справа, со стороны океана, донёсся звук. Сначала это был лишь слабый гул, но через секунду небо за спинами солдат на мгновение окрасилось в тускло-оранжевый цвет.       — Началось, — выдохнул Намджун, придерживая поводья.       В десяти милях от болота, у побережья, море превратилось в ад.       Адмирал Квон не подвёл. Его флот вынырнул из тумана прямо перед береговыми укреплениями японцев. Корабли шли плотным строем, их силуэты казались чудовищами, выплывшими из бездны.       — Пли! — проревел адмирал, взмахивая мечом.       Борта флагмана выплюнули огонь. Грохот пушек разорвал тишину так резко, что птицы в прибрежных лесах тучами взмыли в небо. Тяжёлые ядра с воем устремились к берегу, врезаясь в деревянные причалы и каменные бастионы. Земля содрогнулась. Огромные столбы воды и щепок взлетали выше мачт.       Японские сигнальные костры вспыхнули один за другим вдоль всей береговой линии. В порту Эдо началась паника: завыли рожки, забили барабаны. Тысячи самураев, одетых в яркие доспехи, бежали к берегу, веря, что основная армия Чосона решила высадиться прямо здесь, под дулами их орудий.       Грохот пушек превратил предрассветный туман в рваные лоскуты, пропитанные едким дымом и запахом серы. Адмирал Квон стоял на мостике своего флагмана, вцепившись в дубовые перила так, что костяшки пальцев побелели. Перед его глазами разворачивалась картина, которую историки назовут: «Огненным саваном Токио».       Японские военные суда, стоявшие в гавани, гордость империи Ким, массивные атакебунэ с их тяжёлыми надстройками и позолоченными фигурами драконов на носу, оказались в ловушке. Они были слишком огромными и неповоротливыми для того, чтобы быстро сняться с якоря в тесноте порта. Первые же залпы орудий нашли свои цели. Тяжёлые чугунные ядра, выпущенные почти в упор, пробивали борта, обшитые бамбуком и медью, как сухой пергамент.       Один из центральных японских кораблей, содрогнулся от прямого попадания в пороховой погреб. Огненный столб взметнулся выше мачт, разрывая палубу изнутри. Тысячи горящих обломков, перемешанных с частями человеческих тел и обрывками парусины, дождём посыпались на соседние суда. В порту начался сущий ад. Вода в гавани кипела от падающих ядер, а из-за разлитого масла, которое вспыхнуло мгновенно, море вокруг причалов превратилось в жидкий огонь. Японские матросы в панике прыгали за борт, но доспехи тянули их на дно, и вода принимала их в свои холодные, безмолвные объятия.       — Адмирал! Они выводят береговые батареи! — выкрикнул сигнальщик, указывая на холмы, окружавшие бухту.       Там, среди вековых сосен и крыш, зашевелились расчёты японских пушек. Но Квон лишь хищно оскалился. Он знал, что этот момент наступит.       — Не давать им пристреляться! — проревел адмирал. — Первый и второй дивизионы — продолжайте утюжить порт. Остальным — следовать за мной! Мы входим в реку!       Это был безумный, самоуверенный манёвр. Устье реки Эдо было узким и простреливалось с обоих берегов, но именно там японцы ждали удара меньше всего. Они полагали, что флот Чосона ограничится обстрелом гавани.       Корабли, один за другим, начали разворачиваться, подставляя корму пылающему порту. Они двигались слаженно, как единый организм. Весла ритмично вонзались в воду, вспенивая её до белизны. Командиры на палубах выкрикивали ритм, и этот стук барабанов перекрывал даже стоны умирающих в гавани.       Первый корабль вошёл в устье реки, едва не задевая килем прибрежные камни. На его палубе лучники уже натянули тетивы. Как только судно поравнялось с первыми береговыми постами, в воздух взвились сотни огненных стрел. Они чертили в сером утреннем небе багровые дуги, впиваясь в деревянные укрепления японцев.       Постепенно целая кавалькада чосонских судов выстроилась в узкую, смертоносную линию, продвигаясь вглубь суши. Это было похоже на то, как нож медленно входит в плоть.       Самураи на берегах метались в ярости. Они пускали стрелы, палили из мушкетов, но корабли были защищены толстыми щитами и мокрыми шкурами, от которых пули рикошетили с противным визгом. С каждого судна в ответ работали малые пушки, выпускающие рои смертоносных снарядов. Лес по берегам реки загорелся. Треск лопающихся от жара стволов деревьев смешивался с криками засад, которые обнаруживали себя слишком поздно.       — По одному! Держим дистанцию! — голос адмирала разносился над водой. — Мы должны подойти к мосту Эдо с тыла!       Продвижение по реке было медленным. Каждое судно было маленькой крепостью. Если японцы пытались выслать мелкие лодки, чтобы взять корабли на абордаж, их расстреливали ещё на подходе. Река Эдо, заполнилась обломками, трупами и густой чёрной копотью.       Адмирал Квон видел, как впереди, сквозь дым и туман, начинают проступать очертания Эдо. Отражение пожаров в гавани плясало на золотых черепицах дворцов, а гул канонады заставлял дрожать стены домов.       — Смотрите, — Квон указал мечом вперёд.       Там, в паре миль выше по течению, небо было затянуто пеленой дыма, но сквозь неё пробивались вспышки.       — Они начали, — сказал Намджун. — Теперь наша очередь. — Чонгук кивнул, сжал поводья и дал шпоры. Армия хлынула за ним, тысяча ног, тысяча сердец, бьющихся в унисон.       Болото наконец выплюнуло их. Ноги, налитые свинцом, наконец почувствовали под собой твердую почву, но времени на передышку не было. Прямо перед ними, выныривая из липкого тумана, высился мост. Огромный, почерневший от сырости, он выгибался над рекой, словно хребет какого-то чудовища.       Японские часовые застыли на постах. В свете факелов их доспехи поблескивали, как чешуя, а лица скрывали маски были пустые, бездушные. Они услышали топот, когда земля уже начала дрожать. Один из них вскинул голову, его зрачки расширились, отражая надвигающуюся лавину чосонской конницы. Он только успел коснуться рукояти катаны, но Чонгук уже был рядом.       Король не просто ехал, он летел. Его вороной конь с безумным ржанием ворвался на деревянный настил, и этот звук смешался с первым ударом. Чонгук замахнулся так, что мышцы на его спине едва не лопнули от напряжения. Сталь вошла в шею стражника с противным, влажным хрустом, будто топором разрубили сочный кочан капусты. Воин, еще не успев осознать смерть, а его голова отлетела в сторону, глухо стукнула о перила и канула в воду, а из обрубка шеи ударил густой, горячий фонтан, заливая доски.       — ЗА ЧОСОН! — этот рев вырвался из самой груди Чонгука, перекрывая шум реки.       И армия ответила ему таким воем, от которого, казалось, сам туман должен был рассеяться.       