Кларолайн: сборник.

Кэролайн подходит к собственному дому. Пока она копается в светлой дизайнерской сумке, ища ключи, в ее голове звучат голоса, доносящиеся из гостиной; один из них принадлежит её маме, а другой — мужчине, которого Форбс с радостью бы удалила из всех реальностей. Она пулей влетает в большую комнату; ее волосы застревают на влажных блестящих губах. С них срывается фраза, звучащая на повышенных уровнях громкости: — Мам, зачем ты пустила его в дом?! Глаза Элизабет расширяются от удивления. Клаус же спокойно сидит на мягком кресле, закинув ногу на ногу; его взгляд обращается к Кэролайн с толикой ленивости. Как кот, которому абсолютно плевать на хозяйнические причитания о том, что тот подрал мебель. — Потому что он уже был приглашен, — спокойно отвечает Лиз, пряча пол лица за чашкой. Кэролайн от негодования готова взорваться. Если приглядеться, можно заметить выходящий пар из ушей; настолько мысли в ее голове закипают. Она окидывает гневным взглядом двух сидящих людей и замечает, что на коленях Клауса, в его руках, находится альбом с ее детскими фотографиями. — ТЫ ЕЩЕ И АЛЬБОМ ЕМУ ВРУЧИЛА? — Он поинтересовался, — отвечает Лиз уже чуть тише, словно пытаясь оправдаться. — Мам, плевать, что он спрашивает, просит, говорит или делает. Ответ один — НЕТ. Форбс младшая быстро оказывается рядом с Клаусом. Захлопывает альбом перед его носом, а затем нагло выдергивает из рук; мужчина и не сопротивляется. — Лиз рассказывала, что ты обожала… — Замолчи. — Кэролайн, — под стать витающим ноткам аромата ромашкового чая, успокаивающе произносит Клаус. — Уходи. — настойчиво шипит девушка, прижимая к груди большой альбом, обсыпанный блестками; она украсила его во втором классе. В тот период она все посыпала в «пыльцу фей», мечтая стать одной из них. — Спасибо за гостеприимство, Лиз. Ваша компания чудесная. Клаус чуть припускает голову, выражая чувственную благодарность. Кэролайн хлестко цокает языком. Элизабет молча кивает в ответ; видимо, ее дочь порой забывает, что среди сверхъестественного хаоса ее мама лишь шериф, который пытается огранить город от кровопролитных событий. Кэролайн ощущает, как внутри становится тошно; в её душу, в её невинную часть жизни, заползли руки Майклсона — мерзкие и грязные. От такого она чувствует себя беззащитной и уязвимой, как будто ее личные границы сломали самым легким щелчком. — Я бы не тронул твою маму, — замирая около дверей и поворачиваясь к девушке, выглядевшей как фурия, трепетно говорит Клаус. Он не лжет — они оба это понимают, но Форбс боится доверять этому ощущению: оно хрупкое, тонкое, как только что образовавшийся слой льда на озере — сделаешь шаг и провалишься. — Я должна тебе верить? Серьёзно? — злостно рычит она, «играясь» тонкими бровями, которые так и кричат о том, что доверие к стоящему напротив мужчине — самая последняя вещь на планете. — Может, позвоним маме Тайлера? Спросим, как она поживает, м? Девушка закипает. Она кладет альбом, который тщательно удерживала в руках, на высокую тумбу, чтобы не испортить дорогую сердцу вещь об лицо мужчины. — О, не получится. Ты же ее убил. Ее ладони напрягаются после каждого сказанного слова. Она сжимает кулаки и трясет их перед собой, пытаясь сломать тяжелые импульсы кипящего гнева. Она неимоверно злится. — Тайлер посмел… — Я даже не хочу слушать твои оправдания. Ты — убийца, Клаус. И то, что ты сказал мне парочку комплиментов, пригласил на бал и подарил побрякушку, не дает тебе право появляться на этом пороге, а тем более говорить с моей мамой. Ее голос набухает. Она отчеканивает каждое слово с нарастающей ненавистью. — Оу, и теперь ты думаешь, что все перечисленное дает тебе право мне указывать? — едко слетает с губ Клауса. Он прославлен своей кровожадностью и неуравновешенностью, а не смирением и терпением, посему закипает в ответ. — Ты просто отвратителен, Клаус. — Когда вновь будешь со мной флиртовать, вспомни, что я убийца матерей. Может, это покажет тебе другие стороны самой себя. Он драматично хлопает дверью, что та чуть ли не слетает с петель. Взгляд Кэролайн безвольно упирается вперед. В густую темноту, в которой тает силуэт уходящего Клауса. В ее голове крутятся только что сказанные им слова. «Другие стороны самой себя» — она боялась их, она чувствовала, как привычные и понятные ей устои по отношению к ужасным людям становились удавкой, не позволяющей вдохнуть. И она злилась, что эта удавка появилась именно из-за кровожадного и жестокого Клауса Майклсона. Он заполз в ее дом, как ядовитая змея; и пробрался в разум, разнося яд сомнений по венам.