Аверс

Время — самый ценный из всех человеческих ресурсов. Не каждый берёт его в учёт, однако факт остаётся фактом — не существуй времени, мир бы так и остался в своём первозданном состоянии. Не будь у человека хотя бы одного свободного часа на созидание, люди бы так и бегали в набедренных повязках, занимаясь охотой и собирательством.        На все современные изобретения требовались тысячелетия. Время — это еда, эмоции, деньги. Время — это жизнь. Оттого Антон не может не радоваться тому, что Арсений стал больше времени проводить вместе с ним как помощник, фамильяр и компаньон.        Стоит попросить его принести нужные камни, свечи, масла, травы или оставленные клиентами на заговор и проверку вещи — тот тут как тут, не задаёт вопросов, где что лежит, а просто приносит нужное, пока Шастун раскладывает карты, выведывая у них нужные посетителю тайны.        Вместо того, чтобы оставаться на репетициях до вчера, тот сам предлагает выйти прогуляться, пока солнце не село и в мир по большей части наполнен слепцами. К несчастью Антона, иногда эти прогулки скорее становятся тренировками на выносливость и включают в себя троекратное перевыполнение плана «десять тысяч шагов в день». Особенно в те дни, когда Арс решает пешком добраться до реки с парочкой огромных рюкзаков на спинах.        Подкармливать Андрея в первую очередь колой слишком болезненно сказывается на позвоночнике, однако парочки сигаретных блоков Урсуле провинциального разлива недостаточно. Хорошо, наверное, когда на твоих лёгких вообще ничего не может сказаться.        Хотя, есть ли те вообще у водяного?        У Антона есть шанс задать этот вопрос сегодня. В календаре как раз стоит пометка наведаться к нему. Однако сходить в магазин и самим бы не помешало. Да и вообще, бывают такие дни, когда всё слишком лень. Хочется просто валяться на диване, забив на все дела вне дома.        «А вот если попросить курьера оставить пакет прямо на пляже, он случаем не вызовет вместо этого полицию?» — размышляет Шастун, проводя ревизию выращенных в Нави трав, стоящих на кухонной полке. Было бы хорошо иметь возможность и их запасы пополнить с такой же лёгкостью, с какой покупается сахар и сигареты в магазинчике на углу, а то стеклянной ромашки осталось всего пара столовых ложек из всей внушающего размера банки. Всё его детство та лишь изредка оказывалась наполовину порожней. Бабушка всегда выращивала её на даче в огромных размерах, от чего бегать в саду по ту сторону оказывалось невозможно. Слишком хрупкое растение не могло выдержать детских игрищ.        «Теперь придётся самому этим заниматься,» — вздыхает Антон, мимолётно оглядывая высушенные листы малины и смородины, которым применение в егерских напитках находится гораздо реже, нежели успокоительному для всеобщих пошатанных нервов. Порой самому Шасту оно нужно гораздо сильнее, чем большинству клиентов.        — Ну как, долго ещё тебя ждать? — из-за угла появляется Арсений, одетый простенько, но со вкусом: обтягивающие джинсы и водолазка во всю кричат о его прекрасной фигуре, на которую невозможно не заглядеться, на несколько секунд превращаясь в каменного истукана, высящегося под потолком на стуле.        Однако, в его идеальном и прекрасном облике есть одна проблема, с которой Шаст понятия не имеет, как бороться.        — Да я, считай, уже, — отвечает, лениво слезая со стула, но даже так ноги стремятся заплестись косичкой ещё в полёте до паркета.        Антон определённо устал. Но, выбирая меж них двоих, подобные мысли у него возникнут только при взгляде на Арсения. Недавно залёгшие под его глазами тени не желают пропадать ни при каких обстоятельствах. Даже просыпаясь после хорошего восьмичасового сна, тот всё равно какой-то никакой.        Нет, энергии в нём предостаточно — чего только стоят прогулки с утяжелением на десяток-второй кило. Да и в целом состоявшаяся пару дней назад генеральная уборка показала, с каким усердием Попов может драить полы и щепетильно стирать пыль со всех поверхностей. Вопрос совсем в другом.        У Антона такое ощущение, будто бы всё стало сильно не так с тех пор, как Арсений начал проводить больше времени дома. Не хочется признаваться самому себе, но он какой-то… грустный.        — Арс, а может в этот раз на машине, а? — за Шаста говорит не только его собственная лень, но и беспокойство. Слабое, ведь ничего особенного не происходит, не кричит о проблемах, но раздражающее все четыре камеры сердца.        — Ты и так сидишь дома и не двигаешься, так что давай, в здоровом теле — здоровый дух. Не ной и пошли, а то ноги атрофируются за ненадобностью, — встаёт тот у стенки, явно не собираясь вестись на простой скулёж. В конце концов, он искренне считает эти прогулки полезными как минимум для поддержания его формы. Результат, как говорится, на лицо.        — Нам ещё нужно зайти в нормальный магаз. И вообще ты не любишь шляться по ночам, — что по мнению самого Шаста немного странно. Видимо, Арс за годы работы в театре слишком привык к нормальному для человека образу жизни, совершенно неприсущему обитателям Нави, которым плевать на время суток. В принципе, как на время года, погоду в целом. — Чего тебе стоит взять ключи от машины и сесть за руль? — хотел бы Антон состроить глазки, как у кота из Шрэка, но зачастую специально такое выражение на его лице перерастает в нелепо выпученную наружу губу и парочку волнистых складок на лбу, потому на этот раз даже не пытается ничего состроить.        Однако со стороны он и так выглядит убедительно. Особенно, апеллируя доводами в виде пополнения запасов провизии в холодильнике. Арс не может не признать простого факта — те печенья брауни, которые ещё остались после визита Эда, и впрямь были хороши. Даже слишком. Возможно, они смогли найти запасной путь к сердцу через желудок. Парадный Шастун распахнул главные врата давным-давно. С тех пор двери для того и вовсе стали автоматическими, распахивающимися при одном его появлении.        — Это стоит бензина и моих нервных клеток за рулём, — Арсений потирает глаза и из-за заложенных под ними тёмных кругов кажется ещё чуточку старше. В последнее время тот сильно изменился. Настолько, что посторонний человек с уверенностью бы заявил, что Попову с виду уже лет тридцать.        Подобное происходило и раньше. После их первой долгой разлуки и встрече в больнице Арс уже выглядел на семнадцать. Но сейчас то что могло произойти? Вроде как жизнь налаживается. По крайней мере, их совместная. Однако…        «Арса ведь тоже должны волновать все текущие проблемы. Может быть, всё из-за событий последних месяцев?» — размышляет Шаст, чувствуя толику вины. Ведь все волнения Арсения в большинстве своём возникают из-за проблемного компаньона. Партнёра. А после недавних событий в определённом смысле — парня.        Шастун тоже хочет заботиться. Желает приносить в чужую жизнь счастье и умиротворение, а не быть источником проблем. Глядя на Арса сейчас, хотелось бы самому сесть за руль, оставляя того наслаждаться медитативной поездкой, а вечером устроить какой-нибудь романтический ужин, как затравку к грядущему путешествию.        Но ничего такого не будет. Разве что на короткую поездку в Питер можно надеяться. С ней, по крайней мере, всё в порядке. Бронь небольшого номера в апарт-отеле без предоплаты вселяет веру в относительно скорый отдых перед Новым Годом. Так будет дешевле, нежели на праздниках.        — На бензин у нас более, чем хватает, а что до нервных клеток… — улепётывает Шастун в коридор, хватая с полки ключи, которыми сам бы не смог воспользоваться в полной мере. — Ты думаешь, я, с балластом в виде ящика колы, может быть даже плюсом парой бутылок пива и продуктами домой не уничтожу куда больше твоих нервных клеток своим нытьём? Сам же говоришь, что они не восстанавливаются.        Арсений пытается отмазаться до последнего: накидывая чёрное пальто, элегантно прикрывая шею шарфом только чтобы выглядеть как настоящий денди. Антон, под его укоризненным взглядом, кутается в огромную чёрную куртку, появившуюся без его ведома по волшебному взмаху пальца, тыкающему в онлайн-магазине на кнопку «купить». Не соответствующий местной дворовой шпане образ так же дополняют солнцезащитные очки, для большинства делающие из него выпендрёжника. Однако, иначе никак — ночью обещают снег. Правы ли синоптики или как всегда, покажет только время, но с ними появляется куда больше уверенности в себе.        Неумение отличать эхо порой сильно мешает. Особенно, когда на глаза показываются девушки с ярким макияжем. Блестит ли на их щеках глиттер или рыбья чешуя? А длинные когти? Лишь работа искусного мастера маникюра или метка Нави? Слишком сложно разобраться, когда не можешь просто перестать всматриваться.        Окончательное натужное «ладно», выходит из Арсения с большой неохотой и только по той причине, что перепрыгивающий несколько ступеней за раз Антон оказывается на улице раньше и спустя несколько секунд неожиданного для самого себя спринта, оказывается на пассажирском сидении и ни в какую не собирается с него подниматься.        Тут остаётся только смириться и сесть за руль, бурча, что энергию Шаста нужно было направить в правильное русло, а не на создание очередной головной боли для Попова.        Каждый печётся о благе другого. Антон это прекрасно понимает, но вместе с тем уверен — его положенная на сегодня физическая нагрузка будет излишней, если в ней будет принимать участие Арс. Лучше спокойно проехаться, раз обстоятельства располагают.        За окном уже сумерки, прикрывающие собою разведённую тающими ледяными осадками грязь. Картина весьма привычная. Большинство скажет — депрессивная, особенно, глядя на покорёженные остановки с вырванными из земли мусорными баками, на автосервисы, расположившиеся то в гаражах, то на территориях старых предприятий, чей унылый внешний вид не спасают тени прошлого из эха. В жилых сталинках, хрущёвках и уродливых, затесавшихся меж ними курятниках-панельках горят огоньки человеческих жизней. Одиноких и семейных, счастливых, обычных, несчастных и трагичных. Весь вид уныл, но Антону он нравится.        Это родное окружение, едва изменившееся со времён его детства, умиротворяет. Особенно, когда вместо радио в уши льётся гудящая музыка шумов, похожая на современную обработку классики, которую никто никогда ещё не слышал кроме них двоих, следующих путям полупустых дорог.        — Арс, — тихо обращается он, поглядывая на то, как обе руки вцепились в руль. Их владелец явно не столь расслаблен, как он сам. — А когда у тебя следующее выступление в театре? Хочу сходить, посмотреть, — уместно было бы добавить «на тебя», но всё и так понятно.        — Не уверен, сейчас, знаешь, у нас перерыв в сезоне, — произносит тот без особой радости.        — Что, серьёзно?! — тут же реагирует Шаст, вспоминая все свои ухищрения с бронированием отеля в попытке сделать так, чтобы запланированный им отдых не повлиял на репетиции и выступления. Оказывается, прямо сейчас они могли бы быть совсем в другом месте. Гулять по Невскому, посещать дворцы и соборы, сходить в какие-нибудь крутые бары, которыми славится культурная столица, если верить всем попадающимся в ленте шортсам.        «Надо было думать и спрашивать раньше. Он ведь большую часть времени проводит со мной, конечно же у Арса сейчас должен быть отпуск!» — хочется обессиленно и разочарованно взреветь и парочку раз приложиться о холодное стекло, но Шастун старается стерпеть внутренний порыв к самобичеванию.        «Хотя, межсезонье обычно начинается летом. Сейчас же пора готовиться к новогодним постановкам, разве нет?» — раздумывает Антон, чуть поумерив разочарование от своей тотальной ошибки в датах брони. Хочется как-нибудь аккуратно спросить по поводу дат перед Новым годом, однако…        — Твою ж! — чертыхается Арсений, резко уводя руль вправо, от чего встряхивает так, что приходится испуганно хвататься за ручку.        Всё из-за ошалелой тонированной девятки, вылетевшей на встречку, пересекая сплошную. Та, спустя мгновение уже вновь возвращается в свой ряд, обогнав парочку соблюдавших скоростной режим авто. Зато впечатления от только что произошедшего остаются, приятными их точно не назовёшь.        — Вот козлина, а! — выкрикивает Антон ещё дюжину ругательств, оборачиваясь назад, в попытке проводить мудаковатого водителя взглядом, но тот уже скрылся, гудя старым двигателем уже где-то за поворотом. — Если бы не твоя реакция, Арс, это было бы ДТП. И почему только таких не штрафуют?! — на место мимолётного страха тут же встало раздражение, подкармливающее желание бросить пару ласковых проклятий вслед как можно скорее, чтобы точно сработали.        Хотя бы чтобы тот со своими выебонами в скором времени нарвался на лишение водительских прав. Между прочим, было бы полезно и для окружающих.        — Ещё одна причина по возможности ходить пешком, — произносит Арсений, не спуская глаз с дороги. Нервы после произошедшего явно шалят, хотя в отличие от некоторых, его злоба тихо кипит в спрятанной под чёлкой пульсирующей венке.        — Риск есть везде, так можно вообще из дома не выходить, — вздыхает Шастун, покручивая виднеющиеся из-под рукавов куртки браслеты.        — Ты прямо про себя говоришь, — чутка усмехается Арс, перестаиваясь в правый крайний ряд. Жёлтые буквы названия гипермаркета ярко горят в незаметно подкравшейся ночи, пускай на часах едва перевалило за восемь.        — Такое уж у меня призвание, — чуточку веселее отвечает Шаст, пожимая плечами.        Место на стоянке находится с трудом. В будний вечер освободившиеся от своих куда менее загадочных и опасных, но более строгих по всем аспектам работ люди толпами наведываются в один единственный крупный продуктовый, с целью набрать еды и бытовой химии ещё на неделю вперёд. Некоторые индивиды, однако, вывозят тележки, набитые алкоголем и напитками, в которых тот разводится для создания посредственных коктейлей. Можно лишь предположить, являются ли они работниками мелких баров, чья цель — пополнение запасов злачных заведений, или же те — состоятельные алкоголики, потребляющие калории исключительно из сахара и этанола. Правда, порой, эти слои населения оказываются одним целым.        Непьющий бармен всё равно, что повар, не проверяющий созданное им блюдо на соль. По крайней мере, так оправдывал себя один из одногруппников, вечно приходивший к третьей паре, прихватив с собой вместо тетрадей и ручек лёгкое похмелье.        