Солдаты столкнулись в центре моста. Первый ряд чосонцев врезался в японцев с такой силой, что задние ряды просто раздавили тех, кто оказался впереди. Мечи лязгали о шлемы, высекая искры, которые тут же гасли в брызгах крови.       Один из самураев, вогнал копье в плечо молодого корейского воина. Тот взвыл, захлебываясь криком, но вместо того чтобы упасть, схватился за древко и рванул врага на себя. Его меч вошел самураю под ребра, разрывая кольчугу и мягкие ткани. Японца вывернуло наизнанку; внутренности, скользкие и сизые, вывалились прямо на ботинки воина, но тот лишь безумно оскалился и ударил снова, всаживая сталь в врага до тех пор, пока тот не перестал дергаться.       Мост стонал. Старое дерево пропиталось кровью настолько, что стало скользким, как лед. Чонгук рубил с седла, превратившись в машину для убийств. Его лицо было густо заляпано багровыми пятнами, а в глазах не осталось ничего, кроме пламени.       Один японец, обезумев от страха, прыгнул на короля, вцепившись в стремя. Чонгук, не глядя, ударил его кованым сапогом в челюсть. Раздался отчетливый звук ломающихся костей, зубы посыпались на доски, и самурай, кувыркаясь, полетел в бездну реки, оставляя после себя лишь кровавый след в воздухе.       Намджун был рядом, его меч двигался тяжело, как молот кузнеца. Он парировал удар японского офицера и тут же, коротким выпадом, вогнал клинок тому прямо в глазницу. Раздался мокрый щелчок, и противник осел, как тряпичная кукла, а из его затылка выплеснулась смесь кости и мозга.       Вокруг творился хаос: кто-то поскользнулся на собственных кишках и был тут же затоптан своими же. Один чосонец, лишившись меча, вцепился зубами в горло врага, пока их обоих не пронзило одно копье.       Крики раненых тонули в грохоте пушек, доносящемся с реки.       Воздух стал тяжелым, металлическим на вкус. Запах мяса забивал ноздри. Чонгук видел, как его люди гибнут, как они вгрызаются в дерево моста последними вздохами, и это только разжигало его ярость. Он видел одного самурая, который с обрубком руки продолжал махать мечом, пока три стрелы не прошили его шею. Кровь закипела у него в горле, он булькнул и завалился назад, исчезая в красной пене реки.       — ДАВИ ИХ! — орал Чонгук, и этот приказ гнал солдат вперед по телам павших товарищей.       Мост под копытами его коня вибрировал, словно в агонии. Чонгук не смотрел вниз, где река уже превратилась в багровое месиво. Его взгляд был прикован к тяжелым дубовым воротам в конце переправы, последнему заграждению, отделявшему его армию от жилых кварталов Эдо. Это были не просто двери, а массивный забор, укрепленный железными полосами и заостренными кольями, за которыми уже выстраивались ряды японских лучников.       — Не сбавлять ход! — выдохнул он сквозь стиснутые зубы.       Он пригнулся к самой гриве коня, чувствуя, как бешено колотится сердце зверя под его бедрами. Конь и всадник превратились в единый организм, в сгусток ярости. Чонгук чувствовал, как напряжены жилы, как каждый мускул работает на пределе, вырывая последние крупицы сил из измотанного тела.       Стрелы застучали по наплечникам короля, одна обожгла щеку, оставив кровавую полосу, но он даже не моргнул.       За десять шагов до столкновения мир для него сузился до размеров этой проклятой деревянной преграды. Он видел каждую зазубрину на дереве, каждую заклепку на железе.       — Ну же, родной! — взревел он, и в этот момент конь, словно поняв команду, сделал последний рывок.       Удар был такой силы, что воздух выбило из легких. Передние ноги коня врезались в перекрещенные балки. Раздался оглушительный, сухой треск, звук, с которым ломаются сосны. Дерево из старого дуба не выдержало живого веса. Огромные щепки, острые как кинжалы, брызнули во все стороны, впиваясь в плечи и лица тех, кто стоял слишком близко.       Забор не просто открылся, его вырвало с корнем вместе с петлями и кусками каменной кладки. Чонгук вместе с конем буквально проломил эту стену. Скакун споткнулся, его грудь была разодрана в кровь о щепки, но зверь устоял. Король, едва не вылетев из седла, мертвой хваткой вцепился в поводья, выправляя коня среди обломков.       Они влетели во внутренний двор заставы, как демоны, вырвавшийся из преисподней. Японцы, стоявшие за забором и готовившиеся к обороне, на мгновение оцепенели. Они не ожидали, что человек может быть настолько безумен, чтобы использовать собственную жизнь и жизнь своего коня как орудие.       Это мгновение стало для них фатальным.       — Вы все сдохните! — выплюнул Чонгук вместе с кровавой слюной.       Его меч описал широкую дугу. Первый самурай, оказавшийся на пути, даже не успел поднять щит, клинок Чонгука прошел сквозь его грудную клетку, разрубая ребра и позвоночник. Тело бедняги буквально разорвало надвое. Вторым движением король снес голову офицеру, который пытался выкрикнуть приказ. Голова в шлеме отлетела к стене, ударившись о камень с глухим стуком, а безголовое тело еще пару секунд продолжало стоять, заливая землю густым багрянцем.       Сзади в образовавшуюся брешь уже хлынули воины. Они врывались в пролом, как вода в прорванную плотину, топча обломки забора и тех японцев, которых придавило при падении.       Намджун ворвался следом, его лицо было серо-зеленым от пыли и копоти, но глаза горели первобытным азартом. Он спрыгнул с коня прямо в гущу врагов, вонзая короткий меч в горло одному, и ломая шею другому ударом окованного медью щита.       — Очистить площадь! — командовал он, перекрывая стоны раненых. — Квартал за кварталом! Не оставлять никого в живых!       Битва переместилась в узкие улочки. Здесь всё стало еще грязнее и страшнее. Никаких строев, никакой стратегии — только челюсть в челюсть, нож в живот. В воздухе стоял такой густой запах мяса, что некоторых молодых солдат рвало прямо в шлемы. Под ногами хлюпало и это была уже не болотная жижа, а теплая, липкая смесь крови и нечистот.       Чонгук видел перед собой только одну цель, высокую пагоду в центре города, где, как он знал, укрепились остатки гвардии Тэхёна.       — Гори всё огнем… — прорычал Чонгук. — Факелы сюда! Если они хотят сражаться, мы сожжем их…       Солдаты начали поджигать стрелы и швырять их в бумажные окна и соломенные крыши. Сухое дерево вспыхивало за секунды. Эдо, который Тэхён называл своей жемчужиной, начал превращаться в гигантский костер. Крики гражданских смешались с боевым кличем, создавая симфонию безумия, от которой кровь стыла в жилах.       Король ехал вперед по горящей улице, его плащ дымился, а лезвие меча было настолько горячим от постоянных ударов, что кровь на нем мгновенно засыхала, превращаясь в черную корку.       — Тэхён… — прошептал он, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в его самом громком крике. — Я иду за тобой.

