Испытание смертью: третий шаг
22 марта 2026 г., 14:33
Примечания:
Дорогие бублики, я желаю всем приятного чтения.
Должна признаться, что сейчас, когда звучат последние аккорды этой истории, я чувствую невероятную боль. Мне очень тяжело прощаться с этим миром и героями, которые стали для меня родными. Но, несмотря на всю горечь расставания, я стараюсь прописывать каждую сцену именно так, как задумала и хотела первоначально, ещё несколько лет назад. Я верю, что эта история должна пройти именно этот путь.
«Приходишь ли ты с неба или выходишь из бездны,
О Красота? Твой взгляд, божественный и ужасный,
Изливает беспорядочно и преступление, и блаженство…
Ты ступаешь по трупам, Красота, над которыми насмехаешься;
Ужас — не самое последнее из твоих украшений,
И Убийство среди твоих самых дорогих безделушек
Любовно пляшет на твоем гордом животе».
***
Смерть любит тишину. Но та тишина, что воцарилась в Кёнбоккуне к утру, была особенной. Она была тяжелой, пропитанной запахом горелого дерева и запекшейся крови. Пожар, еще ночью ревевший, как раненый зверь, выдохся. Теперь над руинами великого дворца кружил лишь пепел. Он падал на обгоревшие балки, на разбитую черепицу и на застывшие лица мертвецов, укрывая их серым, невесомым саваном. Тэхён шел по центральному двору. Подошвы его сапог хрустели по слою золы, оставляя четкие следы. Его длинный темный плащ, расшитый золотыми нитями, казался пятном среди этой пустоши. Он остановился у входа в главный павильон. От величественных ворот остались лишь обугленные остовы, похожие на ребра скелета. Тэхён поднял руку, ловя ладонью падающие хлопья пепла. — Посмотри на это, — негромко произнес он, обращаясь к пустоте. — Как быстро гордость превращается в пыль. Стоит лишь добавить немного огня. Он вошел внутрь. Сводчатые потолки, когда-то расписанные лазурью и золотом, теперь скалились чернотой. Тэхён шел мимо тел гвардейцев, застывших в своих последних позах, мимо разбитых ваз, чьи осколки сверкали под бледным утренним солнцем. На повороте он замедлил шаг. Там, прямо на его пути, лежали они. Тэхён остановился над телом старшей фрейлины. Он склонил голову набок, разглядывая кровавый росчерк на её горле. — Слишком грубый мазок, — прошептал он, едва заметно поморщившись. — В смерти должна быть эстетика. Он перешагнул через край окровавленного ханбока, не задев его, и толкнул дверь в покои Чимина. Дверь жалобно скрипнула. Внутри было пусто. Ветер из разбитого окна лениво перелистывал страницы брошенной на полу книги. Запах лилий, который Тэхён так отчетливо помнил, исчез. Его вытеснил удушливый аромат гари. Тэхён подошел к кровати, на которой еще сохранились смятые шелковые простыни. Он провел по ним кончиками пальцев. Ткань была холодной. Совсем ляденой. — Ты убежал, — его губы тронула легкая, почти нежная улыбка. — Думая, что сможешь спастись. Тэхён не чувствовал гнева. Напротив, внутри него разливалось сладостное удовлетворение. Он ожидал этого. Было бы разочарованием, если бы его лилия, взращенная под крылом короля, сдалась без боя. Чимин не был похож на тех пустых и податливых омег, которых Тэхён привык видеть при дворах, тот был сделан из другого теста, в его жилах текла кровь, смешанная с гордостью и ядом. Достать его было труднее, чем любого другого. Но именно это и делало охоту искусством. — Прятки — детская забава, Чимин, — прошептал Тэхён в пустоту комнаты, поправляя перчатку на правой руке. — Но ты ведь знаешь, что я всегда нахожу то, что принадлежит мне. Чем дольше ты бежишь, тем сладостнее будет момент, когда твои колени коснутся пола передо мной. Тэхён прикрыл глаза, представляя, как будет ловить этот испуганный, но всё ещё непокорный взгляд. Он любил непослушных. В их сопротивлении была жизнь, которую так приятно было ломать, медленно, сантиметр за сантиметром, превращая их крики в покорность. Наказание для такой строптивой птицы должно было стать его венцом, его личным шедевром. За спиной импетора раздался лязг металла и тяжелые шаги, эхом отозвавшиеся в пустом коридоре. — Господин, — голос офицера был хриплым, пропитанным гарью и усталостью. — Поиски в лесу дали результаты. Тэхён медленно повернул голову. Его взгляд был пронзительный, заставил воинов невольно вжать головы в плечи. Они выглядели жалко в своих заляпанных сажей доспехах на фоне его величия. — Говори, — коротко бросил он. — Мы не смогли настигнуть шлюпки… они ушли слишком быстро. Но на берегу, в роще у северных скал, завязался бой. Офицер замялся, чувствуя, как воздух вокруг Тэхёна начинает вибрировать от напряжения. Один из солдат шагнул вперед, указывая на группу людей в коридоре, которые волокли кого-то за собой. — Мы схватили его, Ваше Величество. Того, кто преградил путь кавалерии. Тэхён чуть приподнял бровь, и в его глазах вспыхнул опасный, почти хищный огонек. — Неужели? В дверном проеме показались двое стражников, которые грубо бросили на обгоревший пол окровавленное, израненное тело. Мужчина глухо застонал, ударившись плечом о пол, но даже в таком состоянии попытался подняться, вскинув голову. Его лицо было бледным, залитым кровью из раны на лбу, но взгляд оставался острым и полным такой лютой ненависти. Тэхён медленно подошел к пленнику, глядя на него сверху вниз, словно на сломанную куклу. — Мин Юнги, — выдохнул он, и в этом шепоте послышалось истинное наслаждение. — Преданная тень короля Чона. Значит… это ты решил поиграть в героя и прикрыть его побег? Юнги сплюнул кровь прямо к носкам сапог Тэхёна и криво усмехнулся, хотя каждый вдох давался ему с трудом. — Ты опоздал, Ким… — прохрипел бета. — Его здесь нет. И ты никогда… никогда его не получишь. Тэхён улыбнулся, и эта улыбка не предвещала ничего, кроме долгой, изощренной боли. — О, ты так глубоко ошибаешься, Юнги, — Тэхён медленно опустился на корточки, не заботясь о том, что подол его роскошного плаща метет серую золу и пачкается в чужой крови. Он хотел быть на одном уровне с пленником, хотел заглянуть в самые потаенные уголки этой израненной, но все еще гордой души. — Куда тебе понять замысел мастера, бета? Ты, последний сын императора Поднебесной, великий принц, который отрекся от трона своего отца лишь ради того, чтобы стать цепным псом Чон Чонгука. Тэхён протянул руку и тонкими пальцами, затянутыми в черную кожу, грубо приподнял лицо Юнги за подбородок. Кожа беты была липкой от пота и запекшейся корки, но император не брезговал. — Какая ирония, не правда ли? — Тэхён чуть склонил голову, и его голос зазвучал почти сочувственно. — Предать собственную родину, поставить на кон честь своей династии ради сомнительной дружбы и верности человеку, который даже не смог защитить свой дом. Ты ведь ждешь его, Юнги? Ты чувствуешь, как его корабли режут волны, возвращаясь к этим берегам? Ты веришь, что Чонгук ворвется в эти руины, и вырвет тебя из моих рук? Тэхён коротко, сухо рассмеялся. Этот звук, эхом отразился от обгоревших стен. — Ты думаешь, он придет спасать вас. Но на самом деле он придет на похороны. Чонгук найдет здесь только пепел и запах смерти. И этот запах будет преследовать его до конца его недолгой жизни. Ты веришь в его силу, но ты забываешь, что даже самый сильный зверь впадает в безумие, когда понимает, что его логово разорено, а его сокровище… — Тэхён на мгновение замолчал, и его глаза потемнели, став похожими на два бездонных колодца. — А его сокровище теперь принадлежит другому. Юнги попытался что-то ответить, его губы зашевелились, выталкивая кровавые пузыри, но Тэхён лишь сильнее сжал его челюсть, заставляя замолчать. — Вы все — лишь тени, которые я заставляю танцевать на огне. И ты, принц-предатель, будешь смотреть этот танец из самой глубокой ямы, которую я для тебя уготовил. Тебе не суждено увидеть его победу, потому что её не будет. Будет только бесконечный рассвет над страной, которая больше не принадлежит Чонам. Он обернулся к офицерам, его лицо снова стало спокойным. — Уведите его. И следите, чтобы он не посмел сдохнуть раньше времени. Нам еще понадобится он, когда его венценосный друг ступит на эту землю. Я хочу, чтобы Чонгук слышал крики своих людей еще до того, как увидит мои знамена на своих стенах. Стражники подхватили обмякшее тело Юнги под руки и поволокли его прочь. Ноги беты безжизненно чертили полосы на пепле, а Тэхён стоял посреди разрушенных покоев Чимина, вдыхая воздух и чувствуя, как внутри него расцветает предвкушение. Третий шаг был сделан. Смерть действительно любила тишину, но Тэхён собирался заставить эту тишину кричать. Он подошел к разбитому окну и посмотрел на горизонт. Где-то там, за завесой тумана и соленых брызг, Чимин уплывал в неизвестность, а Чонгук возвращался в ад. И ни один из них еще не понимал, что они уже проиграли войну. — Лети, мой соловей, — прошептал Тэхён, касаясь губами холодного подоконника. — Чем дальше ты улетишь, тем сложнее и прекраснее будет твоё возвращение. Но ты вернешься. Потому что даже в Поднебесной нет места, где ты сможешь спрятаться от меня. Внизу, во дворе, раздался грохот обрушившейся балки, и новый вихрь пепла взметнулся к небу, скрывая солнце. Кёнбоккун умирал, и в этой агонии Тэхён видел начало своего правления.***
