Кларолайн: сборник.

Как молчание ледяной зимы Нас закутало неизвестностью... От вспыхнувшей неловкости ладонь зарывается в растрепанные волосы; Кэролайн смущается, отчего отводит взгляд от Клауса, который выцепляет пиджак с ветки дерева. Лес — единственный свидетель. В секунду в светлой голове плетутся интриги: «Я позволила этому случиться, а если кто-то узнает...». Стыд цветет на щеках бурным румянцем; обжигает бледную вампирскую кожу, как солнце, вяло уходящее за горизонт. Лишь потертая голубизна неба темнеет и горчит багровым. Нужно что-то сказать. Набухшие губы сжимаются сильнее. Но хочется просто исчезнуть. Сбежать. Неразборчивое чувство сводит каждую мышцу, буквально минуту назад разрядившуюся оргазмом. Ладно, тремя. Но опустим подробности. Форбс решает занять себя любым делом — выдергивает листву из волос. Отряхивается. Пытается привести себя в «порядок». Она не знает, что сказать. Ей сложно быть острой. Ведь она буквально две минуты назад страстно выкрикивала мужское имя, цепляясь за остатки реальности ногтями по оголенной крепкой спине. Целовала Клауса со странным рвением. Ей нравилось. И сейчас мурашки беспокойно скользят по коже. Она кутается в кофту, изрядно помятую; от тонкого топа вовсе ничего не осталось. И ждет, когда присевший рядом Майклсон нарушит томность, бродящую рядом. Он лишь... улыбается? — Гордишься? — это срывается с губ так лихо, что после Форбс закусывает губу; как же легко она позволяет себе срываться на его провокационные действия. — А не должен? — Нет. Этого больше не повторится. — Я был настолько плох?! Ехидничает. Поддевает ее и неумолимо наслаждается, расплываясь нежной улыбкой. Как кот, поймавший самую резвую рыбку в аквариуме. Кэролайн решает смолчать. Лелеять его эго — боже упаси. Ни за что. Но с земли не встает, остается выжидать чего-то, чего сама не знает или просто не признает. Показательно отворачивается, кутая взгляд где-то впереди, среди рассыпчатой гущи шепчущего леса. — Мэтт точно... Клаус накрывает пальцами задранный подбородок и разворачивает девушку к себе, обрывая последние слова поцелуем. Ее ладонь упирается в его грудь. Но лишь слегка. Не отталкивает, а смиренно сдается. И после неожиданно тает. — Нет сомнений, — шепчет ей в губы. Ему несказанно хочется заглушить все тревоги, съедающее юное сердце; не позволить черноте мира коснуться ангельских крыльев, воздушно шуршащих позади. И даже если она считает себя «недо», он в ней видит бесконечные возможности. Кусок настоящей жизни. Рвений. Мечтаний. Желаний. И она крепка во всех своих принципах. Упертая. Воинственная. Смелая. Он может думать об этом вечно. — Мне нужно идти. В ее миловидном голосе скрипит легкая кроха осевшей печали. Клаус улавливает ее с большим ликованием. Чаще он покидал прекрасных див после страстных «проведений», исчезая в зовущей темноте, как дьявол, умело искушающий девичьи невинные души, но сейчас... Он запоминает каждую очертание её чарующего лица: эти глаза, объятые небесной глазурью, блестящие губы, припухшие от его укусов. Она вновь смущенно их зажевывает. И он не желает отрывать взгляд. И сколько бы сотен лет ни прошло — жизнь подкидывает изысканные моменты для того, кто, кажется, видал уже все. — Буду милостив, дам тебе фору. Он заботливо снимает с нее еще один листок, завороженно скользя зелеными глазами. — Клаус..., — тихо щебечет она, собирая пальцами ткань его верха, — сдайся. — Никогда. Она резко задирает удивленный взгляд, смотря так, словно готова содрать кожу с мужского лица, разбавленного чересчур трепетным выражением. — Ты же получил все, что хотел. Громкая усмешка съедает её губы. — Если ты себя недооцениваешь, это не значит, что я буду тебя недооценивать. — Я себя… Лгать становится тяжелее. В разы. Оголив тело, она обнажила и душу. Не специально — так вышло. И в отличие от других… Клаус не искал в ней изъяны — она, напротив, в нем только их и замечала. — Ценю, но я не идеальна, — гордость выползает наружу, и Клаусу это нравится. Он цепляет ее руку своей. Поглаживает, скользя по волнам еле заметных вен. Последнее позволенное прикосновение. Он ждет, когда она заострится. — Идеальность — это зацикленность, схожая с моим непомерным чувством превосходства. — Намекаешь снова, что мы похожи? Его фразу она выделяет придыханием и имитацией британского — выходит забавно. — Если желаешь оспорить… — он поглощается ролью le penseur, прикрывается тщеславной задумчивостью, как придворная дама — веером, — тебе нужно сыскать того, кто сможет меня переубедить. А это. — Невозможно. Срывается буквально на рефлексе. Договаривать слова друг за другом — какой этап отношений? — Как и невозможно бросить попытки завоевать твое… доверие. — Мое доверие — не то, что тебе нужно. А мне правда нужно уходить. Он все это время держал ее руку — она позволяла. Клаус сжимает ладонь, удерживая Форбс рядом. Еще минуту. Тридцать секунд. Мгновение! — Мое обещание падет, как только ты позовешь меня. — Я не позову, — упрямо перечит, хотя сама не верит. Он тоже. — Прощай, Клаус. Не звони. Не пиши. И… — До скорой встречи, Кэролайн. Он выпускает плененную мягкую ладонь и исчезает, как и всегда, оставив за собой последнее слово. Его кроткое прощание — начало следующей главы. Вечность слишком жадна на прощания. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤЗдесь так долго друг друга искали мы ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤИ, конечно, пропали без вести. (с) УмаТурман, "простится". ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