Кларолайн: сборник.

Океан бурлит шипящим недовольством, обрамленным белым пеплом. Солёный ветер бродит по песочным просторам, разбросанным под ногами. Холодные прикосновения наступившей весны, свалившийся на небольшую деревню Кроуви, желают стянуть с бледной шеи Кэролайн шёлковый кремовый шарф. Шотландский ли это нрав? Всё может быть. Шотландия встречает парочку прохладой. Не ощущать ее даже как-то обидно. Ветер неистово надрывается, желая пронзить сопротивляющуюся кожу. Когда ты человек, кажется, что чувствовать природное настроение кожей некомфортно, особенно в зябкие месяца, но, потеряв эту возможность, неосознанно этого желаешь, отчего и Кэролайн условно подрагивает, ссылаясь на мышечную память. Порой она скучает по человеческим «слабостям». Так бы выразился идущий рядом гибрид. Клаус изрекает истории, рассекая податливый песок ботинками; Форбс внимает, порой вставляя особые фразы с капелькой наигранного удивления в стиле: «О, боже, рассказ не про убийство»; «Поражаюсь твоему таланту раздражать других людей»; «Твое эго — бесконечное, какой ужас». — Когда ты был человеком, что тебе больше всего нравилось чувствовать? Клаус задумывается, чуть замедляя шаг; позади песочный ковёр съедает возникшие следы. Как-то раз он рассказывал о том, хочет ли он вновь прослыть человеком, отринувшись от клейма «the most powerful creature on the planet», но сейчас тема чуть иная. — Рассвет. Кэролайн обращает свой взор, молча намекая на раскрытие темы. — Когда я был ребенком, помню, как мы просыпались с первыми лучами солнца. Я не очень любил бодрствовать с первых секунд, отчего Ребекка каждый раз меня спасала, настырно требуя тяжелые веки открыться. Она говорила, что в моих волосах путаются солнечные зайчики, предрекая мне… Фраза обрывисто повисает в воздухе. Кислое шипение прорывает мужскую грудь из-за вспыхнувших детских воспоминаний, перетекая в легкую размытость в глазах, блестящих зеленью еще ярче. Девушка чуть склоняет голову, пряча некогда любопытный взгляд под ногами, давая возможность Клаусу не ощущать колючую неловкость. — Быть добрым. Ведь солнце любит именно таковых. Горькая усмешка касается девичьего слуха. — Вот и объясняется тяга к блондинкам. Волшебная способность Форбс — милые ямочки тут же обретают контур на мужском лице, обращенном к «шутнице». Она поднимает лазурные глаза, в секунду утопая в чужом взгляде. — Взгляни, — Клаус нежно ловит левитирующие пряди светлых волос, что светятся под лучами заползающего в океанскую пучину солнца, — твои волосы искрят. Кэролайн слишком очарована. В изумрудах плескаются воды древнего отчаяния, смешанного с неутолимым любованием. Ее пугает мысль о том, что никто и никогда не смотрел на нее так; можно напоминать себе о маниакальности смотрящего, зацикленности или о художественном многовековом таланте, но все же — разве… стоит искать причины, которые смогли бы оправдать прошлые романы? — Нашла себе отличного мастера. Словесная попытка сбежать, оставшаяся неизменной еще со времен подросткового прошлого. Теплый смешок срывается следом, Клаус же молчаливо озаряется на горизонт, любуясь яркими красками, стекающими по небесному холсту, даруя Форбс передышку; чувствует доставляемое напряжение. Они продолжают путь, уходя всё дальше; позади дома кажутся крошечными. — А что нравилось тебе? — неожиданно любопытствует мужчина. — Когда я возвращалась домой под ночь, полная юношеского бунта коротких юбок, и заползала под одеяло. — Как жаль, что мне не удалось побыть свидетелем твоего бунта. — Просто ты со своим романтизмом легко ловился на флирт и оленьи глазки. — Ах, — и театральное движение рукой, приложенной к груди, — нужно было повредничать. Кэролайн игриво пожимает плечами, оставляя ответ загадкой. — Продолжай, — бархатистым шепотом молит Клаус. — Я согревалась, и именно это чувство мне кажется теперь таким далеким. Это как неспособность почувствовать прелесть горячего шоколада после того, как продрог на площади, украшая каждый уголок, желая подарить рождественское настроение всем людям в городе. Не так поэтично, как твой вариант, но… — Он абсолютно