Эдо захлебнулся кровью на рассвете пятого дня. Город умирал долго и с упрямством, напоминая смертельно раненного зверя, который уже не может укусить, но скалится до последнего вздоха. Сначала затихла гавань, превратившись в кладбище обгоревших мачт, затем сдались внешние кольца застройки, рынки, склады. Квартал за кварталом, улица за улицей. Эдо выгорал с трех сторон, и черные столбы дыма подпирали небо, их было видно за добрых двадцать миль от побережья. Чонгук шел сквозь этот ад пешком. Тело превратилось в отлаженный механизм, работающий в полном отрыве от разума. Та часть его души, что еще умела чувствовать или сомневаться, давно забилась в самый темный угол и замолчала. Осталась только конечная цель: дворец. Ким. Улицы Эдо, раздражали его. Это не были прямые проспекты Ханяна. Здесь каждый угол дышал угрозой, каждая подворотня могла выплюнуть стрелу или смертника с коротким мечом. Японская гвардия не знала слова плен. Они дрались до последнего вздоха. Чонгук уважал эту преданность. И продолжал убивать. Золоченая резьба полыхала, огонь жадно слизывал лак с искусно вырезанных драконов. Два стражника у входа застыли в самоубийственных стойках, сжимая алебарды. По их глазам было видно: они пришли сюда умирать. Чонгук не стал разочаровывать их. Первый осел через три секунды. Второй оказался мастером, в другой жизни Чонгук, возможно, предложил бы ему место в своей армии или хотя бы спросил имя. Сейчас он просто сделал то, что требовал долг, перешагнул через дергающееся тело и плечом толкнул горящую створку. Ворота поддались с жалобным скрипом. Тронный зал императорского дворца был спроектирован так, чтобы человек чувствовал себя ничтожеством. Потолки терялись в сумраке на высоте четырех человеческих ростов, колонны из черного лака стояли, как безмолвные стражи, вдоль зеркального прохода из серого мрамора. Чонгук замер на середине зала. Его сапоги оставляли на чистом камне влажные следы. Кровь. За эти дни она пропитала всё: доспехи, поры кожи, сам воздух, которым он дышал. Трон ждал в конце пути. Монолит из черного обсидиана с высокой спинкой, усыпанной драконами. На нем, словно насмешка, лежала церемониальная мантия, глубокого синего цвета, расшитая золотыми нитями. Она была брошена так небрежно, будто хозяин просто вышел в соседнюю комнату и вот-вот вернется. Чонгук смотрел на нее, и секунды растягивались в вечность. Он слышал собственное хриплое дыхание с присвистом, слышал, как за его спиной тяжело переминаются с ноги на ногу люди, не решаясь нарушить тишину. Где-то снаружи еще трещало дерево. Тэхёна здесь не было. Чонгук закинул голову назад. Золотые драконы на колоннах взирали на него холодными рубиновыми глазами. В зале пахло гарью, застоявшимся ладаном из курительниц и чем-то еще, едва уловимым, приторно-сладким. Запах дорогих духов. Запах человека, который покинул это место совсем недавно. — ТЭХЁН! Крик сорвался с губ прежде, чем он успел осознать. Голос ударился о стены и вернулся многократным эхо, мечась под сводами, как пойманная птица. Это была накопленная за месяцы жажда расплаты, которой внезапно отказали в утолении. — ВЫХОДИ! Я ЗДЕСЬ! ТЭХЁН! Тишина. Только утробный треск огня в ответ. Чонгук рванулся вперед и со всей силы рубанул мечом по обсидиановому подлокотнику. Металл встретился с камнем со звоном, от которого заломило зубы. Искры брызнули в стороны, на черной поверхности осталась лишь жалкая царапина. Чонгук ударил снова. И снова. Бессмысленно, яростно. Он остановился, только когда легкие начало жечь. Меч в руке мелко дрожал от ощутимого бешенства. Кровь с рассеченной щеки мерно капала на мрамор. Кап…Кап…
Кап…
— Его здесь нет. Голос Намджуна был тихий, лишенный эмоций. Констатация факта, которая била больнее любого клинка. Чонгук медленно обернулся. Намджун стоял у одной из колонн, прислонившись к ней плечом. Его доспех был распорот, рана, полученная еще у ворот, сочилась кровью, но он не обращал на нее внимания. Его взгляд был прикован к кучке свитков, разбросанных у подножия. Карты, пометки, приказы. Брошенные в спешке. Или оставленные специально, чтобы их нашли. Намджун поднял один, быстро пробежал глазами по иероглифам. — Дворец эвакуировали три дня назад, — произнес он, не глядя на Чонгука. — Слуги, архивы, казна — всё вывезено. Та охрана, что легла у ворот… это смертники. Им приказали выиграть время. — И они его выиграли. — Да. Чонгук смотрел на мужчину, на свитки в его руках. — Три дня, — эхом отозвался он. — Три дня назад мы еще продирались сквозь город, — Намджун бросил свиток на пол. — Он знал, где мы. И как только стало ясно, что Эдо падет, он сбежал. — Куда? Это был рык раненого хищника. Намджун сделал шаг вперед, осторожно, как подходят к человеку, стоящему на краю пропасти. — Подумай сам, Чонгук. Зачем сдавать столицу? Зачем бросать символ своей власти, не исчерпав оборону до конца? Зачем уходить именно сейчас, когда мы на пороге? Чонгук молчал, но внутри него уже выстраивалась картина. Он чувствовал, куда ведут эти слова, и ненавидел каждый дюйм этого пути. — Защитить Эдо никогда не был его главной целью, — продолжал Намджун. — Мы шли за его головой… а он просто ждал, пока мы уведем армию и флот достаточно далеко от того, что действительно важно. — Кёнбоккун, — выдохнул Чонгук. — Он пошел в Чосон, — голос его стал абсолютно ровным. — Пока я здесь, в этой выжженной дыре. — Писем от Юнги нет уже неделю, — Намджун впервые позволил себе проявить слабость, его голос едва заметно дрогнул. — Я списывал это на блокаду портов, на шторма. Но если Тэхён вышел в море три дня назад с основным флотом… Он замолчал. Продолжать было излишне. Кёнбоккун. Почти пустой замок. Горстка стражи, которую Чонгук счел достаточной, ведь война была там, за морем. Советники, придворные… И Чимин. Чимин, который провожал его у ворот три месяца назад. Чимин и его взгляд, который Чонгук видел каждую ночь, стоило закрыть глаза. Тот образ, который он гнал от себя все это время, чтобы не стать уязвимым, не стать мягким. Что-то внутри Чонгука, та самая железная клетка, где он запирал свои чувства, дало трещину. Он резко развернулся и зашагал к выходу. Гвардейцы едва успевали расступаться. — Чонгук! — окликнул Намджун. — К кораблям, — бросил тот через плечо. — Всем. Немедленно. — У нас сотни раненых, потери, нам нужно закрепиться в городе… — К КОРАБЛЯМ, НАМДЖУН! — Чонгук остановился у самого порога и обернулся. — Прямо сейчас. Намджун смотрел на него мгновение, и понимал как же жестоко их провели вокруг пальца. В Эдо больше нельзя было оставаться. Ни минуты. Площадь перед дворцом напоминала преддверие чистилища. Солдаты сидели и лежали прямо на окровавленной мостовой. Кто-то бинтовал товарища, кто-то просто безучастно смотрел в серое небо, затянутое дымом. Дым над Эдо стоял стеной. Ветер гнал пепел, и серые хлопья оседали на плечи, на рукояти мечей, на лица. Пахло гарью и сладковатой вонью горящего лака. Чонгук шел сквозь толпу, и люди начали подниматься. Они чувствовали перемену. В его походке, в том, как он сжимал кулаки, в том, что триумф во взятом дворце продлился меньше десяти минут. Солдаты переглядывались, подхватывали оружие. Тревога передавалась по цепям войск, как электрический разряд. — К кораблям, — распорядился Чонгук, проходя мимо офицеров. — Поднять всех, кто на ногах. — Ваше Величество, у нас более трехсот тяжелых, — один из