Корзина уже наполнена всем тем, что пригодится простому человеку, чтобы не только выжить, но и чутка порадовать головной мозг лёгкими эндорфинами. Даже для русалок прихвачена безумно дорогая коробочка клубники. Антон где-то слышал, что они её обожают. Правда, каким местом им её потреблять — непонятно. Будут давить пальцами и смотреть, как красная жижа растворяется в чёрных водах? Или в непонятках пощупают ягоды и кинут обратно в Шаста, который что-то не так понял? В любом случае, наконец наступает время самим пройти к стеллажам, полнящимся напитками.        Арсений недовольно бубнит на ящик колы, большая часть которого уйдёт в цепкие щупальца Андрея, прямо как чипсы и попкорн по скидке. Антон его прекрасно понимает, но вместе с тем не может отречься от известного ещё со школьной литературы принципа «Мы в ответе за тех, кого приручили». С тем же фактом, что прирученным субъектом оказался чахнущий от скуки на дне реки водяной он уже ничего не может поделать. Тому ни кабельное, ни интернет провести не получится. Остаётся только удовлетворять базовые потребности по пирамиде Маслоу. «Может, предложить ему в следующий раз принести книги? На барахолках можно по дешёвке найти. Если случайно намочит, то и ладно», — размышляет Шастун, стоя у стеллажа с пивом в полной нерешительности: брать IPA или APA, а может оба, чтобы наконец понять, в чём между ними разница, если это всё «бледный эль».        Да и вообще, разницы между пивом и элем он на свой вкус никогда не замечал. Так что, может не заморачиваться и взять простое-родное светлое нефильтрованное?        Кажется, будто дилемму можно было бы решить проще — просто спросив мнение Арсения. Но, обернувшись, Шаст видит того метрах десяти, с видом эстета и сомелье, рассматривающего вина. И он более чем превосходно вписывается в образ настоящего ценителя в этом своём пальто с шарфом. Так и не скажешь, что с вероятностью процентов семьдесят тот возьмёт наобум какой-нибудь кисляк, от которого сам же едва ли плеваться не будет. Зато с красивой этикеткой и подписью «Made in France».        Антон вновь ловит себя на том, что любуется. После их первого поцелуя таких моментов стало гораздо больше. После душа, когда у того словно бы специально оголённый торс; в постели, когда тот спит и взъерошенные, неуложенные волосы ложатся абы как; каждый раз, стоит Арсу слишком изящно преподнести поднос с сервизом и картами, выделываясь перед слепыми клиентами; за просмотром любого тупого шоу на Ютубе, стоит улыбке появиться на таком любимом лице, что Шаст готов расцеловывать в любую секунду.        Причину, почему так происходит, почему «до» и «после» первого поцелуя так разнятся он сам прекрасно понимает. Внутренние демон и ангел, которых на плечах не найти, единодушно отдали команду «можно!». Можно смотреть, можно любить, можно хотеть без остатка, не скрывая своих желаний глубоко-глубоко внутри, за неловкостью от того, что подобные отношения между компаньонами редки. Арс сам всегда желал, чтобы Антон принадлежал ему целиком и полностью, без преград, ревновал по глупым поводам, требовал к себе максимум внимания. И Шаст в праве вернуть ему те же самые эмоции.        Такое ощущение, окажись Арсений-человек навсегда запрятан в оболочку Арсения-ворона, Шасту пришлось бы бороться с мыслями — а не попахивает всё это зоофилией, ведь не важно, как именно выглядит его фамильяр, всё те же чувства одолевали бы изнутри.        К счастью, вот он Арс — стоит выбирает вино, явно не собираясь распивать его в одиночку.        «А может нафиг пиво? — выкладывает уже всё обратно на полку, когда слышит резкий звук бьющегося стекла.        Стоит до конца обернуться, как на глаза тут же бросается то, что в руках у Арса больше нет той самой бутылки, а на сером полу в свете расположившихся далеко под потолком ламп, поблёскивают осколки, расположившиеся подобно крохотным островкам в пенном море утраченного белого-игристого. Привычная для магазинов картина, от которой всем окружающим становится неловко, пока работники залов слетаются на сей проклятый звук.        Только одно для Шаста вполне очевидно — пускай Арсений и выронил из своих зачастую весьма ловких рук бутылку, виноват не он. Он и вовсе стоит, прижавшись к стеллажу, почти прижатый тележкой грузного мужчины, оказавшегося посреди образовавшейся лужи. Заходящегося матами, параллельно отряхивающего штанины от налетевших на них брызг. Здесь и без разбирательств понятно, что вина за произошедшее лежит на нём. Но, мало ли что подумают работники, так что Антон спешит на место произошедшего инцидента, будучи готовым стать свидетелем произошедшего и, если что, попросить проверить камеры.        — Аккуратнее надо быть, — тихо произносит Арсений скорее с усталостью, нежели раздражением или злобой, отталкивая чужую телегу и пару раз стуча туфлями по полу, стараясь убрать остатки вина с носа и подошв.        Мужчина не обращает на него никакого внимания, только растерянно оглядывается по сторонам, пока не обнаруживает рядом с собой весьма обеспокоенного Антона, а по другую сторону — трусящую к ним работницу зала, которой бег бы пригодился в качестве зарядки по утрам, судя по типичным формам «Гали», без которой не работает никакая касса.        — Так, опять порча товара, да, — выдаёт та очевидное, глядя сперва на лужу, затем на мужчину, а после на стоящего чуть в стороне, рядом с Арсом, Антона, но на него уже с явным непониманием.        — Да блять, у вас тут хрен поймёшь, как всё стоит! Как эта бутылка вообще упала, я в метре от стеллажа проходил! — скорее рычит свои оправдания мужчина, даже уши режет. — А ты хуй ли вылупился? Что зрелищ мало что ли?! — рявкает тот на Шаста, от чего очень хочется ответить, но Арсений тут же хватает его за руку и качает головой, мол: «Не надо».        — Да, молодой человек, лучше идите, если вы тут ни при чём, а с вами разговор ещё не окончен… — продолжает женщина, явно в глубине души надеясь, что позванные по рации охранники или, как минимум, мужской персонал вскоре прибудут.        — Да Шаст, пошли, — тянет его Арсений в сторону оставленной тележки.        — Но… — Антон ещё раз оглядывается на развязавшийся позади них спор и ругань двух людей, которым явно нет дела ни до одного из них. Будто бы о наличии Арсения неподалёку забыл даже мужчина, которому было бы крайне удобно спихнуть всю вину за произошедшее на кого-нибудь ещё.        — Видимо, несмотря на характер, он оказался весьма совестливым гражданином, не находишь?        Антон находит это всё не иначе, как странным, однако всё же решает двинуться к кассам, у которых стоят километровые очереди. Сегодня явно какой-то неудачный день. Особенно для Арсения. Сначала тот мудак, выехавший на встречку, теперь вот разбившаяся бутылка. Хорошо хоть, что тратить драгоценные нервные клетки, как и полтора косаря на неё не пришлось. Хоть это радует.        — Арс, скажи, а на тебя там в театре никто порчу не навёл из завести? А то что-то всё не слава Богу, — интересуется Шаст, складывая продукты в пакеты, при том стараясь как-то разделять их на категории, чтобы всё распихивать по холодильнику и ящикам было проще.        — Сам знаешь — такая зараза к фамильярам не липнет. Да и ты бы уже заметил, — пожимает тот беззаботно плечами.        