прекрасен. — Признай, тебе просто понравилась часть про длину юбки. Клаус чуть наклоняет голову, вызывающе выражая протест вскочившими бровями. — Серьезно? Вредничаешь? — интересуется Форбс. — Выказываю великое недовольство. Кэролайн лишь утомительно вздыхает. Порой она чувствует колючую глупость, прорывающуюся сквозь уверенную осанку; внутри зрелой женщины просыпается ребенок, которого часто называли пустышкой. Кажется, что эти мысли уже давно затерты временем, но их отголоски прорываются, расколупывая маленькую ранку где-то внутри. А Клаус с его вечными поддерживающими фразами и искренним взглядом кажется лишь усмешкой жизни. Иллюзией, сладко кружащей вокруг хмурящегося носа. — Мне нравится слушать тебя. И вот снова. Зеленые огоньки с нежностью взирают на девушку. — У меня не так много историй, как у тебя. Он усмехается, возводя голову к небу. — Главное, что они твои. — И ты позвал меня сюда тоже ради какой-то истории? — Я позвал тебя, потому что захотел. — Желаешь новый сорт директорских нотаций? — После такого до звания развратника останется парочка шагов, да? Но не буду лукавить, — кроткая пауза и снова открытый взгляд в глаза, — я скучал. А раз уж ты здесь, позволю себе предположить, что и ты тоже. Кэролайн не отвечает на предположение, но задает вопрос: — Ты знаешь, что портишь мою личную жизнь? — Дай полюбопытствовать. И чем же? Вопрос звучит с ехидством — ответ уже известен. Кэролайн лишь упрямо смотрит; в ясных глазах плещется сладкое очарование, на которое так легко ловится гибрид. Ему кажется, что он пленен; около игриво плескающейся воды рисуются картины из давних времен. Сирены, завлекающие моряков красотой и любовью, которую те неистово желали. Если Кэролайн была бы сиреной, думает он, «я бы канул в темных глубинах соленой смерти». Ветер подрывается сильнее, кутая лицо девушки в мягких волосах. Клаус аккуратно проводит пальцами по скулам, отодвигая золотистые нити и усаживая тех за ухо. Хотя вампиры и мертвы, сердце имеет способность биться; и сейчас оно становится оглушающим. Кэролайн закусывает губу. Неосознанно. — Твой маниакальный взгляд. Он... Ладонь Форбс цепляется за пальцы мужчины, который не желает отдаляться, медленно рисуя узоры на подрагивающей скуле. — Возбуждает? — Раздражает. Томный вздох срывается с обрыва внутривенного гула. — Снова прячешь голову в песок, — ехидно поддевает Клаус. — Не нравится правда? Клаус никогда не целует ее первым — какая-то часть предательски ожидает сопротивления, поэтому сейчас он лишь резко оказывается близко, сокращая дистанцию почти в минус. Замирает около губ, помаду на которых блондинка почти съела с вишневым десертом час назад. Их лбы соприкасаются, кончики носов тоже. Дыхание становится прерывистее. — Сколько будешь обманывать себя? — снова льющийся бархат шепота. Она поднимает заострённый взгляд с горящим рвением сопротивления, и шепчет упрямо в губы: — Вечность. И ускользает, растворяясь, как солнечный луч — казалось, поймал в ладонь, а наяву — раскрыл сжатые пальцы, понимая: на коже осталась пустота. Кэролайн прячет взгляд на горизонте, наслаждаясь раскинувшимся морским пейзажем; в глубине — размышляет. Возможно, Клаус упирается в вопросы и противоречия, пытаясь разгадать столь маленький ребус, но Форбс просто не желает тешить его надеждой, хотя сама утопает в негласном, сложном и необъяснимом чувстве привязанности. Когда-то усталость, вскормленная сдерживанием томящихся чувств, вырвется, но, наверное, все же не сегодня. Ей хочется заползти в воду. В такую погоду рискнут только самые смелые или... — барабанная дробь — мертвые. Почти. К этой категории относится и девушка, уже топившая обнаженные ноги в приближающейся нарывами воде. Она присаживается на корточки, катаясь тонкими пальцами по «размытому стеклу», рисуя небольшую рябь, исчезающую почти сразу же. Сбрасывает черные ботинки, чуть звенящие от тонких аксессуарных цепей и оставляет на границе между сухим и влажным песком. — Но место и правда чарующее, — мелодично произносит Кэролайн. — Мир иногда бывает прекрасным, — точка зрения того, от кого ускользает