***

      Пока на улицах Эдо разверзалась преисподняя, а Чонгук в ярости кромсал плоть и дерево, от восточного причала, скрытого в тени скалистых утесов и густого дыма, бесшумно отчаливали суда. Двадцать кораблей, не те неповоротливые плавучие крепости, что догорали в главной гавани, а легкие суда, обшитые темным лаком. Они скользили по воде, словно призраки.       На корме самого крупного судна, чьи паруса были черными, как само ночное небо, стоял Тэхён.       На нем было тяжелое кимоно из многослойного шелка цвета запекшейся крови, расшитое золотыми нитями, которые складывались в извивающихся драконов. Ветер с берега, приносящий запах гари, трепал его длинные волосы, но император стоял неподвижно, словно статуя.       В тонких пальцах он держал длинную серебряную кисэру. Маленький огонек в чашечке тлел, как далекая звезда. Тэхён медленно затянулся, и сладковатый, дурманящий дым табака смешался с едким воздухом пожарища. Он выпустил изо рта тонкую сизую струйку и прищурился.       С этого расстояния Эдо казался огромным костром. Золотые крыши пагод, которыми он так гордился, теперь плавились, стекая вниз огненными слезами. Вспышки взрывов пороховых складов на мгновение выхватывали из темноты силуэты разрушенных кварталов.       Тэхён смотрел на это зрелище ничего не чувствуя.       В нём не было ни капли злости. Ни сожаления о тысячах подданных, заживо сгорающих в своих домах, ни обиды за разрушенную столицу. Для него этот пожар был лишь шагом. Старым холстом, который нужно было сжечь, чтобы освободить место для новой, куда более грандиозной картины.       — Красиво, не правда ли? — не оборачиваясь, тихо произнес он. Его голос был ровным, почти ласковым.       Стоящий позади советник, бледный как полотно, лишь судорожно сглотнул, не в силах вымолвить ни слова.       Тэхён снова поднес трубку к губам.       — Эдо всего лишь колыбель, — прошептал он, глядя на то, как рушится одна из центральных башен города, выбрасывая в небо сноп искр. — Ребенок всегда вырастает и покидает колыбель. Пусть Чонгук празднует свою победу. Пусть купается в пепле и крови моих улиц. Он думает, что взял мой город, а на самом деле он просто зашел в клетку, которую я сам для него открыл.       Он постучал трубкой по резному борту, выбивая остатки пепла прямо в воду.       — Когда я вернусь, я отстрою этот город из мрамора и золота. Но он будет стоять уже не на островах. Эдо будет везде. От границ Поднебесной до самых дальних берегов Чосона. Я стану не просто императором Японии… а буду править всей Азией. И эта жертва, лишь малая цена за то, что ждет нас впереди.       Он повернулся спиной к горящему городу, лицом к открытому океану. Там, за горизонтом, лежал Чосон, лишенный своего короля. Там его ждала лилия, которую он собирался сорвать, даже если для этого придется утопить весь полуостров в крови.       — Полный ход, — скомандовал Тэхён, и в его глазах отразился багровый отблеск пожара, делая их абсолютно демоническими. — К закату мы должны быть далеко в море.       Черные паруса наполнились ветром, и флагман, тяжелокренясь на левый борт, начал резать густую, как деготь, воду. Тэхён не оборачивался. Он чувствовал спиной жар своего гибнущего города, и этот жар проникал сквозь слои шелка, согревая его холодную кожу. Для любого другого правителя это было бы концом — крахом династии, позором, смыть который можно только вспоров себе живот. Но для Тэхёна это было лишь грандиозным предисловием.       Он снова затянулся из кисэру. Маленький комочек табака вспыхнул ярко-алым, на мгновение осветив его лицо, пугающе симметричное, лишенное даже тени человеческого страдания. Дым, который он выдохнул, не спешил рассеиваться, он завис над палубой вуалью.       — Видишь ли, Акаши, — произнес он, обращаясь к советнику, который все еще стоял за его спиной, боясь даже вздохнуть, — Старый мир — это тухлая плоть. Он смердит традициями, он скован правилами приличия, он ограничен границами, давно ставшие прахом. Чтобы вырастить что-то действительно вечное, почву нужно удобрить. А лучшим удобрением во все времена были зола и кровь.       Он медленно пошел вдоль борта, и каждый его шаг сопровождался сухим шелестом одежды.       — Люди назовут меня безумцем, потому что я позволил Эдо пасть. Но разве строитель не сносит старую, покосившуюся лачугу, прежде чем заложить фундамент дворца? Эдо был прекрасен, но он был тюрьмой. Он замыкал меня на этих островах, заставлял играть в игры с сёгунами и мелкими князьями. Сегодня Чонгук сделал мне величайшее одолжение. Он думает, что разрушил мой дом, но на самом деле он разрушил мои цепи.       Тэхён остановился у резной мачты и посмотрел вверх, туда, где черные полотна парусов закрывали собой звезды.       — Мир, который мы знали, кончился в тот момент, когда первое ядро ударило в причал. Тот мир был слаб. В нем правили короли, которые заботились о сытости своих крестьян. В нем правили императоры, которые дрожали перед гневом Поднебесной. Мой новый мир будет другим. В нем не будет корейцев, японцев или китайцев. Будет только одна империя, границы которой определит лишь горизонт.       Он повернул голову, и в его глазах, сверкнуло нечто такое, что заставило советника отступить на шаг. Это не была простая жажда власти. Это была одержимость человека, решившего переписать законы бытия.       — Чтобы нарисовать новую картину, холст должен быть девственно чист. Чонгук сейчас старательно вытирает этот холст для меня. Он проливает кровь своих лучших воинов в узких улочках города. Он думает, что охотник, ворвавшийся в логово зверя. Но он лишь муравей, который тащит сухую соломинку в муравейник, не замечая, что над ним уже занесен кованый сапог.       Тэхён коснулся пальцами серебряного мундштука трубки.       — Все великое рождается в муках. Посмотри на этот огонь. Он пожирает бумажные стены и бамбуковые перекрытия. Он стирает память о прошлом. Завтра, когда солнце взойдет над руинами, Чонгук поймет, что он захватил кладбище. А я в это время буду уже далеко.       Склонившись над бортом, Тэхён вдруг рассмеялся. Это был не шумный, заливистый смех, а сухой, хриплый звук, словно кто-то рвал ткань.       — Интересно, — произнес он, наклонив голову, — Будет ли Чонгуку смешно, когда он поймет? Наверное, нет. Скорее, он почувствует холодок, пробежавший по спине, когда осознает, что его так называемая победа — лишь начало его конца.       Он выдохнул воздух через рот, и в его глазах мелькнул огонёк.       — А страшно ему станет, Акаши, когда он поймёт, что я у него дома.       Тэхён снова издал этот жуткий, приглушённый звук, безумный смешок. Он он смеялся над самой иронией судьбы, которую сам же и сплёл.       Акаши посмотрел на своего господина, и в его взгляде застыл неподдельный, первобытный ужас. Он видел перед собой не человека и даже не императора. В свете догорающего Эдо, на фоне чёрных, вздымающихся к небу парусов, Тэхён казался хаосом. Советник хотел что-то сказать, напомнить о чести, о павших солдатах, о храмах, которые сейчас превращались в угли, но язык прирос к нёбу. Одно неверное слово и он отправится за борт, в холодную бездну, где его кости станут лишь частью того удобрения, о котором грезил император.       Тэхён же, не дождавшись ответа, медленно провел кончиками пальцев по своим губам. Его кожа была бледной, почти прозрачной, и это движение выглядело пугающе, словно он уже чувствовал на вкус грядущее торжество.       — Это будет великолепная картина, Акаши. Самая грандиозная из всех, что когда-либо видел этот ничтожный мир, — прошептал он, и его голос зазвучал почти мечтательно. — Отчаяние короля Чосона… Ох, это будет сладко. Очень сладко.       Он прикрыл глаза, смакуя это слово, как самый дорогой сорт вина.       — Представь его лицо, — продолжал Тэхён, — Когда он будет стоять в моем тронном зале, по колено в крови моих подданных, гордый своей победой. Его грудь будет раздуваться от триумфа, он будет ждать, что я выйду к нему с покаянием. А вместо этого он найдет только тишину. И тогда, в этой тишине, до него начнет доходить. Сначала как легкий сквозняк, а потом как шторм. Осознание того, что пока он рубил моих людей, я как змея уже пробрался в его спальню.       Император снова затянулся, но на этот раз не выдохнул дым сразу, удерживая его внутри.       — Его лилия… Мой маленький, нежный Чимин. Когда Чонгук поймет, что его сокровище теперь в моих руках, его сила превратится в труху. Его ярость станет его проклятием. Он будет рвать землю ногтями, он будет выть так, что небеса содрогнутся, но океан между нами не станет меньше. Я хочу видеть, как его душа ломается, Акаши. Хочу видеть, как свет в его глазах гаснет, уступая место бесконечной пустоте. Это и есть истинное искусство — разрушить не стены, а само желание жить.       Тэхён резко выдохнул дым в сторону.       — Все думают, что война это захват земель. Глупцы. Истинная война — это захват душ. Я отдал ему Эдо. Взамен я заберу его сердце.