Из-за его достаточно громко сказанной фразы взгляд сам собой переходит в сторону кассирши, своими глазами уставившейся на Антона, но явно не с целью разузнать, о чём таком странном они болтают, а просто в ожидании оплаты. От указанной на чёрно-зелёном экране суммы хочется взвыть и попытаться сегодня же вечером отделаться от запросов Андрея, но вместо этого он лишь просит целый блок «Кента». Разоряться на «Чапман» Антон не собирается, хотя и так выходит весьма болезненно для его весьма скромных накоплений на карте.        — Паспорт, пожалуйста, — сложно сказать, в который раз за день ей приходится произносить всеми ненавистную фразу. Не только для школьников, не знающих, где продают алкоголь и сигареты до восемнадцати, но и для таких совершеннолетних, как Антон, которые никогда не берут с собой документов. Ни при каких обстоятельствах. Ведь если в процессе очередного похода на реку, разборок с заблудшими душами, блужданием по норам и так далее по списку, таковой будет утерян, придётся углубляться в беспощадную бюрократию по его восстановлению.        Именно потому Шастун и предпочитает любимый магазинчик на углу. В таких местах процветает равенство и беззаконие: и стар, и млад с лёгкостью приобретут пузырь в любое время суток.        — Девушка, да ладно вам, ну как мне может быть меньше восемнадцати? — милейше улыбается он, тем самым невольно ещё несколько лет себе скашивая.        — Правила есть правила, молодой человек, — не спешит та лезть за сигаретным блоком, судя по всему надеясь, что и не придётся.        Антон бессмысленно хлопает по пустым карманам брюк прежде чем глянуть на Арсения, уже протягивающего в сторону девушки какой-то из своих документов.        — Водительские права подойдут? — спрашивает тот, однако женщина на него даже не смотрит.        Да, Арс произнёс своё предложение довольно тихо, можно сказать, что даже как-то неуверенно, что удивляет. Он-то, в отличии от Антона, социофобией никогда и ни в какой форме не страдал. Однако то, что прямо перед Шастом вытянулась чужая рука, женщина без сомнений должна была заметить.        — Девушка, — окликивает он её и указывает на Арсения, наконец привлекая к нему чужое внимание. — Вот его водительские права подойдут вместо паспорта?        Та долго смотрит на документ, фотография в котором весьма похожа на нынешнего Арса, да только вот сделана на самом деле в начале прошлого века, пускай и прошла через фотошоп для приобретения более или менее современного внешнего вида. Можно было бы подумать, что женщина зависла именно на ней, заподозрив неладное, да только эти документы проходили проверки куда более сложные, чем глаз сорокалетней кассирши, уставшей от такой жизни. Хочется даже спросить: «Что не так?», однако она в итоге бросает мимолётный взгляд на Арсения и встаёт со стула, отправляясь к ящику с не распакованными блоками.        — Арс, если ты себя не очень чувствуешь, то давай не поедем к Андрею? Денёк обойдётся, а я могу и завтра сходить, — почти шепчет Антон, глядя на Попова, в беспокойстве сохмурив брови.        По людным местам они уже давно никуда вдвоём не ходили. Парки и улицы не считаются. Всё же там каждый человек бредёт по тротуару, находясь в своей реальности, которую не нужно разрушать ради общения с кем-то извне. Сегодняшний же день прошёл как-то слишком неудачно. Нет, с одной стороны ничего из ряда вон — они ничего не потеряли и никак не пострадали. С другой — хочется схватиться за колоду карт и начать доскональный допрос с единственной целью — понять, почему именно с Арсом что-то не так…        — Да не, Шаст, всё в порядке.        …И почему тот отнекивается, когда всё очевидно.        Пока они катят тележку на выход, Антон не может перестать искоса поглядывать на Арсения. Все предыдущие дни казалось — он просто уставший. Мало ли что — осенняя депрессия, изнеможение всеми их проблемами, с которыми до сих пор не удалось полностью разобраться, вариантов достаточно. И, пускай он нутром чувствовал, как некогда ярчайшая искорка внутри Арсения значительно поубавила своё сияние, только сегодня Шаст для себя обнаружил, что эта проблема куда более значительная, чем казалось прежде.        Понуро тянущий вперёд тележку Арс, глядит себе под ноги, вместо того, чтобы гордо задрать нос и картинно вышагивать по простому бетонному полу, точно по подиуму.        — Арс, с тобой явно что-то не так, — не может сдерживать в себе подозрения Антон, от чего прерывает их совместное молчание уже в темноте парковки. — И я уверен, что ты это и сам знаешь. Только не понимаю, почему не хочешь рассказывать.        Тележка трясётся, еле пробираясь своими колёсиками по неровному асфальту, раздаваясь дребезжанием барабанных тарелок по всей округе.        — Шаст, всё нормально. Ничего страшного не происходит, а смертельно опасного — тем более. Да, может быть я чутка не в форме, но это скоро пройдёт, обещаю.        В глаза не смотрит. А звучит так… Антон помнит этот тон. Прямо как тогда, давным-давно в детстве, когда Арс оставил ему шрам над бровью, а потом подарил ему кожаный браслет. В нем слышится вина. Только на сей раз раз за что — не понятно, и тот не хочет раскрывать тайну. Это хуже всего.        — Арс, не пизди! — одёргивает за рукав пальто, заставляя встать на месте и оторваться от тележки, которая от такого чуть не врезается в зелёный бок ржавого Матиза. — Если у тебя проблемы, их нужно решать вместе, слышишь? Мы на то и компаньоны!        Секреты — то, что между ними быть не должно по многим причинам. Потому что компаньоны, потому что партнёры, потому что Антон его, в конце концов, любит больше всего на свете. И от того, когда Арс наконец останавливается и поднимает на него взгляд, в сердце колет. В тех самых голубых глазах наконец видна не только усталость и меланхолия. В них боль. Не яркая, не кричащая, а кая-то одинокая. Будто бы Шаст только что всковырнул кровяную корочку на коже, под которой оказалась гноящая рана, за которой следовало бы тщательнее ухаживать. Каждый день заливать перекисью и накладывать новый пластырь, чтобы зажила нормально, а не оставлять всё на самотёк.        Но только вот, где и когда он умудрился пораниться? Как Антон не уследил, если они всё время вместе? Арс в последнее время даже в театр свой не ходит. Проводит большую часть времени с ним, вдвоём, словно бы намеренно исполняя то самое потаённое желание Шаста.        Пускай и в непривычной для слепцов форме, у него есть так называемое «шестое чувство». Или же, в каком-то смысле «третий глаз», который только сейчас, на полупустой, покрытой мраком парковке отчётливо видит, как его владельца держали за дурака.        Обидно. Безусловно обидно, что, преодолев множество трудностей, доказав множеству незнакомцев свою способность быть егерем, быть ответственным за город, для Арсения он всё ещё бегущий впереди паровоза дурачок, которого следует отгораживать от проблем.        Однако куда хуже другое — видеть, как те невидимым грузом легли на некогда гордо расправленные плечи, нынче сгибающиеся от изнеможения.        — Антон… Я… — Арсений знает, что нужно сказать, определённо. Только вот отчаянно не хочет.        Глаза стыдливо убегают в сторону, а пальцы нервно сжимают холодный и неприятный пластик ручки. Окажись кто иной виновником подобного зрелища, тому бы пришлось защищаться от ударов кулаков, весьма болезненных из-за обвешивающего их металла. К сожалению, сейчас можно разве что пенять на себя, да на самого Арса.        — Что ты с собой сделал?        