желанное. Блондинка заходит в воду уже по колено. Мужчине кажется, что через секунду девичий облик растает, поглотится пенящейся волной и останется лишь рисунком волнения ложного воспоминания. А вода неистово пленит. За ней, вдалеке, лишь большое небо и утонувшее солнце, рассыпавшееся на тысячу осколков. — С детства мечтала увидеть океан. Семейные поездки на отдых были негласной роскошью для семьи Форбс. Работа в полиции подразумевает малое количество возможных отпусков, а после развода не осталось сплоченности. И мечта так и оставалась мечтой. Кэр помнит, как нашла старенький выпуск модного журнала, кажется, годов 80-ых, и долго любовалась ярко красным купальником улыбающейся девушки. На фоне был океан. Солнце. И ее семья. И, конечно, утонченная шляпа пылкого оттенка, размером напоминающая верхушку пляжного зонта — первое рвение, положившее начало пути главной модницы школы. — Исполнил мою большую мечту. Снова. Так может все же скажешь, почему ты еще пытаешься? Один из плюсов взросления — прямые вопросы. — Если ты желаешь услышать что-то новое — боюсь, разочарую.. В остальном — мои причины остались прежними. — Твоя жизнь опасная, Клаус. — Я знаю. — И теперь у меня есть, что терять. Она говорит про дочерей. Предельно ясно и очень близко самому Майклсону. — Это все, что тебя останавливает? Она замирает, оставаясь по пояс в воде; холода не чувствует, лишь неприятное покалывание от взмокшей одежды. Его вопрос запускает шестерёнки в голове; они яростно набирают обороты. И правда? Это всё? И вместо ответа она заныривает в пленящий океан, отвлекаясь на загадочные глубины, которые наблюдала только на картинках в книгах или на канале Дискавери. Водоросли. Сверкающие камни. Крохотные рыбы, сбежавшие от чужого вторжения. Холод позволяет эмоциям притихнуть, а взгляд, хватающий все вокруг, отвлекает голову, забитую сложными уравнениями многоаспектных недоотношений. Клаус стал взрослее. Кэролайн понимает это. Схожесть их жизней даже как-то напрягает; кто бы знал, что они оба обретут семью, но это лучшее событие в их новой-полумертвой-странной жизни. Форбс верит в силу любви. Чувств. Верит в сущность человека и ее способность сыскать свет даже в самые темные времена, поэтому она, наверное, одна из немногих, кто откликнется на зов Клауса, если тому понадобится помощь. Она не может назвать его «другом» или «парнем». Это все словно «не то». Поэтому предпочитает не обозначать то, что происходит между ними, позволяя себе просто наслаждаться и теряться в пучине, как сейчас — в воде. И если капнуть глубже — эта поездка не светилась в планах; в ежедневнике ни одного упоминания. Она в целом никогда не позволяла мелькать его имени на бумаге, кроме отправленных писем — своего рода магия, отгоняющая их в старые романтические времена. Спустя пару минут, она выбирается из воды; на губах улыбка ребенка. Такая появляется, когда исполняешь давнюю детскую мечту. — Это ты решила сбежать от моего вопроса? — Подумывала утопиться, но… — улыбается ярче, поправляя мокрые волосы. Зачесывает пальцами назад, открывая лицо. — А после такого ты удивляешься, почему я убиваю. Я милосерден, терпеть меня — жуткое испытание. — В таком случае, мне тоже полагается гроб? И клинок? — Выберу сам. Знаешь, вкус уже устоялся. Форбс бросается мгновенным смешком, Клаус отбивает своим. Раньше, вещи, которые доводили до невыносимого страха стали «изысканными» перетирками. — Ответ на твой вопрос — это не единственное, но очень веское. Серьезность вновь входит в «чат». Голос Кэролайн становится тверже. Клаус понимает — разжевывать не нужно. Единственное, почему Хоуп удивляется, когда он выкидывает из дома ее неудачливых ухажеров? Не убивает — уже колоссальный прогресс. Но, может парочку — разве это считается? Их головы даже не насажены на колья во дворе! — Зачту это как за признание. — Ведешь подсчеты? — Записываю проигрыши. — Брось, ты же понимаешь, что… — Это не состязание? — Да, это не состязание, Клаус. И я не твой главный приз. — Мечты о нем не возбраняются. — Тебе не кажется, что ты нарисовал идеальный образ в своей голове? И