***

      Чимин проснулся от резкого стука в дверь, не тихого, вежливого, каким обычно будили слуги, а отрывистого, почти яростного. Он резко сел на постели, комната была погружена в предрассветную тьму, лишь тонкая полоска лунного света пробивалась сквозь бумажные ширмы. Живот, уже заметно округлившийся, потянуло привычной тяжестью, и Чимин инстинктивно положил на него ладонь.       Дверь распахнулась без разрешения. На пороге стоял Юнги, который был всегда такой спокойный и собранный, но теперь выглядел так, будто только что пробежал несколько километров без остановки. Его лицо было бледным, а в руках он держал тяжёлый плащ.       — Быстрее одевайся, — выдохнул Юнги. — Сейчас же.       Чимин моргнул, ещё не до конца проснувшись.       — Юнги-хён… что… — он потянулся за лампой, но пальцы дрожали, и масло плеснуло на циновку. — Что случилось? Почему ты…       — На нас напали, — отрезал Юнги, уже подходя к кровати. Он не стал ждать, пока Чимин встанет сам, просто схватил его за плечи и помог подняться. — Японцы. Они прорвались через внешние ворота. Стража держит восточное крыло, но это ненадолго.       Слова ударили, как пощёчина. Чимин замер.       — Нападали?.. — повторил он тихо, почти шёпотом, словно не веря собственным ушам. Голос сорвался. — Как… как это возможно? Мы же… Чонгук в Киото, он…       Дрожь охватила всё тело. Сначала затряслись кончики пальцев, а через секунду Чимина начало колотить так, что зубы застучали. Ужас, сковал горло. Он посмотрел на свой живот, и осознание того, насколько они сейчас беззащитны — он и этот еще не рожденный ребенок — прошило его насквозь.       — Что с Его Величеством… — выдохнул он, и голос предательски дрогнул. — Что с Чонгуком?       Юнги не ответил. Он лишь сильнее сжал пальцы на тяжелой ткани плаща, и эта тишина, холодная и плотная, как надгробная плита, придавила Чимина к постели. Его молчание было страшнее любого крика.       — Юнги-хён, ответь мне! — Чимин сорвался на крик, переходящий в хрип. Он вцепился в руки Юнги, пытаясь вытрясти из него хоть слово. — Где он?! Почему они здесь, если он должен был… если он обещал…       — Одевайся, — голос Юнги был сухим. Он грубо встряхнул Чимина, пытаясь привести его в чувство. — У нас нет времени на вопросы. Каждая секунда — это чья-то жизнь.       Но Чимина уже захлестнула волна неконтролируемого безумия. В его голове, словно вспышки молний, рисовались картины одна страшнее другой: Чонгук, истекающий кровью на чужой земле; Чонгук, чьё тело поглощает море; Чонгук, которого больше нет в этом мире. Если японцы здесь, в сердце Чосона, значит, армии короля больше не существует. Значит, защищать больше некому.       — Нет! — Чимин с яростью оттолкнул руки Юнги, едва не упав назад. Его лицо исказилось в болезненной гримасе, волосы разметались по плечам. — Я никуда не пойду! Слышишь? Я буду ждать его здесь! Он не мог… он не мог меня оставить! Ты лжешь!       — Чимин, прекрати! — Юнги снова потянулся к нему, но омега, захлебываясь в рыданиях, начал отбиваться, впадая в настоящую истерику. Он бил Юнги по рукам, по груди, его движения были хаотичными и в них было столько отчаяния…       — Уходи! Оставь меня! Если его нет, то и мне незачем… — голос Чимина оборвался на высокой ноте.       Юнги, чей предел выдержки был выжжен дотла за последние часы, резко подался вперед. Он перехватил запястья Чимина, сжимая их мертвой хваткой, и прижал его к себе, заставляя смотреть прямо в свои глаза, воспаленные от слёз, полные боли.       — Слушай меня! — прорычал Юнги ему в самое лицо, и Чимин вздрогнул от того, сколько ярости и страха было в голосе. — Я не знаю, что с Его Величеством! Слышишь? Я не знаю! Вести обрываются у побережья, там ад! Но я знаю одно: прямо сейчас за этими дверями умирают люди, чтобы ты мог сделать хотя бы один вдох!       Чимин замер, его губы задрожали, а из глаз хлынули слезы обжигая щеки.       — Мне плевать на Чосон, — Юнги почти кричал, и его голос дрожал от напряжения. — Мне плевать на трон и на этот проклятый дворец! Но ты… ты и этот ребенок — всё, что у нас есть от Его Величества. Я выведу тебя отсюда, даже если мне придется шагать по трупам каждого жителя этой столицы! Я отдам свою жизнь, я отдам свою душу дьяволу, но ты будешь жить! Ты спасёшься, а всё остальное… всё остальное потом…       Чимин затрясся в рыданиях, лишенных сил. Его сопротивление сломалось под весом этой правды. Юнги не сказал он жив. Он сказал я не знаю. И для Чимина это прозвучало как окончательный приговор.       — Его нет. Моего Чонгука больше нет, — эта мысль, словно раскаленный нож, провернулась в его сердце, оставляя лишь зияющую пустоту.       Он начал одеваться. Руки не слушались, пальцы путались в завязках нижних одежд, он то и дело вскрикивал, когда ткань цеплялась за кожу. Чимин плакал навзрыд, захлебываясь собственным горем, глотая соленые слезы вперемешку с холодным воздухом, который уже пропитался запахом гари. Он натягивал на себя тяжелые одежды, чувствуя, как живот отзывается резкой болью на каждый всхлип, на каждое движение.       — Тише, тише… — Юнги, видя, как омега буквально рассыпается в его руках, на мгновение смягчился. Он помог ему набросить плащ, застегивая пряжку под самым подбородком. — Нужно идти. Тайный ход в библиотеке еще чист.       Чимин не слышал его. Он смотрел в пустоту перед собой, и перед его глазами стояло лицо Чонгука — то, как он улыбался ему перед отплытием, как обещал вернуться.       — Чонгук-а… — едва слышно прошептал Чимин, и этот звук был полон такой невыносимой муки, что даже Юнги на мгновение зажмурился. — Прости меня… Прости…       Мир вокруг Чимина осыпался мелкой стеклянной крошкой. Сознание отказывалось принимать реальность, выстраивая вокруг него глухую стену из отрицания. Нет. Этого не могло случиться. Разве может солнце просто погаснуть?       Он обещал.       Чонгук никогда не лгал ему. Его обещания были крепче стали меча, надежнее крепостных стен Ханяна. И теперь, когда за окнами полыхало зарево, а воздух стал горьким от дыма, Чимин чувствовал, как внутри него разверзается бездна. Если Чонгука нет, то нет и мира. Нет неба, нет земли, нет смысла в следующем вдохе.       