командиров преградил путь. — Многие не выдержат перевозки. Нам нужно время… — Тяжелых оставить здесь под усиленной охраной, — отрезал Чонгук, не сбавляя темпа. — Выделите людей для ухода. Остальные на борт. — Флот разбит, — подал голос другой. — Нам нужно хотя бы два дня на ремонт, чтобы выйти в открытое море. — Один день, — Чонгук остановился и посмотрел офицеру в глаза. — Даю вам один день. На рассвете мы уходим. Офицер осекся. Возражать королю в таком состоянии было равносильно самоубийству. Чонгук не мог объяснить им, что за пожар полыхает у него в груди. Он никогда не умел правильно пересказывать свои чувства в слова. Для солдат он был монархом, который почему-то бежит из покоренной столицы, словно проигравший. Он и сам осознал это лишь сейчас. Тэхён переиграл его. Тэхён с самого начала вел иную партию. Он скормил Чонгуку то, что тот так жаждал: победы, земли, триумф. Он шел прочь от площади, мимо дымящихся остовов домов, не разбирая дороги. Его гвардейцы хотели последовать за ним, но один взгляд Намджуна остановил их. Королю не нужны были соратники. Чонгук вышел к обрыву, где когда-то располагались сады императора. Сейчас здесь не было ни цветов, ни зелени — только опаленная земля и несколько обугленных вишен, похожих на скрюченные пальцы мертвецов. Внизу, у подножия скал, ревело море. То самое море, которое три дня назад пропустило корабли Ким Тэхёна обратно к берегам его родины. Он остановился у самого края. Ветер, пропитанный солью и пеплом, швырнул ему в лицо прядь волос, слипшуюся от крови. Он разжал пальцы, и меч, с которым он прошел эту дорогу, с глухим стуком упал на камни. Внутри него бушевал шторм, по силе превосходящий любой морской ураган. Это было липкое отчаяние. Чонгук всегда считал себя стратегом, воином, который видит поле боя на десять ходов вперед. Но Тэхён играл не на поле боя. Тэхён играл на струнах человеческих слабостей. — Как я мог быть таким слепым? — эта мысль пульсировала в висках, отдаваясь тупой болью. Он вспомнил лицо Чимина в их последнюю встречу. Его испуганные глаза, его руки, обнимающие его. Чимин просил остаться. Молил не уходить за море. А Чонгук, ослепленный жаждой справедливости и желанием раздавить врага в его же логове, лишь поцеловал его в лоб и пообещал вернуться с победой. И вот она, победа. Он стоит в центре вражеской империи, он стёр Эдо с лица земли, он может занять этот проклятый обсидиановый трон. Но какой в этом смысл, если в эту самую секунду Тэхён может касаться лица Чимина теми же пальцами, которыми он подписывал указы о смертных казнях? Образ Чимина разъедал душу Чонгука, как капля кислоты. Он представлял Кёнбоккун в огне. Представлял, как Тэхён заходит в их покои, как он улыбается своей жуткой улыбкой. — Сука… — выдохнул Чонгук, и этот звук превратился в надрывный хрип. Он упал на одно колено, вгрызаясь пальцами в сырую, перемешанную с пеплом землю. Горло сдавило судорогой. Ему хотелось кричать, пока не лопнут связки, но из груди вырывалось лишь тяжелое, рваное дыхание. Он не смог защитить его. Самое ценное, что было в его жизни. Каждый убитый японец был потерей времени. Он променял жизнь своего омеги и своего нерожденного ребенка на иллюзию победы. Тэхён не просто выиграл время, он украл у Чонгука его будущее, оставив взамен только кровавое настоящее. Если Чимин пострадал… если Тэхён хотя бы пальцем коснулся его… Чонгук знал, что не просто убьет императора. Он превратит весь мир в такое пожарище, перед которым Эдо покажется детской забавой. Боль — это не когда сталь режет кожу, и даже не когда кости дробятся под тяжестью удара. Настоящая боль — это когда ты осознаешь, что твоя величайшая победа на самом деле является твоим самым позорным поражением. Это то тошнотворное чувство в глубине живота, когда ты понимаешь: пока ты завоевывал мир, ты потерял дом. Мы слышим истории о героях, которые проходят через огонь, но забываем, что самый страшный огонь тот, что горит внутри, когда ты не успел. Это невыносимое слишком поздно, которое пульсирует в висках в такт каждому удару сердца. Это когда запах лилий в памяти смешивается с запахом гари на руках, и ты не знаешь, сможешь ли ты когда-нибудь снова отмыть их…***
В подвалах Кёнбоккуна тишины не существовало. Её вытеснял тяжёлый, липкий звук: ритмичный капёж воды где-то в темноте и прерывистое, свистящее дыхание тех, кто ещё был жив. Воздух здесь казался густым, как кисель, и насквозь пропитанным медью, запахом свежей и уже запекшейся крови. Джин сидел на ледяном полу. Каждое движение отзывалось звоном цепи, которая впилась в распухшее запястье. Его некогда изящный ханбок, теперь напоминал грязное рубище, прилипшее к телу от пота и ран. Правый глаз заплыл, а разбитая бровь пульсировала в такт ударам сердца. Рядом, в тени, жались друг к другу остальные омеги. Их тихий, скулящий плач раздражал больше, чем сырость. Японский солдат, совсем мальчишка, если бы не уродливый, свежий шрам через всю щеку медленно прохаживался перед ними. Его сапоги скрипели по влажному камню, и этот звук бил по нервам. Он крутил в пальцах короткий нож, и лезвие ловило редкие блики факела. Остановившись, он наступил сапогом на плечо Джина, вдавливая его в стену. — Ну что, жемчужина Кёнбоккуна? — проговорил он на ломаном корейском, криво ухмыляясь. — Всё ещё ждёшь своего короля? Он наклонился ниже. Джин почувствовал едкий запах дешевого табака и застоялого пота. — Твой король кормит рыб на дне моря. Вы все здесь — просто мясо. Развлечение, которое нам разрешили оставить напоследок. Джин медленно поднял голову. Перед глазами всё плыло, но он заставил себя сфокусировать взгляд на лице солдата. Во рту было сухо и горько от вкуса собственной крови. Он аккуратно собрал её на языке, густую, солёную и, когда солдат наклонился ещё ближе, чтобы насладиться его страхом, плюнул. Прямо в в самодовольной ликующего урода. Красное пятно расплылось по щеке японца. Солдат отшатнулся. Тишина в подвале стала звенящей. Он медленно вытер лицо пальцами, глядя на окровавленную перчатку, и его лицо исказилось. — Вы… сдохнете… все до одного, — прохрипел Джин. Голос сорвался на кашель, из груди вырвался хрип. — Когда Его Величество вернётся, он заставит вас глотать эти ваши ножи. Вы будете молить о смерти, как о милости, но он вам её не даст. Удар сапогом в рёбра был такой силы, что Джин на мгновение ослеп от вспышки боли. Воздух покинул легкие. Он согнулся, уткнувшись лбом в мокрый камень, задыхаясь и содрогаясь всем телом. Но когда он снова поднял лицо, на его губах — разорванных и кровоточащих играла улыбка. Жуткая, сумасшедшая улыбка человека, который уже перешагнул черту страха. Он вытолкнул слова вместе со сгустком багровой пены, пачкающей подбородок. Каждый вдох теперь давался с хрустом, сломанное ребро впивалось в легкое, превращая кислород в расплавленный свинец. Но Джин не отвел взгляда. Он смотрел снизу вверх, и в этом взгляде было столько спокойствия, что солдат невольно перехватил нож покрепче. — Ты… просто мусор, — прохрипел Джин, и его голос прозвучал как скрежет ржавого клинка о камень. — Обычный кусок мусора, который возомнил себя хозяином, пока в доме нет господина. Он потянул за цепи, заставляя их звенеть. — Это всё? — Джин снова улыбнулся. — Это всё, на что ты способен, ублюдок? Пинать прикованного? Ты трус. Твой император — трус. Вы все — просто отбросы, которые исчезнут, стоит солнцу подняться над горизонтом. Солдат замахнулся для нового удара, но Джин даже не зажмурился. Его зрачки, расширенные от ненависти. — Бей, — выплюнул он. — Но знай: каждое пятно крови на этом полу — это твоя казнь. Ты сдохнешь не от старости и не в честном бою. Ты сдохнешь в этой самой грязи, захлебываясь собственными криками, когда Его Величество вернется. Он вырвет твое сердце теми самыми руками, которыми ты сейчас держишь нож. Джин подался вперед, насколько позволяли кандалы. Его шепот заполнил подвал, перекрывая плач остальных. Каждое слово вылетало вместе с кровавой моросью, оседая на сапогах солдата. — Ты уже мертвец. Ты просто еще не успел это осознать. Мой король уже идет за твоей головой. Слышишь? — Джин прищурился, и в его единственном видящем глазу отразилось торжество. — Вы думали, что Чосон — это спелое яблоко, которое достаточно сорвать? Вы