теперь видишь его во мне. — Я вижу тебя, Кэролайн. И всегда видел только тебя. Она каждый раз спотыкается об его слова. Он каждый раз говорит то, во что ей тяжело поверить. Кэролайн Форбс не страдает комплексом неполноценности; она любит и уважает себя, считает, что заслуживает лучшее; учится быть хорошей матерью и человеком, а также и другом; верит в людей и в себя, и старается быть открытой к миру, чтобы тот был открыт в ответ. У нее был большой путь до той личности, которая имеется сейчас; она создавала себя по осколкам, каждый раз разбивая прошлые попытки, пока не доходила до… Идеала? И как бы не пыталась — не находила, отчего закрадывалась мысль, что, возможно, совершенство — абстракция, так и никогда не появившаяся в реальности. Но стоит взглянуть в глаза напротив, что смотрят с невыносимым и нелепо раздражающим трепетом, как приторность вечного поиска соскабливается по языку, изливаясь в мир и тая в нем, превращаясь в ничто. Отчаяние захватывает с головой. Ее пальцы нежно касаются руки Клауса. «Хочется, чтобы ты ослеп», — крутится в светлой голове, разрывающейся от противоречий; девичья ладонь оказывается зажата чужими костяшками. Момент словно клинок пронзает грудь двоих, заставляя выдыхать с напряжением, накаляющимся всё сильнее между двух. Устоявшееся правило всё ещё живо — для ответного поцелуя стоит выжидать шаги от Форбс, иначе — непредсказуемость, которая способна ранить, казалось, того, кто должен был за тысячелетия покрыться твёрдой чешуей. Её губы утыкаются в его — и такое можно назвать безнадежной надеждой. Руки Клауса притягивают ее, прижимая теснее. Это вечное зудящее ощущение не покидает пылающие вены — ему кажется, что она в любой момент исчезнет, искристо смеясь, словно призрачный мираж, созданный одиноким сознанием. Крепкие пальцы окутывают тонкую спину. Белая ткань размягчилась после воды, становясь прозрачнее — Клаус внимательно скользит взглядом, позволяя себе взращивать желание до пика. Он резко разворачивает девушку спиной к себе, удерживая желанный контроль; зубами сдирает ткань с плеча, поглощая его жаркими поцелуями, разбавленными тянущимися стонами «некогда неприступной крепости». И сейчас он видит в ней ее. Очаровательную. Сексуальную. Хрупкую. Мужские пальцы эгоистично и вольно скользят по мокрой одежде, позволяя женской коже, обшитой мурашками, раскрыть уровень чувственности на полную мощь. Возбуждение, словно волна, накрывает с головой обоих участников триумфальной сцены из лучшего романтического фильма текущего года, вынуждая каждой мышцей чувствовать прилив разгорячённого чувства. Клаус ласкает её грудь, поглощая жадными губами эпидермис, пропитанный кокосовым молочком и солью. После зарывается одной рукой ниже пояса, запнувшись поначалу о вредную ширинку; полуовальными движениями двух пальцев скользит по клитору, вырывая из груди Кэролайн желанные звуки. Струящиеся, как мед. Клаус надавливает коленями вперед, вынуждая девушку склониться; чашечки касаются колючего и влажного песка. Руками она создает себе опору, пока Майклсон нависает над ней, побуждая выгибаться в пояснице. Так, как хочет Он. Страсть охватывает их тела, заставляя одежду казаться на грани воспламенения: гибрид ловко избавляется от футболки, тоже объятой белым цветом; затем от женской — только та рвётся в клочья, рассыпаясь, как первый снег. Мужчина пробегается недремлющими устами по оголённому позвоночнику девушки, спускаясь всё ниже. Оказываясь у бёдер, выныривает рукой из джинсов, а затем стягивает их вместе с белым бельём. Всё вокруг обрастает повышенной скоростью, но и медлить парочка, решившая разнообразить сексуальную жизнь (так точно напишут в местных газетах, если успеют уловить их образ на камеру), явно не желает. Время кусается, как дикий волк, который из-за голода покидает родные лесные просторы в поисках пропитания. Смерть дышит в затылок. И так странно возбуждает. Наслаждение охватывает Кэролайн полностью — наверное, только в сексе она способна быть учтивой с Клаусом; не бунтовать и не противиться, потому что чувствует себя абсолютно… открытой. Не только