Юнги, несмотря на дрожь в собственных руках, действовал быстро и решительно. Он затянул последний узел на тяжелом дорожном плаще, буквально запеленав омегу в плотную ткань, которая должна была защитить его от ночного холода и, возможно, от клинка.       — Чимин, смотри на меня! — Юнги с силой схватил его за плечи, заставляя сфокусировать взгляд, который уже начал подергиваться пеленой. — Соберись! Слышишь? Возьми себя в руки, сейчас не время для траура!       — Зачем?.. — губы Чимина были белыми, как мел. Он посмотрел на Юнги с такой пугающей пустотой в глазах, что тот на секунду отшатнулся. — Зачем мне куда-то идти, хён? Зачем мне дышать, если он больше не назовет моего имени? Ты просишь меня спасаться… но от кого? — он слабо ударил себя кулаком в грудь. — Какой смысл… какой смысл в жизни без него?       Юнги встряхнул его так сильно, что голова Чимина мотнулась. В коридоре послышался звон стали и чей-то предсмертный крик, заставивший обоих вздрогнуть.       — Смысл в том, что он оставил после себя! — прорычал Юнги, понижая голос до яростного шепота. — Послушай меня внимательно, Чимин. Что бы ни случилось с Его Величеством, где бы он ни был, он всегда, слышишь, всегда хотел только одного: чтобы ты жил.       Чимин покачал головой, слезы крупными каплями падали на воротник плаща.       — Я не смогу…       — Ты можешь! — Юнги переместил ладонь с плеча Чимина на его живот, прижимая ее к округлившейся части тела. — Вот твой смысл. Вот его продолжение. Его кровь, его душа. Если ты сейчас сдашься, если позволишь им забрать тебя, ты умрёшь не один, погибнет с тобой и ребёнок.       Чимин замер. Ладонь Юнги казалась обжигающе горячей, и в этот момент ребенок внутри него слабо, едва ощутимо толкнулся, словно подтверждая слова.       — Ради него, Чимин, — голос Юнги дрогнул, в нем проступила непривычная мольба. — Если не ради себя и не ради короля… живи ради своего ребенка. Стань для него и щитом, и мечом. Это всё, что у нас осталось от того счастья, которое мы знали.       Чимин судорожно вдохнул, и этот вдох обжег легкие, словно он глотнул не воздуха, а жидкого свинца. Он медленно, прерывистыми движениями, вытер слезы с лица тыльной стороной ладони.       — Идем, — проговорил Юнги. Он не стал ждать, пока Чимин ответит, просто мертвой хваткой вцепился в его локоть и потянул к выходу. — Нам нужно выбраться из Кёнбоккуна сейчас же. Если японцы отрежут путь к северным воротам, мы окажемся в ловушке.       Они вышли из покоев, и тишина дворца, которая всегда казалась Чимину величественной, теперь стала зловещей. Она была пропитана запахом гари и тем металлическим ароматом, который невозможно спутать ни с чем другим, запахом свежепролитой крови. Коридоры, освещенные лишь багровыми отблесками пожара, казались бесконечными лабиринтами.       На повороте, Юнги резко затормозил, и Чимин едва не врезался в его спину.       — Не смотри, — коротко бросил Юнги, пытаясь заслонить его собой.       Но Чимин уже увидел.       Там, прямо на циновках, которые еще утром сверкали чистотой, лежали они. Ёнхи и Соён. Две молодые омеги, которые еще вчера хихикали, подбирая Чимину украшения для волос. Ёнхи, всегда такая жизнерадостная, лежала, раскинув руки, ее нежно-голубой ханбок пропитался темной кровью. Соён застыла рядом, уткнувшись лицом в подол подруги, словно пыталась найти у нее защиту.       Чуть поодаль, преграждая путь к выходу, лежала Минджу. Строгая бета, старшая фрейлина, которая знала тысячи правил этикета и всегда ворчала на Чимина за то, что он ходит босиком по террасе. Теперь она была мертва. Ее горло было перерезано, и ее остекленевшие глаза смотрели в потолок, отражая танцующие тени огня.       Чимин почувствовал, как к горлу подступила тошнота. Мир перед глазами качнулся, и он инстинктивно вскинул руку, с силой вдавливая ладонь в рот, впиваясь ногтями в собственную кожу. Он чувствовал, как внутри него зарождается крик: дикий, надрывный, способный разорвать грудную клетку. Крик ужаса, боли и осознания того, что всего кого он любит вновь умирают.       Он сжал челюсти так, что зубы заскрипели, подавляя вопль, который мог выдать их врагу. Его плечи мелко дрожали, а в животе снова возникла тянущая боль, напоминая о том, ради чего он должен продолжать переставлять ноги мимо этих тел.       — Не останавливайся, — прошептал Юнги, и в его голосе не было жалости, только сухая необходимость выжить. — Если мы останемся здесь, их смерть будет напрасной.       Чимин заставил себя отвести взгляд от мертвых лиц тех, кто был ему дорог. Он переступил через край окровавленной ткани, чувствуя себя так, словно он переходит через саму бездну, где на дне копошатся демоны, жаждущие его души. Но он не выдержал. Его голова сама собой повернулась назад, к неподвижным телам в смятых ханбоках.       — Простите… — сорвалось с его побелевших губ, почти неслышно. — Господи, простите меня…       Это была вина, горькая и удушливая, как дым, заполнивший легкие. Он уходил, оставляя их здесь, в холоде и бесчестии, в то время как они отдали свои жизни за саму возможность его побега.       — Не оборачивайся… — прошипел Юнги. — Если хочешь просить прощения, сделаешь это, когда мы будем за стенами.       Юнги выхватил из-за пояса короткий клинок. Его пальцы, сжали рукоять так, что побелели костяшки. Они двигались по Кёнбоккуну, как две тени, стараясь держаться неосвещенных углов, но дворц рушался на глазах: трещали балки, рушились перекрытия, и за каждым поворотом слышался топот тяжелых сапог.       Они почти достигли перехода к библиотеке, когда из-за резной ширмы, охваченной пламенем, выметнулась фигура. Японский воин, облаченный в легкий доспех, преградил им путь. В его руке блеснула катана, жадно ловя отблески пожара.       Чимин замер, его сердце пропустило удар. Ужас парализовал ноги, приковав его к месту.       — Назад! — выкрикнул Юнги, толкая Чимина за колонну.       Столкновение было молниеносным. Металл звякнул о металл с оглушительным скрежетом. Юнги был быстрее, злее, но он был истощен, а его противник — свеж и полон жажды крови. Самурай сделал резкий выпад, целясь в грудь беты, но Юнги ушел в сторону, полоснув врага ножом по незащищенному горлу.       Второй японец, скрытый до этого в густом дыму, возник справа.       — Хён, берегись! — закричал Чимин, забыв о предосторожности.       Юнги успел развернуться, но не успел полностью блокировать удар. Длинное лезвие катаны с противным влажным звуком рассекло его левое плечо, прорезав плотную ткань плаща и плоть. Юнги глухо рыкнул, захлебываясь болью, и, падая на одно колено, коротким, яростным движением вогнал свой нож под живот нападавшего.       Японец рухнул мешком, но и Юнги не спешил подниматься. На одежде быстро поползло темное, почти черное пятно.       — Юнги-хён! — Чимин бросился к нему, падая на колени рядом. Его руки задрожали еще сильнее, когда он увидел, как быстро кровь Юнги смешивается с копотью на полу.       — Уходи… — выдохнул Юнги, прижимая ладонь к раненому боку. Изо рта вырвался хрип. — Иди в библиотеку… третья полка… механизм за свитками…       — Нет! Я не оставлю тебя! — Чимин вцепился в его здоровое плечо, пытаясь поднять мужчину. — Ты обещал! Ты сказал, что выведешь меня! Ты не можешь… Чонгук убьет меня, если я оставлю тебя здесь…       Юнги поднял на него взгляд. Он схватил Чимина за ворот плаща, притягивая к себе, и его голос сорвался на хриплый шепот:       — Если ты не уйдешь сейчас, его ребенок умрет в этой луже крови вместе со мной. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы Тэхён нашел тебя здесь рядом с моим трупом?       Чимин затрясся всем телом, глядя на Юнги. Его губы дрожали, слёзы текли по щекам непрерывными ручьями, оставляя светлые дорожки на коже.       — Нет, — прошептал Чимин, и этот звук был почти беззвучным. — Нет… нет… нет…       Он вдруг рванулся вперёд, обхватить Юнги руками, прижаться к нему всем телом. Пальцы Чимина вцепились в окровавленный рукав Юнги так, что ткань затрещала.       — Мы уйдём вместе, — голос омеги сорвался на хрип. — Я не брошу тебя. Не брошу. Слышишь? Не брошу.       Юнги попытался отстраниться, но Чимин держался за него, как утопающий за обломок доски.       — Чимин, прекрати, — прорычал Юнги сквозь зубы. Кровь текла по руке, капала на пол тяжёлыми каплями. — Ты не понимаешь…       — Тогда мы умрём вместе, — перебил Чимин. — Я не оставлю тебя истекать кровью одному. Не оставлю. Ты… ты был рядом со мной всё это время. Ты защищал меня, когда Чонгук был далеко. Ты не бросил меня даже тогда, когда весь дворец шептался обо мне. А теперь ты хочешь, чтобы я бросил тебя? Нет. Никогда.       Он всхлипнул, от ярости на судьбу, на японцев, на самого себя за то, что оказался таким беспомощным.       — Поднимись, — Чимин потянул Юнги вверх, вкладывая в это движение всю свою силу. — Поднимайся, хён. Мы идём вместе. Ты обещал мне безопасность — теперь я обещаю тебе то же самое.       Юнги смотрел на него снизу вверх, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. Он хотел возразить, открыть рот, сказать что-то резкое, привычное, вроде не глупи или не время для геройства, но слова застряли в горле. Потому что Чимин сейчас не выглядел сломленным. Он выглядел человеком, который уже потерял всё и поэтому больше ничего не боится.       Юнги сжал зубы, подавил стон боли и, опираясь на плечо Чимина, медленно поднялся. Его левая рука висела плетью, кровь стекала по пальцам, капала на пол, но он всё же встал. Они стояли друг напротив друга. Один раненый, другой беременный, оба в крови и копоти.       — Ты невыносим, — выдохнул Юнги. — Ладно… вместе. Но если ты упадёшь, я тебя понесу. Даже если придётся тащить на спине до самого моря.       Чимин коротко, надрывно всхлипнул и кивнул.       — Договорились.       Они двинулись дальше, медленно, неровно, поддерживая друг друга. Юнги шёл, прижимая ладонь к ране, Чимин одной рукой обнимая его за талию, другой инстинктивно прикрывая живот.       Коридор закончился узкой лестницей вниз, ведущей в старую библиотеку. Там, за третьей полкой, действительно был механизм, потайной ход, о котором знали только несколько человек во дворце. Юнги, стиснув зубы, потянул за нужный свиток. Раздался тихий щелчок, и часть стены отъехала в сторону, открывая тёмный, сырой проход.       — Иди первым, — сказал Юнги, пропуская Чимина вперёд.       — Нет, — Чимин покачал головой. — Ты первым. Я буду прикрывать спину.       Юнги хотел возразить, но увидел в глазах омеги такую же непреклонность, какую видел когда-то в глазах Чонгука. И молча кивнул.       Они вошли в проход. Стена за ними закрылась с тяжёлым стуком, отрезая их от криков, пожара и смерти, которая уже пожирала Кёнбоккун.       Впереди была темнота. И неизвестность.       Холод сразу облепил кожу, как мокрое полотенце. Пол под ногами был неровным, выложенным старым камнем, скользким от сырости. Воздух пах землёй, плесенью и чем-то металлическим. Шаги отдавались глухо, эхом, которое быстро тонуло в узком коридоре. Чимин чувствовал, как сердце стучит где-то в горле, каждый удар отдаётся в висках. Он крепче сжал здоровую руку Юнги, переплетая пальцы так сильно, будто боялся, что тот исчезнет, если отпустить хоть на миг.       Его ладонь была горячей и влажной от пота и крови. Пальцы Юнги ответили слабым пожатием. Это прикосновение стало единственным якорем в кромешной тьме.       Чимин шёл, прижимаясь плечом к Юнги, поддерживая его вес. Каждый шаг давался с трудом: живот тянул вниз, ноги подкашивались от страха, но он не останавливался. Страшно было за всех. За Юнги, который истекал кровью и всё равно шёл. За слуг, чьи тела они оставили позади. За Чонгука, о котором он не знал ничего. За ребёнка внутри, который толкался всё чаще, словно чувствуя ужас и отвечая на него крохотными движениями.       — Куда мы идём? — прошептал Чимин. — Юнги-хён… скажи мне хоть что-нибудь.       Юнги дышал тяжело, прерывисто. Он остановился на миг, прислонившись к холодной стене, чтобы собраться с силами. Чимин тут же прижался ближе, поддерживая его всем телом.       — Несколько ночей назад… — начал Юнги, и голос его был хриплым, надтреснутым, — …пришло письмо от Намджуна. Он писал перед тем, как он и Его Величество ушли в Киото. Там было… обещание.       Чимин замер. Пальцы, переплетённые с пальцами Юнги, сжались ещё сильнее.       — Какое обещание? — спросил он тихо.       Юнги закусит губу так сильно, что на ней проступила свежая капля крови. Он отвернулся, хотя в темноте Чимин всё равно не видел его лица.       — Если Чонгук… — Юнги запнулся, сглотнул, продолжил тише, — …если Его Величество будет не способен защитить тебя это должен сделать Намджун. Он просил меня помочь. Сказал, что если что-то пойдёт не так… я должен вывести тебя из дворца любой ценой.       Чимин молчал.       — Мы выйдем из этого хода практически на границе города, — продолжил Юнги, стараясь говорить ровно, хотя каждый вдох давался ему с хрипом. — Это старые потайные ходы. Их строили ещё при первых королях, на случай осады. Они выводят за северные стены, в рощу. Там нас будут ждать люди императора Поднебесной.       Чимин резко втянул воздух.       — В Поднебесную… — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Ты хочешь сказать… меня отправляют в Поднебесную?       Юнги кивнул, его движение было едва заметным в темноте.       — Туда, где тебе помогут. Где ты будешь в безопасности. Сюань-дэ дал слово. Намджун ему доверяет. Там тебя спрячут. Там тебя… защитят. Пока всё не кончится.       Чимин почувствовал, как земля уходит из-под ног. Поднебесная. Страна, в которой весь этот ужас и начался, место где он увидел Тэхёна спустя несколько месяцев. И теперь его хотят отправить туда, где он будет прятаться, пока Чонгук… если Чонгук…       — Нет, — выдохнул он. — Я не поеду в Поднебесную. Я не могу… Я должен ждать его здесь. Он обещал вернуться. Он всегда возвращался.       Юнги повернулся к нему, медленно, с трудом. В темноте Чимин скорее почувствовал, чем увидел, как бета смотрит на него.       — Чимин… — голос Юнги был очень тихим, почти умоляющим. — Если Его Величество жив… он найдёт тебя там. А если… — он не договорил, но тишина сказала всё. — Если его нет… ты должен жить. Ради ребёнка. Ты не можешь просто умереть здесь, потому что тебе страшно. Я хочу верить как ты, что Чонгук жив, так дай ему эту возможность вернуться, найти тебя и осознать, что хоть что-то… хоть кого-то он смог спасти.       Чимин закрыл глаза.       — Я боюсь, хён, — прошептал он. — Боюсь, что если я уеду… если я оставлю это место… я никогда его больше не увижу. Что он придёт сюда, а меня не будет. И он подумает, что я… что я бросил его.       Юнги молчал долго. Потом медленно, превозмогая боль, поднял здоровую руку и коснулся щеки Чимина. Пальцы были холодными, липкими от крови.       — Он не подумает, — сказал Юнги. — Он найдёт тебя. А пока… пока ты должен быть там, где он сможет тебя найти живым.       Чимин всхлипнул, прижался лбом к плечу Юнги. Они стояли так несколько мгновений, два израненных человека в темноте подземного хода, цепляющиеся друг за друга, как за последнюю надежду.       Тишина подземелья давила на барабанные перепонки, прерываемая лишь свистящим дыханием беты и далеким, едва различимым гулом рушащегося дворца над их головами.       — Идем, — первым отстранился Юнги. — Нам нельзя останавливаться.       Они двинулись дальше. Время в туннеле превратилось в бесконечную пытку. Чимин не знал, сколько часов они шли, час или вечность. Своды становились всё ниже, сырость пробирала до костей, а рука Юнги в ладони Чимина становилась всё холоднее и тяжелее. Бета спотыкался, его шаги становились шаркающими, он всё сильнее наваливался на плечо омеги, но не позволял себе упасть. Чимин же, вопреки тянущей боли в животе и жуткой усталости, словно обрел второе дыхание. Он вел их, шепча под нос несвязные слова, лишь бы не провалиться в беспамятство.       Наконец, впереди забрезжил слабый, сероватый свет. Туннель закончился крутой вертикальной лестницей, ведущей к массивному деревянному люку, скрытому в корнях старого дуба.       Выбирались они мучительно. Чимин лез первым, помогая Юнги подтягиваться, чувствуя, как его собственные пальцы немеют от напряжения. Когда люк, наконец, поддался, в лицо ударил резкий, холодный воздух, пахнущий хвоей и солью.       Они вышли на рассвете. Небо над лесом было кроваво-красным, словно отражая пожар Ханяна, который остался далеко позади.       — К морю… — прохрипел Юнги, его лицо в свете зари казалось мертвенно-серым. — Через рощу… там причал…       Они побрели по лесной тропе. Под ногами хрустел иней, смешанный с опавшей листвой. До моря оставалось совсем немного, сквозь деревья уже виднелась стальная гладь воды и паруса поднебесных джонок, ждавших их.       Чимин шёл, почти не чувствуя ног. Каждый шаг отдавался в груди тупой болью, словно кто-то бил по рёбрам молотом. Юнги тяжело опирался на его плечо, дыхание беты было хриплым, прерывистым, каждый выдох сопровождался тихим стоном, который он пытался подавить. Кровь всё ещё сочилась сквозь повязку, которую Чимин наспех сделал из своего нижнего ханбока. Тёмные пятна расползались по ткани, как чёрные цветы.       Вдруг далёкий, но отчётливый стук копыт. Чимин замер. Юнги тоже остановился, его тело напряглось, как натянутая струна.       Стук приближался, быстрый, уверенный. А потом сквозь утренний лес прорезались голоса. Резкие, отрывистые команды, перемежающиеся смехом и ругательствами. Чимин узнал этот язык мгновенно, он резал слух, как нож по старой ране.       — Что?.. — выдохнул он, голос дрожал, почти срывался. — Юнги-хён…       Юнги медленно повернул голову. Он оттолкнулся от Чимина резко, почти грубо, и встал между омегой и звуком копыт. Правая рука, всё ещё сжимающая клинок, поднялась. Левая висела плетью, кровь капала на мох.       — Беги, — сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в душу.       Чимин покачал головой. Слёзы снова хлынули.       — Нет. Юнги… нет…       — Беги! — рявкнул Юнги, и в этот раз в его голосе была настоящая ярость. Он развернулся к Чимину спиной, перехватил нож поудобнее, несмотря на то, что пальцы скользили от крови. — Беги к морю. К джонкам. Они ждут тебя. Беги, Чимин!       — Я не оставлю тебя! — закричал Чимин, голос сорвался на визг. — Ты ранен! Ты истекаешь кровью! Они убьют тебя!       Юнги не обернулся. Только плечи чуть дрогнули.       — Выживи, Чимин, — сказал он, и в этих словах не было отчаяния только принятие. — Живи. Будь свободен.       Копыта уже грохотали совсем близко. Чимин увидел их сквозь деревья — четверо японских солдат, в чёрных доспехах, с обнажёнными катанами. Лица закрыты масками, глаза блестят от предвкушения. Они заметили беглецов.       