думали, что войти в наши ворота значит победить? Он издал короткий, надтреснутый смешок, который перешел в мучительный хрип. Тяжелая цепь натянулась, вгрызаясь в разодранную кожу запястий, но Джин, казалось, перестал чувствовать что-либо. — Вы глубоко ошибаетесь, — прошипел он, не сводя взгляда с побледневшего лица японца. — Вы заперли нас здесь, в подвалах, заковали в кандалы и думали, что мы сломаемся? Что мы станем послушным скотом, который будет лизать ваши руки за глоток воды? Нет. Вы не захватили Чосон — вы просто заперлись в клетке с раненым зверем. Джин обвел взглядом темные углы подвала, где в тени блестели глаза других омег полные слез, но теперь вспыхнувшие тем же пламенем, что горело в нем. — Вы спите в наших покоях, пьете из наших чаш, топчете наши сады… Но знайте: каждый раз, когда вы закрываете глаза, мы рядом. Мы тени в ваших коридорах. Мы холодный сквозняк в ваших спальнях. Вы думаете, что победили, но мы перережем вам глотки ночью, когда вы уснете в наших покоях, считая себя хозяевами. Мы превратим этот дворец в ваш склеп. Солдат невольно сделал шаг назад, его рука с ножом заметно дрогнула. Воздух в подвале стал как будто еще тяжелее, пропитанный невидимым ядом. — Вы все сдохнете. Все до одного, — голос Джина опустился до шепота. — Каждый, кто ступил на эту землю с мечом в руке, уже проклят. Сама земля Чосона отвергает вас. Вода, которую вы пьете, станет для вас желчью. Воздух, которым вы дышите, выжжет ваши легкие. Вы прокляты, ублюдки, и ваше время истекает с каждым ударом моего сердца. Он снова улыбнулся, медленно, обнажая окровавленные зубы. — Мой король не просто идет за вами. Он несет с собой ад. И я обещаю тебе, мусор… я буду жив, когда он начнет сдирать с тебя кожу. Я буду смотреть тебе в глаза и смеяться, пока ты будешь молить его о милосердии. Японец вскрикнул, не выдержав этого взгляда, и со всей силы ударил Джина наотмашь рукоятью ножа. Голова омеги мотнулась в сторону, тело обмякло, удерживаемое только цепями, но в наступившей тишине подвала всё еще эхом отдавался его шепот, вибрирующий в самом камне стен. — Зря надеешься на это, тупая омега, — выплюнул солдат, стараясь, чтобы его собственный голос звучал твердо в этой давящей тишине подвала. — Зря. Он обернулся к остальным пленникам, которые замерли боясь даже дышать. В свете догорающего факела их глаза казались огромными, полными горя. — Вы уже проиграли, — он обвел их лезвием ножа, словно чертя невидимую черту. — Весь ваш Чосон это теперь просто провинция империи. А всё то, что этот безумец здесь наговорил… все ваши мысли о мести это отголоски вашего отчаяния. Предсмертный хрип крыс, запертых в норе. Он подошел к выходу, но у самого порога на мгновение замешкался. Ему хотелось верить своим словам. Хотелось верить, что эта земля покорена, что король мертв, а омеги лишь товар. Но холодный сквозняк, гуляющий по подземелью, вдруг показался ему чьим-то ледяным дыханием на затылке. — Глотки они нам перережут… — пробормотал он себе под нос, пытаясь выдавить короткий издевательский смешок, но звук вышел сухим и ломким. — Спите в своей грязи. Скоро вы поймете, что ваш король не бог. А когда поймете будете сами умолять нас о смерти, которую он вам так и не принесет. Он с грохотом захлопнул тяжелую дубовую дверь. Скрежет засова прозвучал как окончательный приговор. В подвале снова воцарился полумрак. Тишина была тяжелой, наполненная той самой ненавистью, которую Джин вложил в каждое слово. В углу кто-то из тихо, но уже без слез, потянулся к обрывку ткани, чтобы вытереть кровь с лица Джина. Они не сдадутся никогда. А Джин, даже будучи без сознания, казалось, продолжал улыбаться своей жуткой улыбкой, пока в его снах паруса Чонгука уже закрывали собой горизонт.***
Чимин был в горячке два дня. Он не помнил, как оказался в Поднебесной. Всё было размыто: холодный ветер на палубе, солёные брызги, руки Юнги, которые держали его до последнего, а потом только темнота и жар. Тело горело изнутри, словно кто-то разжёг костёр в его венах. Когда он наконец открыл глаза, вокруг была не тьма подземного хода. Он лежал в огромной комнате с высокими потолками, расписанными золотыми фениксами. Шёлковые занавеси колыхались от лёгкого ветра, пахло сандалом и лекарственными травами. За окном виднелись сады императорского дворца, совсем не похожие на сады Чосона. Чимин попытался сесть. Тело не слушалось. Руки дрожали, горло пересохло. Рядом мгновенно возникла служанка в светло-голубом одеянии. Она помогла ему приподняться, поднесла к губам чашку с горьким отваром. Чимин закрыл глаза. Два дня без сознания и за эти два дня мир успел рухнуть окончательно. Он помнил только обрывки: крик Юнги за спиной, стук копыт, собственный вой, когда он бежал к морю. Помнил, как джонки Поднебесной приняли их на борт, как Юнги уже не было рядом. Слёзы потекли сами собой, горячие, беззвучные. Он не понимал, что ему теперь делать. Было страшно. Безумно страшно. Страшно проснуться и не услышать рядом низкий, хрипловатый голос Чонгука. Страшно подумать, что его альфа, возможно, уже лежит где-то в грязи Эдо с перерезанным горлом. Страшно представить, как Тэхён улыбается своей жуткой улыбкой и говорит: Я нашёл тебя, моя лилия. Страшно даже просто дышать, потому что каждый вдох напоминал, что он жив, а Юнги, скорее всего, уже нет. В голове кружились сотни дорог. Он мог остаться здесь, в Поднебесной, спрятаться в самом дальнем уголке дворца и ждать, пока война закончится сама собой. Мог попросить убежища и просто… исчезнуть. Мог даже сдаться, написать Тэхёну, что готов вернуться, лишь бы всё это кончилось. Мог лечь и больше не вставать. Просто закрыть глаза и позволить горячке забрать его окончательно. Но среди всего этого ужаса, среди тысячи возможных путей, он видел только одну. Она была непрямой. Извилистой. Опасной. Она шла через страх, через унижение, через мольбу. Но она была единственной. Чимин сидел, прижимая ладони к лицу, и впервые за всю свою жизнь почувствовал, как внутри него что-то окончательно надломилось. Слёзы текли между пальцев, горячие, и он не пытался их остановить. Зачем? Он уже столько раз пытался остановить боль, а она всё равно возвращалась, как верная собака, которую он сам когда-то приручил. — Почему всё всегда так? — эта мысль кружилась в голове, тяжёлая, липкая, как смола. Почему его жизнь это только страдания с редкими, мимолётными глотками счастья, которые потом отбирают с такой жестокостью, будто само небо мстит ему за то, что он осмелился вдохнуть воздух свободы? Он родился в золотой клетке семьи Пак, потерял её в один день, стал игрушкой Тэхёна, потом подарком Чонгуку. Каждый раз, когда ему казалось, что он наконец-то нашёл место, где можно просто быть, мир снова ломал его ноги и заставлял ползти дальше. Почему он всегда должен выбирать? Выбрать между смертью и унижением. Между любовью и выживанием. Между тем, чтобы остаться и умереть рядом с Чонгуком, и тем, чтобы бежать и жить без него. Почему судьба никогда не даёт ему простого пути. Просто любить, просто дышать, просто быть счастливым хотя бы чуть дольше, чем один вдох? Почему каждый раз, когда он начинает верить, что боль закончилась, она возвращается, ещё острее, ещё глубже, и забирает уже не только его, но и тех, кого он успел полюбить? Юнги. Чонгук. Ребёнок внутри него. Все они теперь висят на тонкой нитке, и эта нитка в его руках. И он снова должен выбирать. Между тем, чтобы сдаться и умереть, или встать и умолять чужого императора о помощи, которую его собственный король никогда бы не попросил. Это было невыносимо. Служанка с испуганными глазами подошла ближе. Она не говорила ни слова. Просто села рядом на край постели и осторожно провела ладонью по его волосам, как мать, которая пытается успокоить ребёнка после кошмара. Её прикосновение было лёгким, почти невесомым. — Господин… — прошептала она едва слышно. — Вам нельзя так… ребёнок… вы должны… Чимин резко схватил её за запястье. Пальцы сжались так сильно, что девушка тихо охнула. Он поднял на неё глаза, красные, опухшие, полные такой дикой, животной боли. — Отведи меня к императору, — сказал он. — Немедленно. Служанка замерла. Её губы дрогнули. — Господин Пак… вы ещё слабы… горячка только отступила… император может подождать до