телом. Эмоциями, что пожаром поедают сердце. Мысли затмеваются после того, как она ощущает твёрдое прикосновение внизу; стон становится молящий. Она сама протягивается назад, скользя по набухшему члену. Мужчина протяжно выдыхает вслед, понимая, что контроль дается все сложнее. Брюки с исподним он скинул буквально минуту назад. Горячие ладони крепко сжимают её бёдра, оставляя на коже легкие следы. Майклсон покрывает поцелуями поясницу, возводясь всё выше; с каждым этапом губы становятся настойчивее. Добравшись до шеи, царапается клыками, а потом вовсе запутывается в шелковистых волосах пальцами, грубовато натягивая к себе. Ее глаза — слегка опьянённые им, воздушные и голубые, как вода, скулящая около их ног, — стойко держат мужской взгляд, отчего Клаус, пьянея за секунду вслед, прижимается ближе, полноценно входя.

Он чувствует ее влагу, окутывающую его плоть. Как горячий воск. Кэролайн дергается от неожиданности, а потом прикрывает глаза, вытягиваясь навстречу его движениям. Его губы насилуют ее поцелуями — крохотные капли крови скатываются на темный песок, а мягкий язык собирает то, что не успело сбежать c утонченных лопаток. Она дрожит — он ощущает каждой клеточкой. Вкушает. Ненасытно. Живая реальность теряется среди окрыляющего хаоса двух тел, обреченных наслаждаться друг другом в ограниченных рамках. Клаус ускоряется, выдыхая все резче и резче; Кэр иступляется под ним, аккомпанируя каждому толчку сильным стоном. Тело продирается наслаждением (если ей когда-то придется выписывать плюсы обращения в вампира, она определенно укажет колоссальный рост сексуальных ощущений!), вынуждая искриться, как сорванный провод электропередач. Фейерверки внутри взрываются ярче. Звонче. Насыщеннее. Клаус рвано выдыхает в шею Кэр, замерев; шепчет нежности, окутанный редкой уязвимостью. Но «я тебя люблю» — слишком обреченные для них слова. Если произнести их в слух, мир способен разрушиться, поэтому оба предпочитают использовать что-то другое. И даже в такие моменты, которые после не обсуждаются, оставаясь тайной внутри сердце каждого. Но если бы Клаус рискнул — он бы умер гораздо быстрее, чем ему предвещает отведенный срок. Для Форбс ТАКАЯ теория большого взрыва окажется атомной бомбой. Мужчина окутывает талию девушку руками, теснее прижимая к себе и позволяя ей наконец-то расслабиться полноценно, хотя в реалиях вампирских хроник это не особо что-то весомое. Он чувствует, как её дыхание замедляется, наполняясь спокойствием, которое можно было бы назвать почти земным, если бы не его собственная натура, полная противоречий, тьмы, пламени, нежности и влюбленности. Кэролайн для него как солнце, которое в ночи горит вдалеке; не как луна, нет, как истинный свет, неспособный угаснуть никогда. Необыкновенная близость рождается объятиями — это не просто физический контакт. Это нечто большее (нечто!), что заставляет почти увядшее древнее сердце цвести вновь, словно после беспощадной зимы наконец-то пришла весна. А ведь она правда пришла. Возможно, это все похоже на утрированность из женских романов, но сейчас эмоции были искренними. Настоящими. И они оба имели возможность позволить этим чувствам сорваться. На несколько минут, но… В этом и есть их трагичность. Кэролайн ладонями аккуратно его касается в ответ, желая оказаться лицом к лицу. Волосы забавно притрагиваются к его слабой щетине, размывая перед носом сладкий аромат, и спустя секунду небольшой возни, девушка всматривается в глаза напротив, плавно начиная движение тазом, оказываясь сверху. Она выдыхает — волосы, упавшие ей на лицо, под шелестом выходящего воздуха прорываются вперед, приоткрывая лицо, пронизанное вожделением и каплей смущения. Мужчина вглядывается, а затем крепче поддерживает за талию, закутываясь губами в девичью шею; вдыхает жадно и скользит влажным языком. ㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤЭТО — он мог ждать и столетия. ㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤХотя, вероятно, так и произошло. Тысяча лет? Больше? ㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤОн ждал Кэролайн Форбс всю жизнь.