Чимин задрожал всем телом. Он смотрел на спину Юнги, широкую, но уже сгорбленную и внутри него что-то окончательно разорвалось.       — Юнги-хён… — всхлипнул он. — Пожалуйста…       — Беги! — заорал Юнги, и в этот раз крик был полон боли. Он шагнул вперёд, загораживая тропу собой. — Беги, Чимин! За ребёнка! За него! Беги!       Чимин закричал.       Это был не просто крик это был вопль, рвущий горло, выворачивающий душу наизнанку. Он кричал так, будто умирал сам. Слёзы лились рекой, слюна текла по подбородку, он задыхался, но не мог остановиться.       — ЮНГИ-ХЁН! НЕТ! НЕТ! НЕТ!       Он сделал шаг назад, потом ещё один, потом развернулся и побежал.       Ноги не слушались, подкашивались, он падал, вставал, бежал снова. Плащ цеплялся за ветки, рвался, но Чимин не замечал. Он бежал, крича, задыхаясь, захлёбываясь собственными рыданиями. Кричал имя Юнги, кричал имя Чонгука, кричал просто от боли, от понимания, что сейчас, в эту секунду, человек, который стал ему почти братом, умрёт ради него.       Воздух превратился в раскалённое стекло, которое Чимин с каждым вдохом заталкивал себе в лёгкие. Горло саднило, голос сорвался, превратившись в надрывный, нечеловеческий хрип. Каждый шаг был предательством. Ему казалось, что с каждым метром, отделяющим его от Юнги, он вырывает из собственной груди сердце.       — Юнги-хён! — вырвалось вместе с судорожным всхлипом, но звук утонул в гулком топоте копыт позади.       Сзади раздался первый звон стали. Чимин зажмурился на бегу, и перед глазами вспыхнула картина: Юнги, бледный, истекающий кровью, но непоколебимый, стоящий один против четверых. Один нож против четырёх катан. Один израненный бета против самой смерти.       Чимин снова упал, распоров ладони об острые камни и ледяную корку инея. Он не чувствовал боли в руках.       — Прости… господи, Юнги, прости меня! — выл он, вгрызаясь пальцами в сырую землю, чтобы заставить себя подняться. — Я не могу… я не должен тебя оставлять!       Но в голове, как набат, стучало последнее слово беты: Беги. Это был долг, который Юнги купил ценой своей жизни. Если Чимин сейчас остановится, если обернётся, если позволит поймать себя, всё, что сделал Юнги, все тела фрейлин в коридоре, вся кровь Чонгука, пролитая на далёких берегах, всё станет напрасным.       Он поднялся, шатаясь, чувствуя, как живот тянет невыносимой, колющей тяжестью. Ханбок промок от пота и росы, лип к телу, сковывал движения. Чимин бежал сквозь колючий кустарник, который полосовал его лицо и руки, но он видел перед собой только одно, серую полоску моря, проглядывающую сквозь стволы сосен.       Сзади послышался короткий, захлебнувшийся крик. Чимин не знал, чей это был голос. Был ли это один из врагов, или…       Он зажал уши руками на бегу, чтобы не слышать. Он не хотел знать. Он не мог допустить этой мысли. В его сознании Юнги всё ещё стоял там, заслоняя его спиной. Юнги не мог умереть. Юнги был его стеной, его холодным, ворчливым, но бесконечно преданным другом.       — Пожалуйста… — шептал он, захлебываясь слезами, которые застилали зрение. — Пожалуйста, кто-нибудь, спасите его…       Лес расступился внезапно. Под ногами захрустел песок, перемешанный с мелкой галькой. Холодный морской ветер ударил в лицо, выбивая остатки воздуха. Чимин выскочил на берег, его ноги разъехались на мокрых камнях, и он рухнул на колени у самой кромки воды.       В нескольких десятках метров от берега, в предрассветном тумане, покачивались три джонки.       Чимин обернулся к лесу, надеясь увидеть там знакомую фигуру. Надеясь, что сейчас из тени деревьев выйдет Юнги, вытирая нож о рукав, и скажет своим привычным, сухим тоном:       — Чего застыл? Иди на корабль.       Но из леса не вышел никто. Только тишина, прерываемая шумом прибоя, и далёкое, едва слышное ржание лошадей.       — Хён… — позвал Чимин, и этот звук был самым жалким и разбитым, что когда-либо слышала эта земля. — Юнги-хён…       Он прижал руки к животу, согнувшись пополам. Рыдания душили его, тело содрогалось в таких конвульсиях, что казалось, кости вот-вот сломаются.       С корабля спустили шлюпку. Гребцы быстро приближались к берегу. А Чимин всё смотрел на тёмную стену леса, из которой он только что выбежал, и чувствовал, как внутри него умирает последняя частица того Чимина, который умел улыбаться.       Он оставил там всё. Свой дом. Свою любовь. Свою семью.       Когда воины подхватили его под руки, чтобы затащить в шлюпку, он не сопротивлялся. Его глаза, когда-то сиявшие, как звёзды, теперь отражали лишь холодную, бездонную серость моря.       Лодка оттолкнулась от берега. Чимин смотрел на удаляющийся берег Чосона, на дым, поднимающийся над горизонтом там, где был Ханян, и внутри него, в этой пустоте, начало разгораться что-то новое. Не надежда. Не любовь.       Это была всепоглощающая ненависть к человеку, который заставил его пройти через этот ад.       Тэхён хотел разрушить его душу. Но он забыл, что на пепелище разрушенной души не остаётся ничего, кроме жажды возмездия.       Теперь Чимин был никем. Он потерял всё, что его связывало с прошлым: память о смехе, тепло объятий, нежность прикосновений. Осталась только зияющая пустота, заполненная ненавистью. Эта ненависть, словно ядовитая змея, обвила его сердце, сжимала его с каждым ударом, вытравливая последние остатки добра. Она разъедала его изнутри, превращая некогда светлого юношу в сосуд, наполненный лишь тьмой.       Но именно эта ненависть, жгучая и всепоглощающая, стала той спасительной нитью, что удержала его на грани окончательного распада. Она была тем катализатором, который заставил его жить, когда всё остальное утратило смысл.       Каждый новый вдох, каждый удар сердца был актом отмщения. Он дышал ненавистью, питался ею, и она вела его вперёд, сквозь туман скорби и отчаяния, к единственной цели, которая теперь имела значение.       Он не знал, сколько времени пройдет. Сколько дней будет тянуться как вечность. Но в душе уже зрел страшный, леденящий душу план. Кровь Юнги, пролитая за него, не будет забыта. И тот кто пролил её заплатит. И заплатит не только своей жизнью, но и всем, что ему дорого.