вечера, или… — Сейчас. Чимин встал. Ноги подкосились, но он удержался, вцепившись в её руку, как в спасательный канат. Нательная рыбашка сполз с плеча, обнажив бледную кожу. Он не стал его поправлять. Ему было всё равно, как он выглядит. Ему было важно только одно. — Я не могу ждать, — прошептал он, и в этих словах было столько отчаяния… — Если я сейчас лягу обратно… я уже не встану. Я буду лежать и думать, как Чонгук умирает где-то там, один. Как Юнги… — голос сорвался, но он заставил себя договорить, — Как Юнги отдал жизнь за то, чтобы я мог дышать. Я не могу просто лежать. Он посмотрел на неё снизу вверх. Маленький, сломленный, беременный омега, который только что потерял почти всё. — Отведи меня к нему. Прямо сейчас. Пока я ещё могу говорить. Пока я ещё не сошёл с ума. Служанка долго смотрела на него. Потом медленно кивнула. Он пошёл за ней по длинным коридорам дворца Поднебесной. Ноги дрожали, мир плыл перед глазами, но он шёл. Каждый шаг отдавался болью в животе, в груди, в душе. Но он шёл. Потому что где-то там, за морем, Чонгук, возможно, ещё жив. И Чимин был готов встать на колени перед чужим императором, чтобы дать ему шанс вернуться домой. Даже если для этого придётся отдать последнее, что у него осталось — свою гордость. Служанка вела его через анфиладу залов, где каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине. Стены, облицованные резным деревом казались Чимину бесконечными преградами. Воздух здесь был иным, тяжелым, пропитанным ароматом благовоний, которые не могли заглушить стоящий в ноздрях запах гари Кёнбоккуна. Чимин шел, едва касаясь пальцами стен, чтобы не упасть. Наконец, они остановились перед массивными дверями, инкрустированными нефритом и черным деревом. Два гвардейца в золоченых доспехах застыли, словно статуи, не сводя глаз с изможденного омеги. — Дальше мне нельзя, — прошептала служанка, склонив голову так низко, что её лицо скрылось в тени. — Входите, господин Пак. Император ждет. Она осторожно высвободила свое запястье из его слабеющей хватки и отступила она растворилась в тени коридора. Чимин остался один. Он глубоко вдохнул, двери медленно, бесшумно разошлись в стороны. Кабинет императора Сюань-дэ был огромным, но каким-то странно тесным из-за обилия свитков, карт и тяжелых книжных шкафов. В дальнем конце, у окна, выходящего на залитые предзакатным солнцем сады Запретного города, стоял мужчина. Его высокая фигура была облачена в темно-пурпурное одеяние. Он стоял спиной к вошедшему, заложив руки за пояс, и смотрел на то, как угасает день над его империей. Чимин сделал шаг внутрь, и двери за его спиной закрылись с тихим, окончательным щелчком. — Я знал, что ты придешь ко мне, — голос императора Сюань-дэ был глубоким, ровным, лишенным всяких эмоций. — Горячка плохой советчик, Чимин, но она часто обнажает истинную суть человека. Ты проснулся, чтобы снова броситься в огонь? Чимин не поклонился. У него не было сил на церемонии, в душе не осталось места для благоговения перед чужим величием. Он стоял, пошатываясь, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Ваше Величество… — его голос был хриплым, надтреснутым. — Я пришел не за жалостью. Я пришел просить вас… помогите нам. Дайте мне корабли. Дайте мне возможность вернуться в Чосон. Они умирают, пока я здесь. Сюань-дэ слегка наклонил голову, наблюдая за птицей, пролетевшей мимо. — Твое рвение спасти своего короля не знает границ, — произнес он, и в его тоне скользнула едва уловимая горечь. — Но посмотри на себя. Ты едва держишься на ногах. У тебя нет армии, у тебя нет золота, у тебя нет голоса, который услышали бы мои генералы. Ты беженец в чужой стране. Более того, ты носишь под сердцем дитя, которое станет сиротой в тот самый миг, когда ты ступишь на берег, занятый Ким Тэхёном. Ты не в состоянии это сделать. Ты не воин, Чимин. — Вы ошибаетесь, — Чимин сделал еще один шаг вперед. — Вы все ошибаетесь, думая, что сила измеряется только мечами. Да, я беременный. Да, я омега, которого вы считаете слабым. Но если нужно, я буду руками рвать каждого врага, я буду грызть землю и сокрушать скалы, чтобы освободить то, что принадлежит мне по праву! В кабинете повисла тишина. Сюань-дэ медленно начал поворачиваться. Его лицо было спокойным, почти безжизненным. Он окинул Чимина долгим взглядом, от босых, испачканных в пыли ног до лихорадочно блестящих глаз. — А что именно принадлежит тебе, маленький омега? — спросил император, прищурившись. — Твоя жизнь? Или та горстка пепла, в которую Тэхён превратил твой дом? Чимин выпрямился. В его осанке, в повороте головы, в том, как он положил руку на свой живот, проступила мощь династии, которую не смогли уничтожить ни пожары, ни предательства. — Весь Чосон — мой, — голос Чимина окреп, зазвучав под сводами кабинета подобно удару колокола. — Каждое дерево, каждая река и каждый вздох человека на этой земле принадлежат мне. Потому что я — единственный избранник Его Величества, Чон Чонгука, Короля Чосона, Повелителя Пяти Гор и Хранителя Небесного Мандата, истинного Солнца нашей страны. И я не позволю тени узурпатора закрыть это солнце. Чимин смотрел прямо в глаза Сюань-дэ, не отводя взгляда. — Вы видите перед собой беременного омегу, Ваше Величество. Но за моей спиной стоит гнев короля, который вернется и найдет только руины. Вы можете помочь мне предотвратить это безумие. Вы можете дать мне шанс спасти не только Чонгука, но и будущее этой земли. Если вы откажете… я уйду пешком. Я переплыву море сам. Но я вернусь домой. Сюань-дэ молчал долго, изучая это невероятное сочетание хрупкости и ярости. Он видел многих королей, которые дрожали перед его троном, видел генералов, терявших дар речи. Но он впервые видел омегу, который был готов объявить войну всему миру ради одного человека и одной страны. Губы императора дрогнули, и на его лице, до этого напоминавшем застывшую маску, медленно расцвела улыбка полная уважения. Он сделал шаг навстречу Чимину, и тяжелые шелка его одеяний зашуршали по ковру. — Ты защищаешь его с такой яростью, будто сама смерть стоит у тебя за спиной и ждет приказа отступить, — тихо произнес Сюань-дэ. — Многие при моем дворе шептались, что Чонгук сошел с ума, когда возвысил тебя. Говорили, что он променял мудрость на ослепляющий блеск глаз одного-единственного омеги. Но глядя на тебя сейчас, я понимаю… Чонгук сделал самый правильный выбор в своей жизни, когда решил послушать свое сердце. Император подошел к Чимину ближе. — Нам, правителям, редко позволяют любить. Нас учат, что привязанность это брешь в доспехах, через которую враг нанесет решающий удар. Но Чонгук нашел в этой бреши свою самую мощную цитадель. Твоя преданность стоит десяти моих лучших легионов, Чимин. Сюань-дэ тяжело вздохнул, и в этом звуке прорезалась неожиданная усталость. — Признаюсь тебе… мне и самому претит одна только мысль о том, что Чонгука больше нет. Что его голос затих, а его воля сломлена. Мир без Чон Чонгука станет слишком серым, слишком предсказуемым. А я терпеть не могу скуку, которую несет с собой Ким Тэхён. Чонгук — это хаос, это жизнь, это лесной пожар, который невозможно потушить. И я не готов позволить этому пламени угаснуть так просто. Его глаза вспыхнули огнем — огнем игрока, который решил поставить всё на одну карту. — Ты хочешь вернуться? Ты хочешь вырвать своего короля из когтей узурпатора? — Сюань-дэ прищурился, изучая бледное лицо омеги. — Хорошо. Я дам тебе то, что ты просишь. Но помни: море сейчас не знает милости, а Тэхён не знает жалости. Если ты погибнешь в пучине или на стенах Кёнбоккуна, я не приду тебе на помощь второй раз. Чимин почувствовал, как сердце пропустило удар. Горло сжала спазма, но он нашел в себе силы кивнуть. — Мне не нужна помощь во второй раз, Ваше Величество, — прошептал он, и его рука снова инстинктивно прижалась к животу. — Мне нужен только один шанс. Сюань-дэ кивнул, принимая этот ответ. — Завтра на рассвете, когда туман еще будет укрывать гавань, в путь выйдут черные драконы — мои самые быстроходные суда. Они доставят тебя к северным берегам Чосона. Но знай, Чимин… — Император подошел вплотную, и его голос опустился до едва различимого шепота. — Тэхён ждет тебя. Он рассчитывает на твое возвращение. Ты идешь прямо в пасть к зверю. — Это Тэхён должен бояться, — Чимин поднял голову, и в его взгляде на мгновение отразилось всё то безумие и вся та боль, через которые он прошел. — Потому что зверь, которому нечего терять это я.***