Неожиданно для самого себя, Антон слышит предательское поскрипывание в голосе, далёкое от звука старой петли или же ненавистного многими пенопласта, проходящегося по гладкой поверхности стекла. Скорее уж напоминает собой тихий собачий скулёж в шумную грозовую ночь.        Злости нет и в помине. Только обида и волнение, от которых хочется поскорее избавиться. Негативные эмоции совсем не то, чем бы хотелось наполнять их потенциально долгую и счастливую жизнь, наполненную обрывками старых сказок. Тех самых, что лезут из всех щелей.        Блики мелькают в уголке глаза прямо сейчас, заставляя Шаста затаить дыхание и уставиться мимо Арсова плеча. В глубокую ночь, наполненную витиеватыми тенями и мрачной глубиной знакомых глаз, в которых не видно блеска. Их хозяин медленно выходит из-за чёрного кузова припаркованной совсем рядом машины, в сравнении с которым тот совсем не кажется маленьким.        Сутулый и костлявый, покрытый плешивой шерстью, которой практически не осталось на искривлённой морде, грим всё равно приносит с собой леденящий ужас, проносящийся шквалом от колющего сердца до ослабевших ног. Те сами по себе делают шаг назад, едва не спотыкаясь о неровный асфальт.        Только резко вытянувшаяся рука Арсения спасает от неловкого падения. Не на землю, а в пучину ужаса, что в прошлый раз заставил просидеть на полу в истерике незнамо сколько времени. Но сейчас всё иначе. Арсений рядом. Уводит за спину, не обращая внимания на то, что в своих попытках сбежать Шаст ныряет в Навь, неосознанно топя их обоих.        Обстановка поменялась в мгновение ока — бывшая парковка куда больше теперь походит на рыночные торговые ряды, на которых когда-то лежало истекающее остатками крови и лимфы мясо, а по соседству от него в пустых аквариумах плавали караси и толстолобики, глядящие на прохожих вокруг стеклянными глазами. Мир изменился. А вот ситуация — нет.        Антон сжимает знакомую руку крепче, стараясь убедиться, что в этот раз он не один. Что на Арсения можно положиться, как бы жестоко это ни было относительно фамильяра, всего несколько секунд назад смотревшего на него душераздирающим взглядом.        «Арс…»        Мысли в собственной голове звучат жалко. Подводят хозяина похуже, чем при прошлой встрече со Стасом. Той, когда нужно было быть сильным в одиночку. Теперь же всё иначе. Нервы не желают натягиваться до предела, на несколько минут превращаться в сталь, чтобы после рассыпаться на столь трудно собираемые осколки.        Арсений рядом. Арсений выглядит так, словно готов в любое мгновение накинуться на Серого Волка.        Надёжен, как и всегда, когда нужно отвадить от беды, защитить своего ведуна. Своего Антона. Иначе быть не могло и не может.        От того, ноги больше не подкашиваются предательски, пускай и не спешат делать шаг вперёд, чтобы быть с фамильяром вровень. За спиной, с его ладонью в своей собственной куда надёжней. О том кричит разум, а вместе с ним и душа.        Ведуны полагаются на знания и на своих фамильяров, способных защитить компаньонов клыками, когтями и острым клювом.        — В этот раз ты не прячешься за спиной у яги, — произносит низкий, хрипящий голос грима, пока тот медленно приближается к ним двоим, проходя мимо грязных прилавков, украшенных ржавыми подтёками. Его походку можно было бы назвать практически вальяжной, если бы волк позаботился хотя бы капельку о своём безобразном внешнем виде.        При этих словах Арс на мгновение замирает, будто бы промелькнувшие в голове воспоминания в самом деле перенесли разум на долгие годы назад в прошлое. В их первую и единственную встречу. Тогда всё разительно отличалось. Старая яга прятала за собой незрелого ворона, бывшего простым ребёнком.        — А ты, как и всегда, пришел ради договора, верно? — Арсений переходит сразу к делу, прекрасно зная, за чем явился грим. Годы проходят, даже чуждые меняют свои приоритеты. Но не эти создания, живущие не ради себя или близких, а ради лишь одной Нави. Защите её от покушений со стороны ничего не знающих слепцов и уж больно опасных ведунов, которых было бы куда легче истребить. К сожалению, те слишком сильно привязаны к обратной стороне мироздания. Та их издревле любит. Особенно егерей, которым делает всякие поблажки, столь ненавистные гримами.        Договор. Тот самый, что он заключил со Стасом лишь на словах, но имеющий силу. Не подобно кровному, когда наказание за несдержанное обещание приходит из неизвестности. Беду несёт с собою создание, стоящее прямо перед ними. Серый Волк, которому было обещано разобраться с источником заблудших душ. С ведьмой, аристократом, Канцлером, от которой они ушли ни с чем.        Антон опасался дня, когда пришлось бы вновь встретиться со Стасом, однако тот настиг слишком быстро. Как и всегда бывает в жизнях тех, кто пытается отсрочить определённую дату. К сожалению, время неумолимо, точно наказание, настигающее грешников в несуществующем Аду.        Оттого даже гнилистый воздух Нави не освежает лёгких, не бодрит дух и не прочищает мозги. Того даже в крови маловато, ведь Шаст едва дышит, отдавая всего себя напряженным мышцам конечностей и глаз, сосредоточенно глядящих на грима из-за плеча Арсения.        — Договор был заключён. И я пришел узнать, выполнил ли егерь его условия, — слова волка лишь хрипят, весьма по-человечески. В них не слышится ни лая, ни рыка, однако угроза — то, чем они пропитаны в каждой своей букве. И, пускай тот остановился в добрых пяти шагах от них двоих, Антон не может заставить себя сделать полноценный шаг вперёд или хотя бы отпустить арсову руку. Страх всё никак не покидает сердца. Вероятно, потому как рождается из его глубин. Тех самых, никогда в своей жизни не желавших оказаться должником грима. Хотя нет, даже не должником. Скорее подсудимым, признанным виновным, у которого лишь два выхода: наконец узнать, что происходит после того, как хранитель Нави полностью сожрёт душу с телом; или же бежать без оглядки куда-нибудь на чужую территорию, потеряв то, к чему столь долго стремился.        — Мы не обговаривали срока… — неуверенно произносит Антон, не желая, но всё равно глядя в далеко не собачьи глаза.        — Ты не прав, — Стас качает головой так, что из кривой пасти на землю падает несколько вязких капель слюны. — Время исполнения нашего договора — вся твоя жизнь. «Пока буду исполнять свои обязанности, то и я и Арс будем в безопасности,» — из чужого рта звучат слова Антона, те самые, что стали основой их сделки.        И звучат жутко, словно в пасти установлен старый диктофон, изменивший голос изначального владельца. Слышать не просто стекающим с чужих уст, а вырывающимся наружу из нутра грима ощущается отвратительно. Даже Арсения передёргивает.        — Так что, если ты не нашел управу на ведьму, то наша сделка сейчас, прямо в этот момент не действительна.        В первый раз за всё время грим ощущается не просто как стихия, сметающая всё на своём пути. Шаст чувствует на себе его голод. Чужое желание запихать егеря в глотку. Насытиться им, впервые за долгие годы наевшись до отвала.        Он — добыча. Прямо как раньше. Когда от его сущности откусили огромный кусок, положив начало годам боли и страданий.        Только вот тогда…        — Ты хочешь того, чего не можешь получить, Стас.        