Клаус становится напористее и страстно врывается в губы девушки, подминая хрупкое тело под себя; и вот она лежит на песке, обхватив его ногами, прячет лучистый и блестящий взгляд, рассматривая каждую деталь нависающих шеи и ключиц, чувствуя, как он внутри сливается с ней, заставляя кровь кипеть; руками ласково скользит по напряжённым мышцам спины, становясь всё теплее. Целует его, «слыша» шаги приближающего оргазма; порывисто выдыхает, размыкая набухшие губы, жмурит глаза, обмякая на холодном песке. Клаус заполняет все пространство собой, вырывая ее из лап «вечного мыслительного двигателя»; замедляется, хрипло срывает воздух и не выпускает из объятий, удобно устроившись головой с растрепанными кудряшками на вздымающейся еще резко груди. Темнота расползается кругом. Закат уже вовсе утопает за горизонтом. — Эй, молодежь! Раздается бодрый голос неожиданно появившегося старика со стороны размеренной шепчущей воды. Клаус выдыхает с раздраженным подрыком. Кэролайн начинает смеяться, чувствуя себя героиней романтической комедии, но аккуратно подхватывает рукой рядом лежащую мужскую футболку. — Выпусти. Нас ждет штраф. Вероятно, незнакомец бдит за этим чудесным местом, отчего, завидев их, решил подплыть поближе. Его лодка начала вырисовываться сквозь осевший мрак. — А как же «не убивай несчастного старика»? Скорчив насмешливо-удивленную гримасу, Кэр скидывает Клауса с себя (конечно, он это ей позволил!). А он лишь кривится от чеширской улыбки, растянувшейся на его губах. — О, простите! Не хотели мешать вашей… рыбалке или осмотру! Наверное, именно так, думается Форбс. Девушка ловко одевается, пытаясь хоть как-то отряхнуться от налипшего по всему телу песка, а после продолжает: — А у вас не найдется лишнего плаща? Уже достаточно прохладно. — Хэй, одевайся! — шипит блондинка в сторону все еще расслабленно лежащего Клауса. Он лишь усмехается в ответ. Оставшуюся ночь они провели в гостях у смотрителя чудного места. Клаус отлично ладил с людьми пожилого возраста (удивительно…), отчего старик поделился с ним вельветовой рубашкой с начесом, чтобы тот не светил прекрасным торсом. А Кэролайн вручили мягкий персиковый свитер жены старика с ручной вышивкой. Хозяин небольшой лачуги пытался заставить двоих выпить горячего чая, боясь, что те точно простынут! — Это твоя попытка напомнить, что быть человечным — отличная перспектива выбора? — Нет, Клаус. Я просто люблю людей и их истории. — Как и лошадей. Помню, помню. Со всеми делишь любовь голышом? — Нет, только с теми, кто грозится убить милого старика, сидя в его рубашке. — Кажется, мне, кстати, даже идет. — Да, да, да, — насмешливо протягивает Кэролайн, прячась за чашкой горячего чая. Одинокий старик напомнил ей о матери. Наверное, сейчас Лиз Форбс было бы столько же лет. Слезы чуть кольнули глаза, но девушка смахнула их очаровательной улыбкой, вновь поглощаясь историей, летящей с уст смотрителя. Он рассказывал про съемки старого фильма. Клаус же хвастался тем, что пообщался с одним актером из главного каста. «Кажется, они нашли друг друга», — рождается в мыслях.