— Намджун остаётся главным в Японии, — сказал Чонгук тихо, но так, что каждый услышал слова. — Ты закрепишь Эдо. Примешь присягу от тех, кто ещё жив. Будешь держать страну железной рукой. Пока я не вернусь. Намджун стоял рядом. Его лицо было серым от усталости. Он хотел возразить, Чонгук видел это в его глазах: в том, как генерал сжал челюсти, как пальцы невольно сжались на рукояти меча. Но Намджун лишь склонил голову, низко, почти до пояса. — Как прикажете, Ваше Величество. Чонгук шагнул ближе и положил тяжёлую руку ему на плечо. Пальцы, ещё тёплые от крови врагов, сжались. — Если я не вернусь… ты знаешь, что делать. Чосон не должен пасть. Даже если меня не будет. Ты станешь регентом. Ты защитишь всё, что осталось. Намджун кивнул. Они оба понимали: это не прощание. Это приказ. Это последний долг, который король возлагал на своего самого верного человека. Корабли отчалили на рассвете следующего дня. Двести вымпелов, паруса натянутые ветром. Флот Чосона уходил из Японии, оставляя за собой пепел и руины. Чонгук стоял на носу корабля и смотрел вперёд. Он не прощался с этой землёй. Он оставлял её позади, как сожжённую страницу, которую больше никогда не перечитает. В его груди бушевал шторм сильнее любого морского урагана. Липкое, тяжёлое отчаяние, которое не давало дышать. — Ваше Величество, — хрипло произнес за спиной капитан. — Мы идем в обход. Ким ждет нас в южных портах, он выставил там заслоны. Мы сделаем крюк, обогнем архипелаг и ударим со стороны Желтого моря, прямо в подбрюшье столицы. Это лишние сутки пути. — Быстрее, — не оборачиваясь, бросил Чонгук. Голос его был похож на скрежет металла. — Сожгите запасы, выжмите из гребцов всё, но если мы опоздаем хоть на час… я лично скормлю тебя рыбам. Он закрыл глаза. В темноте век он видел только лилии. Белые, чистые лепестки, которые теперь, должно быть, заляпаны черной копотью и кровью. Чимин. Мысль о нем была единственным якорем, не дававшим Чонгуку окончательно сойти с ума и броситься в воду, чтобы плыть самому. Внутри него был зверь, у которого отобрали логово и смысл жизни. На исходе третьих суток горизонт вскипел. Когда флот Чосона вошел в прибрежные воды близ столичного порта, их встретила стена огня. Тэхён не был глупцом. Он предвидел этот маневр. Сотни тяжелых японских джонок и захваченных чосонских судов выстроились полумесяцем, преграждая путь к устью реки, ведущей к Ханяну. — БОЙ! — взревел Чонгук, обнажая меч. Его крик подхватили тысячи глоток. Это не было похоже на обычное морское сражение. Это была бойня. Черепашьи корабли врезались в строй противника, как таран в гнилую доску. С треском лопались мачты, свинец и стрелы застилали небо, превращая день в сумерки. Воздух наполнился вонью пороха и криками утопающих. Чонгук был в самом эпицентре. Его флагман сошелся борт к борту с флагманом Тэхёна. Зацепы впились в дерево, мостки перекинулись, и король первым прыгнул на вражескую палубу. Он не фехтовал, он рубил. С каждым взмахом меча отлетали головы, руки, жизни. Он не чувствовал боли от стрел, царапавших его плечи, не чувствовал усталости. Он видел только путь к берегу. — К СТОЛИЦЕ! — кричал он, перерезая горло очередному офицеру. — НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ! Вода вокруг кораблей стала багровой. Пылающие обломки судов освещали этот ад, превращая море в кипящий котел. Чонгук видел, как его люди гибнут сотнями, но он не замедлил шаг. Флот прорвал блокаду, буквально перешагивая через трупы собственных судов. Когда подошвы сапог Чонгука наконец коснулись родной земли, он не почувствовал облегчения. Ханян, великая столица, встречал его тишиной и запахом смерти. Над городом висел густой, липкий туман, сквозь который проглядывали остовы сожженных домов. Королевская гвардия, израненная, пропитанная солью и ненавистью, шла за своим королем. Они бежали. По центральным улицам, мимо застывших тел горожан, мимо разграбленных рынков. Чонгук видел следы Тэхёна повсюду. В каждой разбитой вазе, в каждом оскверненном храме. — К Кёнбоккуну! — Чонгук не оборачивался на крики своих генералов. Он чувствовал, как сердце колотится в груди, отдаваясь болью в самом животе. Где Чимин? Жив ли он? У главных ворот дворца, величественных Кванхвамун, их встретили элитные воины Тэхёна, одетые в белые одежды, забрызганные чужой кровью. Они стояли неподвижно, как призраки. — УБИТЬ ВСЕХ! — Чонгук сорвался на рык. Битва у ворот была короткой и беспощадной. Чонгук ворвался во двор дворца, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая обгоревшие стены Кёнбоккуна в зловещий алый цвет. Он бежал по центральному двору, тому самому, где когда-то Чимин гулял среди цветов. Сейчас здесь была только зола. Он ворвался в главный павильон. Его дыхание было тяжелым, рваным. Меч волочился по мрамору, оставляя кровавую полосу. — ТЭХЁН! — его голос ударился о высокие своды зала, возвращаясь многократным эхо. — ВЫХОДИ, ТЫ, ПАРШИВАЯ ПСИНА! Он шел через залы, которые когда-то были его домом, а теперь превратились в руины. В воздухе всё еще стоял приторно-сладкий запах духов Тэхёна, смешанный с запахом старой крови. Чонгук рванул дверь в свои покои — пусто. В покои Чимина — только разбитая мебель и запах гари. Он остановился посреди коридора, прислонившись лбом к холодному камню стены. Тело колотило крупной дрожью. — Где он… — прошептал он, и в этом шепоте было больше отчаяния, чем в любом его крике. — Только не это. Только не сейчас. В конце длинной галереи, ведущей к Тронному залу, показалась фигура.***
Чимин стоял на палубе чёрного дракона, одного из самых быстрых кораблей императора Сюань-дэ и смотрел, как горизонт медленно окрашивается в серо-розовый цвет рассвета. Море было спокойным, но Чимин знал: это обман. Корабль тихо скользил к берегу. Тот самый берег. Северные скалы, где Юнги кричал беги!, где копыта японских коней стучали по камням, где Чимин бежал, крича, пока лёгкие не разрывались. Теперь здесь не было ни криков, ни копыт. Только тишина и лёгкий туман, который стелился над водой, словно пытался спрятать их от чужих глаз. — Господин, — тихо сказал капитан, низко поклонившись. — Мы на месте. Двадцать семь воинов уже готовы. Черные драконы лучшие из лучших. Они не издадут ни звука. Чимин кивнул. Его руки дрожали от того, что он снова стоял здесь. На том самом месте, где несколько дней назад оставил часть своей души. Живот тянуло вниз — ребёнок ворочался беспокойно, словно чувствовал, как близко опасность. Чимин прижал ладонь к округлившемуся животу и прошептал: — Потерпи, маленький. Мы идём домой. К папе. Шлюпки спустили бесшумно. Двадцать семь воинов, все в тёмных одеждах, мечи примотаны к спинам, чтобы не звенели. Они двигались, как призраки. Ни слова. Только короткие кивки. Император Сюань-дэ выбрал лучших: тех, кто умел убивать молча и умирать ещё тише. Чимин спустился последним. Ноги коснулись холодной воды по щиколотку. Тот же песок. Те же камни. Он вспомнил, как бежал по ним, крича имя Юнги, как слёзы мешались с солёными брызгами. Сейчас слёз не было. Только решимость. — В лес, — тихо приказал он. — Ни звука. Мы идём к Кёнбоккуну. Воины кивнули. Один из них, старший, с тонким шрамом через бровь встал рядом, прикрывая Чимина своим телом. — Мы прикроем вас, господин Пак. Даже если придётся умереть. Лес встретил их густой стеной. Деревья стояли плотно, ветви сплетались над головой, словно пытались спрятать небо. Под ногами хрустел иней и опавшие листья. Чимин шёл в середине группы. Каждый шаг отдавался болью в пояснице, беременность делала тело тяжёлым, неповоротливым. Он часто останавливался, прижимаясь к стволу дерева и хватая ртом воздух. Воины ждали молча. Никто не торопил. Они знали: этот омега — причина, по которой они здесь. У них не было четкого плана. Никаких детальных карт, никаких расчетов по времени. В этом безумии план был роскошью, которой Чимин не мог себе позволить. Существовала лишь одна, выжженная каленым железом в сознании цель: добраться до тронного зала. Найти Тэхёна. И оборвать его жизнь раньше, чем тот успеет произнести еще хоть одно пропитанное