Тогда рядом не было Арсения, куда более надёжного чем свои медленные ноги или же долговязая лошадь. В сущности Арсения есть кое-что важное — защитить любой ценой, кроме их связанных жизней.        — Сам же больше не видел заблудших душ, верно? А если таковые и есть, они не имеют никакого отношения к Канцлеру.        Шаст понятия не имеет о чём тот говорит. К тому же, слишком уверенно и без единой капли страха перед гримом. Будто бы гнилым волчьим зубам невозможно до них дотянуться. Неправильно и нелогично в подобной ситуации. К тому же, пытаться обмануть грима весьма глупо. Они чуют ложь получше, чем собаки страх. Обвести его вокруг пальца, просто отмахнувшись от всех возможных заблудших душ в городе и окрестностях, невозможно. Всё равно, что на суде сказать «я этого не делал», когда все улики и свидетели против, к тому же даже собственный адвокат знает о вашей виновности. Нелепо.        Но слова Арсения работают.        Отвратительное ощущение давления становится меньше, пока совсем не исчезает вместе с льющимися из ломаной пасти слюнями.        — Это может быть простой случайностью, — упирается грим тоном, внезапно ставшим походить на Антонов своей взявшейся из ниоткуда неуверенностью.        Та мелькает и во взгляде Арса. Всего на мгновение, когда тот оборачивается в сторону крепко держащего его Шастуна. Однако тут же пропадает, сменяясь натужной улыбкой и той самой решимостью, что сочится из каждого его слова, обращённого к Стасу.        — Он ничего не сможет сделать ни тебе, ни мне, Антон, так что не бойся. Мне нужно подойти к нему ближе, позволишь? — голос успокаивающий и нежный, когда Арсений поднимает их сцепленные ладони.        Чувствуется, как его хватка ослабла и скорее уж Шастун крепко-накрепко удерживает того рядом. Хочется оставаться вплотную к единственному безопасному очагу, которому доверяешь и на которого полагаешься. А вместе с тем боишься за него, совсем позабыв о связанных жизнях.        Антон не хочет, чтобы Арсений рисковал, приближаясь к гриму, пускай несколько шагов для сторожевого пса Нави не играют роли.        — Зачем? — вопрос, ответ на который никак не сможет отменить знойного волнения, однако тот всё равно нужен.        — Мне нужно предъявить доказательства, — болезненно кривит натяжную улыбку Арсений и делает полушаг в сторону Стаса.        Увеличивающееся меж ними расстояние заставляет ощутить неприятный и непривычный для этой стороны мироздания холод. Он пробирается под куртку и толстовку, проносится ознобом по конечностям, лишний раз напоминая — сегодняшний вечер был поганым. Ожидать от него что-либо хорошее было бы глупо.        — Доказательства чего? — Антон чувствует себя весьма недалёким. Дураком или же слепцом в синонимичном смысле. Потому предположения ужами вертятся в голове, да прикасаться к ним не хочется.        — Доказательства того, что ты исполняешь ваш уговор.        «Да ни хера я не с делал, чтобы так говорить!» — хочется прокричать во всё горло, вырывая тем самым укоренившееся в груди бессилие, заставляющее руки подрагивать, а голову слетать с катушек и шарниров, удерживающих разум на месте.        Однако вместо этого, застывшая в крепкой хватке ладонь потихоньку расслабляется до тех пор, пока не отпускает Арсения. Столь важное тепло исчезает, заставляя отчётливее чувствовать тот самый мерзкий холодок. А уверенно шагающая вперёд знакомая фигура выглядит до ужаса правильно.        Кажется, в воздухе витает аромат стухшей свиной крови. Только вот мутить начинает совсем не от него.        Антон видит только спину Арсения, когда тот останавливается прямо перед носом у огромной твари. Сил, чтобы преодолеть сей короткий, но ощущающийся невозможным путь не находится. Его максимум — схватиться за холодный грязный кафель прилавка, когда до ушей доносится:        — Надеюсь, нюх грима достаточно острый, чтобы заменить собою иголки и ножи.        Пускай плохо, но видно, как Арс поднимает руку прямо на уровень волчьей морды, способной без преувеличений в секунду откусить ту по локоть, а может и дальше. Уже через пару секунд слышится сопение, словно воздух гоняют по переполненным водой и ветошью резервуарам, а затем и урчание, смешенное с рыком. Не агрессивным, скорее задумчивым.        — Кровный договор… — слышится череда вердиктов среди какофонии звуков, напоминающих собою урчание старой канализации, спрятанной под старым скрипучим полом. — С Пауком… Неприкосновенность слепцов… в обмен на человечность фамильяра.        Очень часто слова могут ошеломить. Сломить, вывести из равновесия, накрыть снежной лавиной и увести почву из-под ног. Они способны на очень и очень многое. Что самое страшное — те умеют передавать реальность, доносить до слушателей то, что случилось, если они не видели всего собственными глазами. Конечно же, помимо правды существует и искусная ложь.        Антон бы предпочёл, чтобы услышанное оказалось именно ею. Умелой хитростью Арсения, нашедшего способ обвести верховного судью этого мира вокруг пальца, выйдя в итоге сухим их воды.        Но желания не сходятся с реальностью. Со всей той далеко не напускной уверенностью Попова, не страшащегося грима, с дурным предчувствием, наконец взорвавшимися воспалённым гнойником на сердце. В конце концов, с событиями всего сегодняшнего дня. С самим изменившимся за последнее время Арсением.        Без человечности слепцы не будут тебя замечать. Ты для них — пустое место, на котором когда-то был человек, о котором все позабыли.        Для Яви Арсения Попова больше не существует.        — Так что? Принимаешь такие условия? — его голос пощёчиной приводит Антона в чувства.        — Принимаю, — тихо рычит грим, скрываемый облачённым в пальто силуэтом.        Чёрно-белая ночь смешивается в серое месиво на периферии зрения, когда от покрытого бесконечной паутиной трещин асфальта отражается звук торопливых, нервных, спешащих шагов. Именно на их источник оборачивается Арсений ещё до того, как Антон хватает его за плечо.        В ощутимом сквозь плотную ткань касании больше нет прежнего поиска защиты и опоры, пускай толика страха и сохранилась. Но далеко не перед гримом. Тот исчез, не оставив и следа, как и всегда. Можно было бы расспросить Арса, убрёл ли Стас за прилавок или же просто вынырнул, оставляя их наедине. Да только вот в сравнении с сей скромной загадкой, услышанное из волчьей пасти волнует его гораздо сильнее.        — А я вот ни хера не принимаю! — выкрик выходит резким. Даже излишне, судя по зажмурившемуся на долю секунды лицу напротив. — Твою мать, Арс, вот что ты сделал, да?! Отдал человечность. Блять, зачем ты вообще в это ввязался…        Злость бывает разного рода. Тихая, громкая, рождённая из агрессии, горя, разочарования, неудач и множества иных чувств, настигающих плавильный котёл сердца. Компоненты Антоновой же наконец соединились, вылились в форму и теперь готовы острыми стрелами лететь на волю, ибо внутри держать их невыносимо.        Вероятно, Арсений впервые в жизни видит то, как его лицо наливается алой краской, а горящие изумрудные глаза сверлят взглядом его собственные. Вполне себе закономерно. И именно потому признаваться не было никакого желания.        — Потому что, если бы я не заключил с Канцлером сделку, мы с тобой уже минут пять как были бы мертвы, — его ладонь ложится на антонову руку. Без особого напора, но с явным намёком перестать сжимать плечо так сильно. Да и взгляд его примерно такой же: пускай глаза цвета льда и холодны, но под их поверхностью скрываются замершие эмоции. Тем явно не хочется выдавать себя, потому и могут только безмолвно шептать: «Не надо».        Шаст бы послушал в любой иной раз. Пожалел бы. Но не сейчас.        — Ты говоришь о том, что «могло бы быть»! Могло бы! А посоветоваться «нет»? Не судьба?! Ты просто пошел и сотворил хуйню никому не сказав! Хотя я не за тридевять земель, не в Москве, не в соседней квартире даже. Мы с тобой живём, Арс. Мы с тобой спим в одной постели. Мы вроде как строим совместную жизнь. Даже не как компаньоны, как партнёры. Как, блять, пара. «МЫ», слышишь? — кричит Шастун, всё же отпустив чужое плечо.        По пустым торговым рядам разносится страшный гул трясущегося металла, когда в порыве эмоций Антон отходит подальше, в сторону, и ударяет по останкам чего-то, похожего своим исписанным цифрами диском, на старые весы.        Раздражение закипает каждый раз с новой силой, стоит бросить взгляд на Арса. Тот слишком спокоен. Стоит, не потупив взгляда, будто бы ни в чём не виновен и оправдываться не должен. По мнению Шаста — обязан. Хотя бы для приличия.        — Так почему ТЫ ничего не сказал МНЕ? — на этот раз выходит тише, пускай кричать во всё горло всё ещё хочется до одури. Да только крошечные остатки самоконтроля пытаются загнать чувства в узду, заодно приговаривая: «Это же Арс! С ним так нельзя! Его нужно холить и лелеять, о нём нужно заботиться, его нужно любить и следить за тем, чтобы тот был окружен счастьем!».        Антон от этого плана никогда не отрекался. В общем-то, именно потому его и раздирает новорожденная злоба, рождённая не иначе, как из обиды, боли и страха.        — Ты бы не согласился пойти на такое, — устало вздыхает Арсений, пряча руки в карманах, а взгляд в уголке глаза, обращённого куда-то в сторону. Вероятнее всего, куда угодно, лишь бы не на Шаста.        — Естественно! Это ведь твоя жизнь! Если бы мне было поебать, Арс, я бы предложил Канцлеру тебя выебать, а потом думать, на каких условиях нам уживаться. Только вот как-то так получилось, что ты для меня дороже всего остального, что есть на этом грёбаном свете. Что я по-твоему должен чувствовать, когда ты решаешь поиграть в самопожертвования? Или ты думаешь, ты у нас один такой, кто умеет за кого-то волноваться?!        Каждое выкрикнутое слово тонет в беспощадной тишине Нави. Похоже, даже чернушки боятся высунуться из своих неприметных убежищ, дабы глянуть на происходящее. Человеческий гнев пугающ, не столько тем, что кто-то мог бы попасть под горячую руку, сколько появившимся в воздухе давлением, опускающимся свинцовым покрывалом на всю округу. Антон и сам чувствует себя не важно. Хочется рвать на себе волосы, бить стены до сломанных запястий, а затем и самого себя. Так, для профилактики. Может, в следующий раз заметит чужую глупость раньше, чем хозяин сможет ею себе навредить.        — Вот поэтому, Шаст, я иначе и не мог, — произносит тот как-то слишком тихо. Настолько, что стоящему в пяти шагах Антону приходится вслушиваться в речь, наконец останов поток собственных слов. — Есть ты, а есть я. И чтобы «мы», всё ещё были, кому-то нужно было всё решить. А я — фамильяр. Это наша обязанность, наш смысл существования — защищать компаньонов. Так что…        Ушат ледяной воды вылитый на голову спящему не приводит в чувства так, как-то, что слышит Антон. В чужом голосе, совсем недавно уверенно говорившем с гримом и не желавшим ронять больше нескольких слов после вскрытия тайны, проявляются надрывные нотки. Они отличаются от пылкого гнева Шаста, нет, они совсем другие. Больше похожи на капли дождя, бьющего по натянутой меж ветвей паутинке, когда небо более не способно сдерживать тяжесть туч.        — Так что… будет правильнее, если я лишусь жизни в Яви, а не ты.        По чужим бледным щекам совершенно точно бежит наперегонки парочка крохотных слёз, оставляющих за собой блестящие дорожки. Однако им не суждено высохнуть самим по себе — Арсений смахивает те указательным пальцем, словно бы надеясь, что их никто не заметит. Только вот за ними появляются другие. Одна, вторая, третья рождаются в уголках всё ещё ледяных глаз, более не способных ничего удержать. Приходится и вовсе приложить к лицу край рукава, чтобы хоть немного влаги впиталось. Да только всё, что удаётся, так это растереть скулы до лёгкого румянца, от которого можно было бы умилиться.        Если бы, конечно, сердце Шаста от сей картины в мгновение не пошло бы трещинами, грозясь вот-вот разлететься на тысячи осколков.        — Арс, ты чего…? — самый тупой на свете вопрос всё же вылетает изо рта, от чего хочется себя ударить. Однако из самоистязаний остаётся только глядеть на Попова, которого довёл до слёз.        Не думал о том, как херово было тому, кто страдал последние дни, держа всё в себе, заодно оправдывая свою профессию актёра, ведь играл роль человека, у которого всё в порядке.        — Да ничего, — отмахивается тот влажным рукавом от протянутой в его сторону руки Шаста, внезапно оказавшегося в ситуации, когда понятия не имеешь, что делать.        Виноват. Точно виноват в этих рвущихся наружу слезах. В этом обиженном, но вместе с тем виноватом взгляде. В том, что за последние пару минут Арс внезапно стал выглядеть меньше, или лучше сказать, более хрупким. Встреча со Стасом, раскрытие всех карт, признание содеянного подорвало незримые опоры, благодаря которым тот всё время держался. А какое именно время? Как давно Арс отдал человечность. Если подумать, в день получения колоды от Эда он впервые пришел домой настолько изнеможённым, с особой меланхолией во взгляде, что перестала его покидать даже в, казалось бы, приятные и беззаботные моменты.        — Прости, я… Я определённо погорячился.        Сказать внезапно становится нечего. Ничего кроме извинений больше изрекать не получается, но хочется. Потому как есть в мире вещи совершенно неправильные. Их нужно исправлять всеми доступными методами, да только вот собственного арсенала инструментов не хватает. Как если бы пришлось чинить часовой механизм, имея в загашнике только скотч. Вот все мысли Антона, столь сильно желающие отменить последние минуты, часы и даже дни, просто-напросто не даются. Рвутся и ускользают, подобно кончику клейкой ленты.        Единственный запасной вариант, что у него остаётся — прикосновения. С ними гораздо проще, нежели со словами. Потому он тут же тянется к чужому лицу, желая помочь стереть слёзы. Давшие течь по его же вине. Той самой, что теперь сгрызает все остальные эмоции, заодно затрагивая и так измождённое сердце.        Только вот, его встречают не с распростёртыми объятиями и нежно подставленной щекой.        Арс дёргается. Нет. Не испуганно. Раздраженно.        — Не трогай. Меня не нужно жалеть или утешать. И я не расстроен. Они сами. Так что забудь, что вообще это увидел, — бесится, когда вновь и вновь стирает влагу с лица. Когда жгущимся глазам приходится моргнуть. Когда предательские слезинки вновь решают стечь по щекам и кончику носа. — Лучше просто не ори и прими всё, как есть.        