ядом слово. Чимин знал: пока Тэхён дышит, этот ад не закончится. Пока его сердце бьется, Чосон будет истекать кровью, а Чонгук никогда не будет в безопасности. Тэхён был корнем гнили, и Чимин собирался вырвать этот корень своими руками, даже если это будут последние секунды его собственной жизни. — Господин, впереди застава, — шепнул воин со шрамом, плавно опускаясь на одно колено. Чимин замер, прислонившись спиной к корявому стволу сосны. Он прикрыл глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца, который, казалось, отдавался во всем теле. — Сколько? — выдохнул он. — Шестеро. Японцы. Стоят у старой тропы, ведут досмотр тех, кто пытается бежать из города. — Убейте их, — голос Чимина прозвучал на удивление ровно. В нем не было ни капли колебания. — Убейте всех. Нам нельзя оставлять свидетелей. Воины Сюань-дэ разошлись в стороны, растворяясь в сером утреннем лесу так быстро, что Чимину на мгновение показалось, будто он остался один. Но спустя минуту из чащи донеслись лишь приглушенные хрипы и влажный звук стали, входящей в плоть. Ни одного крика. Когда Чимин вышел на тропу, всё было кончено. Тела патрульных лежали в дорожной пыли, а воины уже вытирали клинки о сухую траву. Чимин даже не посмотрел на убитых. Он смотрел вперед, туда, где над верхушками деревьев начал подниматься густой, черный столб дыма. Дворец горел. — Быстрее… — прошептал Чимин. Они двигались теперь почти бегом. Лес редел, уступая место заброшенным садам северной части Кёнбоккуна. Здесь когда-то было самое тихое место во дворце — любимый пруд, беседки для поэтов. Теперь беседки были разбиты, а в воде пруда плавал пепел. Сады северного крыла встретили их тишиной, которая была страшнее любого крика. Это не было тем благословенным безмолвием рассвета, когда мир замирает в ожидании первого луча. Ветер лениво гнал серый пепел по каменным дорожкам, и эти хлопья, похожие на снег, оседали на изломанных ветвях, на осколках некогда изящных фонарей и на застывшей глади пруда, ставшей мутной и мертвой. Чимин бежал, преодолевая сопротивление собственного тела. Сейчас каждый шаг превращался в битву. Тяжелый живот тянул вперед, в поясницу ввинчивались раскаленные спицы боли, а дыхание вырывалось из легких свистящими, рваными толчками. Вэй, воин со шрамом, скользил в полушаге справа, его рука то и дело дергалась, готовая подхватить омегу. Но Чимин ненавидел эту опеку. Он ненавидел свою слабость именно сейчас, когда мир вокруг рушился. Ребенок словно чувствовал яд, разлитый в воздухе, и протестовал, против запаха гари, против безумия. Чимин лишь сильнее сжимал зубы, не позволяя себе замедлиться ни на секунду. — Северный вход, — голос Вэя был едва слышным шелестом. — За той аркой коридор ведет к внутренним покоям. Если у Кима осталась верная свора, они вгрызутся в нас именно там. — Сколько их может быть? — Чимин выдохнул вопрос вместе с облачком пара. — Неизвестно. Арка северного входа была массивной, каменной, она была изуродованна глубокой трещиной, которой раньше не было. Кто-то бил по ней осадным орудием. Ворота, сорванные с петель, покорно лежали в пыли. Они замерли, сливаясь со стеной. Вэй выглянул на мгновение, хищный, короткий бросок взгляда и тут же прижался обратно. — Десять, — бросил он. — Коридор перекрыт. Стоят плотно. Ваше слово, господин Пак, — Вэй посмотрел на него серьезно. — Вперед, — ответил Чимин. Вэй кивнул. Три пальца вверх и воины разошлись, растекаясь по стенам, как чернильные пятна. Чимин остался в тени арки, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Всё началось мгновенно. Сначала один короткий, захлебывающийся вскрик. Затем сухой лязг стали о сталь и яростный хор голосов. Узкий коридор усиливал звуки, превращая их в чудовищный грохот. В этом мечущемся свете факелов всё казалось кошмарным сном: переплетенные тела, сверкание лезвий и тяжелые падения тех, кто больше никогда не поднимется. Двое японцев прорвались. Один из воинов Поднебесной захрипел, когда чужой клинок нашел брешь в его доспехе на уровне горла. Он осел на пол, оставляя на стене длинный багровый след. Второй воин попытался перехватить нападавших, но те двигались с отчаянием загнанных крыс. Ловкий финт, удар снизу и еще один председователь рухнул в пыль. Они шли за Чимином. Он видел это. Видел, как первый солдат вскинул голову, впиваясь взглядом в беззащитного омегу в конце коридора. В этом взгляде была жажда легкой добычи. Чимин огляделся. Рядом с павшим воином на камнях тускло блестел меч. Выпал из безжизненных пальцев, ненужный своему хозяину. Он рванулся к нему, почти падая на колени, и обхватил рукоять. Меч был чудовищно тяжелым. Он не был похож на те легкие клинки, которые отец когда-то давал ему в детстве. Сталь обожгла ладонь холодом, запястье мгновенно пронзила тупая боль от веса. Но Чимин не выпустил его. Японец преодолел расстояние за несколько секунд. Чимин не отступил ни на шаг. Когда солдат замахнулся для удара, омега вскинул клинок, принимая удар на сталь. Тело содрогнулось от отдачи, но он устоял. Чимин качнулся в сторону, узкое пространство коридора диктовало свои правила и, используя инерцию разворачивающегося врага, коротким, яростным движением ткнул мечом вперед. Клинок с противным чавканьем вошел под ребра. Солдат замер. Его рот открылся в беззвучном крике. Он посмотрел вниз, на рукоять в руках Чимина, а затем в глаза своего убийцы. В его взгляде не было ненависти, только безграничное, почти детское изумление. Чимин понял, что этот взгляд будет преследовать его в кошмарах до конца дней, но он не отвел глаз. Он держал меч, пока тело врага не обмякло и не сползло на пол. В коридоре воцарилась тишина, нарушаемая только треском факелов. Чимин стоял, сжимая меч обеими руками. Его трясло от адреналина. Один, два, три… Он считал вдохи, пытаясь осознать, что он всё еще жив. Из двенадцати войнов на ногах остались пятеро. Семь тел лежали вповалку, перемешавшись с врагами. Вэй был жив, хоть и прижимал ладонь к глубокой ране на боку. Он смотрел на Чимина. На окровавленный меч. — Нам нужно уходить, — голос Вэя был тихим, почти умоляющим. — Нас слишком мало. Впереди весь гарнизон. Мы не прорвемся через парадный строй. Чимин медленно повернул к нему голову. — Нет, — отрезал он. — Господин Пак… — Нет! — Чимин перехватил рукоять поудобнее, несмотря на ноющую боль в руках. — Я не поверну назад. Если Тэхён останется жив, все они умерли зря. Либо он умрет сегодня, либо я. Вэй долго смотрел на него, словно заново взвешивая душу этого человека. В омеге проснулось что-то беспощадное. — Тронный зал прямо, — коротко бросил Чимин. И они сорвались на бег. Последний заслон встретил их у самых дверей, четверо гвардейцев в черном, личная свита Тэхёна. Они просто шагнули вперед, закрывая путь своими телами. Это было кровавое столкновение. Вэй принял удар на раненую руку, давая Чимину коридор. Двое их войнов упали, сраженные почти одновременно, но последний из воинов успел навалиться на массивную створку двери. Петли взвизгнули. Чимин влетел в тронный зал, едва не споткнувшись о порог. Нога подвернулась, он ухватился за косяк, чувствуя, как живот сжало резкой, предупреждающей судорогой. Малыш толкнулся так сильно, что в глазах на мгновение потемнело. Но он заставил себя выпрямиться. И увидел его. Тронный зал, сердце Чосона, был осквернен. В потолке зиял пролом, через который лился холодный серый свет, смешиваясь с едким дымом. Колонны были покрыты японскими иероглифами. Пол, по которому Чимин когда-то ходил с гордо поднятой головой, был усыпан осколками фарфора и обрывками шелка. Трон пустовал. Но рядом с ним, на кресле из темного лакированного дерева, сидел Тэхён. Он не выглядел напуганным. Он сидел расслабленно, закинув ногу на ногу, словно принимал гостя на светском рауте. На нем было ослепительно белое одеяние, чистое, безупречное, пугающе контрастное на фоне окружающего хаоса. Каждая прядь его волос лежала идеально. Он был прекрасен той ядовитой красотой, от которой по коже пробегает мороз. Тэхён медленно поднял взгляд на Чимина. Его губы дрогнули, складываясь в ту самую улыбку, которая когда-то снилась Чимину в кошмарах. — Ты выглядишь ужасно, Чимин-и, — мягко произнес Тэхён, и его голос, чистый и мелодичный, прорезал тяжелую тишину зала. — Кровь тебе не идет. Она пахнет медью и дешевой смертью, а ты всегда благоухал лилиями. Что же ты сделал с собой? Чимин стоял, тяжело дыша, чувствуя, как рукоять меча, липкая от крови убитого японца, медленно выскальзывает из ослабевших пальцев. Он не вытирал лицо. Он хотел, чтобы Тэхён видел каждую каплю этой крови. Чтобы он знал: этого маленького омеги больше не существует. — Я сделал то, что должен был, — голос Чимина был хриплым. — Я вернулся, чтобы забрать то, что ты украл. Чтобы выжечь тебя из этого дворца, как заразу. Тэхён изящно наклонил голову набок, и в его глазах блеснуло нечто похожее на сострадание. Он поднялся с кресла, медленно, текуче, словно за его спиной не догорал город, а за дверью не умирали люди. Его белое одеяние коснулось пола, собирая пыль и пепел, но он, казалось, этого не замечал. — Забрать? — Тэхён сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию. — Посмотри вокруг. — Заткнись! — выкрикнул Чимин, и его голос сорвался на высокой ноте. — Заткнись! Ты ничего не знаешь о Чосоне. Для тебя это просто шахматная доска для твоего безумия. Ты слеп. И не тебе решать будущее этой страны. Твои руки слишком грязные, чтобы вести людей вперёд. Тэхён лишь улыбнулся, словно слушал капризного ребёнка. — Мои руки? — он поднял свои ладони, безупречно чистые. — Посмотри на свои, Лилия. На ком сейчас больше крови? В этот момент тяжёлые створки за спиной Чимина с грохотом распахнулись. Вэй и четверо оставшихся воинов Поднебесной ворвались в зал, их мечи были обнажены, они были готовы защитить омегу ценой своих жизней. — Господин Пак! — крикнул Вэй, делая шаг вперёд. Но они не успели. Из-за массивных колонн, выскользнули войны Тэхёна. Четверо гвардейцев в чёрных масках возникли прямо за спинами воинов Поднебесной. Движения были синхронными, отточенными до автоматизма, лишёнными всякой жалости. Чимин вздрогнул от резкого, влажного звука. Он медленно, словно в замедленной съёмке, обернулся. Он увидел, как сталь полоснула по горлу Вэя. Увидел, как глаза воина со шрамом расширились, а из раны хлынула густая, тёмная кровь, заливая доспехи. Вэй попытался что-то сказать, его рука потянулась к Чимину, но пальцы лишь беспомощно царапнули воздух. Один за другим воины Сюань-дэ оседали на мраморный пол, как срезанные колосья. Никто из них не успел даже вскрикнуть. Чимин застыл. Он остался один. Совершенно один в этом огромном, холодном зале с человеком, которого больше всего ненавидел в этой жизни. Он до боли закусил губу, чувствуя, как на во рту расцветает вкус крови. Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли пятна. Он не хотел видеть эти тела. Не хотел видеть, как Вэй умирает на полу. — Видишь? — голос Тэхёна раздался совсем рядом, почти над самым ухом. — Смерть всегда находит тех, кто идёт за тобой, Чимин. Ты приносишь только разрушение. Чимин чувствовал, как слёзы жгут веки, но он не позволил им упасть. Он стоял, сжимая меч, и единственное, что удерживало его от падения, была ярость, острая, как клинок в его руках. — Ты… — прошептал Чимин, не открывая глаз. — Ты за это ответишь. — Чем же я отвечу? — голос Тэхёна был пугающе тихим, что делало его ещё более невыносимым. Тэхён сократил последнее разделявшее их расстояние. Его длинные пальцы коснулись спутанных, пропитанных гарью и солью волос Чимина. Он провёл по ним почти нежно, как коллекционер касается испорченного, но всё ещё ценного экспоната. — Чем же, омега? — Тэхён склонил голову, заглядывая в плотно зажмуренное лицо Чимина. — Ты думаешь, у тебя осталось право требовать расплаты? Это только тебе отвечать передо мной. Каждой каплей пота, каждым твоим вздохом. За неоплаченное предательство твоей поганой семейки Пак, которая десятилетиями кормилась с моей руки, а потом вонзила нож в спину. Чимин почувствовал, как пальцы Тэхёна соскользнули на его щёку. Он вёл пальцем вниз, к челюсти, с едва скрываемым отвращением и странным, болезненным вожделением. — Ты предал меня. Ты предал Японию, которая могла дать тебе весь мир, — прошипел Тэхён, и его дыхание, пахнущее сандалом, коснулось губ Чимина. — И ради чего? Ради того, чтобы поудобнее устроиться на члене, который тебе так приглянулся? Ты променял империю на что Чимин? Ты предал наше будущее только из-за того, что тебе было так удобно греть постель Чонгука. Слова Тэхёна были грязными, липкими. Чимин почувствовал, как внутри всё переворачивается от омерзения. Вкус крови во рту стал невыносимо острым, он закусил губу так сильно, что кожа лопнула, и горячая струйка потекла по подбородку. Это было пределом. С диким, гортанным криком, Чимин резко открыл глаза. В их глубине полыхало такое безумие и такая чистая ненависть, что Тэхён на мгновение замер. Чимин изо всех сил толкнул Тэхёна в грудь, в это ослепительно белое, лживое одеяние. Толчок был яростным, отчаянным. Тэхён, не ожидавший такой физической силы от измождённого омеги, пошатнулся, отступая на несколько шагов. Он перехватил меч. Рукоять обожгла ладони, тяжесть металла отозвалась резкой болью в спине и животе, но он не обратил на это внимания. — Ты… никогда… не смей… произносить его имя! — прохрипел Чимин. Он замахнулся мечом. Клинок, тяжёлый и неповоротливый, со свистом рассёк застоявшийся воздух тронного зала. Тэхён едва успел отпрянуть. Лезвие меча прошло в паре дюймов от его лица, срезав прядь идеально уложенных волос. Улыбка мгновенно исчезла с лица, сменившись маской ярости. Гвардейцы в черных масках синхронно метнулись вперед, их клинки блеснули, готовые оборвать жизнь дерзкого омеги в ту же секунду. Но Тэхён едва заметно повел пальцами, и они замерли. Это была его добыча. И он не собирался делить этот триумф ни с кем. Ярость Тэхёна была мгновенной и сокрушительной. От его напускного изящества не осталось и следа, только жестокость. Прежде чем Чимин успел вернуть тяжелый клинок для второго замаха, Тэхён резким, коротким движением нанес удар ногой прямо в грудь омеги. Звук удара был глухим. Воздух с присвистом вырвался из легких Чимина, и он отлетел назад, рухнув на жесткий холодный мрамор. Меч с жалобным звоном выскользнул из ослабевших пальцев и отлетел далеко в сторону, теряясь среди осколков фарфора. Чимин лежал, не в силах вздохнуть, его тело содрогалось в попытке вернуть кислород, а перед глазами плыли кровавые круги. Тэхён не дал ему прийти в себя. Он подошел медленно, его одежда шуршала по полу, как чешуя змеи. Он опустился, практически садясь сверху на дезориентированного омегу, придавливая его своим весом к камням. Его пальцы, мертвой хваткой вцепились в запястья Чимина, прижимая их к полу над его головой. — Ты действительно думал, что сможешь? — прошипел Тэхён, его лицо было всего в нескольких сантиметрах от лица Чимина. Глаза его сузились, превратившись в две щелки, наполненные ядом. Чимин дернулся, пытаясь высвободиться, и в этом движении его тело выгнулось. Свободная рука Тэхёна, собиравшаяся сомкнуться на горле жертвы, внезапно замерла. Его ладонь случайно скользнула ниже, коснувшись напряженного, округлившегося живота омеги, скрытого под слоями грязной одежды. Тэхён застыл. Вся его ярость, казалось, исчезла в одно мгновение, сменившись колючим оцепенением. Он не убрал руку. Напротив, он медленно, расправил ладонь, чувствуя под пальцами то что невозможно было спутать ни с чем другим. В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как догорают фитили в дальних светильниках. Тэхён поднял взгляд на Чимина. — О… — выдохнул он. — Так вот в чем дело. Вот почему ты так отчаянно цепляешься за свою никчемную жизнь. Он склонился еще ниже, так что его губы почти коснулись уха Чимина, и прошептал, едва слышно, но так отчетливо, что у Чимина похолодело внутри: — Да ты беременный…
Примечания:
Я очень надеюсь, что после этой главы вы меня не убьёте... По правде говоря, я стараюсь делать всё максимально правильно. Так, как это видится мне, автору. Эта история родилась в моей голове более трёх лет назад, и совсем скоро исполнится два года с того дня, как первая глава вышла на Фикбуке. Я знала, каким будет финал, с самого первого написанного слова, и искренне надеюсь, что он никого из вас не разочарует.
Выход последней, финальной главы рассчитан на 5–6 апреля. Спасибо, что проходите этот путь вместе со мной до самого конца.