Сейчас бы сперва попытаться взять свои слова обратно, извиниться, согласиться. Попытаться уладить конфликт самым любимым Антоновым способом — сказать, что он не прав и дальше жить, позабыв о произошедшем. Так гораздо проще. Однако, этот раз особенный.        — Арс, я не могу, — всё тело ощущается как-то не естественно, будто бы себя нужно куда-то деть, желательно — подальше от зудящих на подкорке мыслей и острой боли в горле, берущей своё начало прямо по центру груди. — На счёт «орать», соглашусь, так делают только придурки, и я походу один из них. Но вот смириться с тем, что ты сделал… — качает головой и сжимает ладони в кулаки, борясь с желанием всё же вторгнуться в чужие личные границы, всегда ощущавшиеся для него открытыми. Не считая этого раза. — Какой бы безвыходной ситуация ни была, ты должен был посоветоваться со мной, а не просто брать и отдавать в чужие руки свою жизнь.        — Хах, Шаст. Я всё ещё жив, как видишь.        — Ага, вижу. Вижу, как с каждым «прожитым» днём ты всё больше походишь на покойника. Можешь говорить что угодно. Что ты сделал это ради нас. Или что я по твоему мнению всё ещё мелкий пиздюк, понятия не имеющий о сложности бытия. Можешь даже начать мне заливать о том, что ушлые так живут и ничего страшного. Только вот я тебя знаю.        «Никто в мире не знает тебя лучше. Возможно, даже ты сам,» — понимает Антон, вглядываясь в блестящие голубые радужки, окаймлённые красной вереницей появившихся сосудов. Арс давно не плакал у кого-либо на виду, но Антон помнит это зрелище. То, что никому больше нельзя видеть, ведь здесь и сейчас — всё по-настоящему, в отличие от привычного и любимого Арсом мира. Того, от которого он отрёкся целиком и полностью.        — Ты жаден до внимания, Арс. Тебе никогда не будет хватать лишь моей любви. Сцена, зрители, аплодисменты и букеты от нарядившихся ради крохи твоего внимания женщин. Тебе они нужны не меньше, чем воздух Нави. Это уже будет не жизнь, а существование.        Шаст прекрасно помнит, каков Арсений на сцене. Всю гамму льющихся из него эмоций, палитру чувств, что тот старается передать мимикой, жестом, голосом. В театре тот расцветает по-особому, отлично от проведённых вместе, только вдвоём вечеров, дней и ночей. Наедине тот напоминает собой прекрасный сапфир, манящий глубиной своей сущности, в то время как там, в лучах всеобщего восхищения, тот блистает бриллиантом, до которого желает добраться каждый, пускай Попов от них так же далёк, как Земля от Солнца.        Если Антон — это почва, устойчивая, надёжная, та, в которую корнями врастаешь и ни за что не отпускаешь, то люди, те, кто не сводит восхищённых взглядом, не иначе, как солнце. То может быть скрыто за облаками, уходить за горизонт, но без него всё равно никак. Без него невозможно.        Арсу жизненно необходимо быть частью мира, способной его оценить, восхититься им. Арсений любит всеобщую любовь, любит быть в центре внимания. И, конечно же, Антон готов отдать своё целиком и полностью. Проблема в том, что его одного уже не хватает.              Но что пугает его куда сильнее… Вдруг контракт, заключённый с Канцлером, продлится дольше, чем одну жизнь? Кровный договор придирчив и крепок. Им можно подчинять через поколения. И, вполне возможно, что и через перерождения.              Скорее всего, данная человечность никогда не сможет вернуться к своему первоначальному хозяину. Иначе ведьма наверняка бы и не согласилась на предложенную сделку.        Из-за одной глупости Арсений, скорее всего, променял все свои жизни на простое существование. Не безрадостное, с любимым человеком, в безопасности от гримов, но всё же, существование.              — Ты… — кулаки сжимаются, а их хозяина чутка потрясывает от злости на слепящую правду, которую признать не хочется. — По-твоему я настолько самовлюблённый нарцисс и социальная шлюха?              — Нет, Арс, конечно же нет, — лишь только качает головой Антон, не собираясь извиняться за свои слова.        Однако, совместить те с попытками успокоить Арсения никак не удаётся. Хочется добавить ещё очень многое. К примеру, что именно таким Шаст его и любит. Что в этом нет ничего дурного. Чужое внимание и ему самому весьма приятно, как и большинству людей. Просто Шасту никогда не приходилось с ним и им жить. — Фм, — раздаётся раздраженное фырканье вместо любого другого ответа. Сказать больше нечего.        Вероятно, именно потому Арс в итоге разворачивается и уходит. На выход ли — не известно, всё окружение гораздо больше походит на замысловатый лабиринт, выпутаться из которого так просто не удастся даже тем, кому приходилось побывать на территории оригинала.        — Арс, подожди, раз уж начали, давай всё обсудим, — спешит вслед за ним Шастун, больше не способный держать руки при себе. От того одна из них хватается за чужой рукав, желая остановить. Побег сейчас совсем не выход. Однако тот нужно найти. В отличии от выхода со старых торговых рядов, тот спрятан гораздо глубже.        Только вот, как бы Антон ни хотел остановить Арсения, это дело не из лёгких. Подтверждение тому — внезапно исчезнувшая из рукава рука и осевшая на землю горстка вещей. Именно из неё незамедлительно, сверкая голубыми огоньками глаз, в небо взмывает ворон.        Он оборачивается всего на мгновение, но тут же улетает прочь, точно бы сбегая от создания, охотящегося на оглядывающихся назад трусов. Ещё несколько секунд в чёрно-белом небе висит оставленный его крыльями шлейф. Стоит тому раствориться, как никого больше вокруг и нет. Только похожие на сломанный экран белые полосы вместо звёзд, холодная плитка с ржавыми подтёками, да Антон, глядящий на простывший след.        — Даже говорить не хочешь. Как всегда.        Ничего не меняется. А, если точнее, то никто. По крайней мере, из ушлых. Сколько ни говори, не обещай и не договаривайся, внутренний стержень остаётся прежним.        Стоя в одиночестве посреди гнетущих остатков прошлого, Антон в полной мере убеждается в этом. Арсений упрям настолько, что даже видя и зная реальность своими собственными глазами, не желает слышать о ней из чужих уст. Предпочёл просто улететь, нежели слушать упрёки.        — Да почему же всё обязательно через одно место.        Хочется растечься по полу, став беззаботной бензиновой лужицей, радостно сияющей всеми цветами радуги при виде солнца. Или же раствориться в воздухе никем не замеченной струйкой метана. На крайний случай просто рассыпаться горсткой осенних листьев. Побыть чем угодно, кроме человека, готового в мгновение выгореть, если вблизи появится хотя бы одна жалкая блеклая искорка.        На истерику со льющимися Ниагарским водопадом слезами нет сил, равно как и на крики в пустоту и избиение и без того окровавленного кафеля. Можно разве что взглянуть на ворох вещей, пахнущих совсем знакомым одеколоном.        А вот с тем, чтобы подобрать их, приходится помедлить. Головному мозгу приходится помедлить с приказами мышцам. В его многочисленных извилинах вновь и вновь проматывается прошедший день, начинавшийся просто прекрасно. Поздний подъём; несколько знакомых клиентов, подбросивших своим появлением наличных; Арсений, уставший, но приветливый, отзывчивый, начавший свой день с чашки кофе и чтения «Божественной Комедии» на всю квартиру, с постоянным прерыванием себя самого ради критики представлений Данте Алигьери о завсегдатаях кругов Ада.        Ещё днём Антон разве что на задворках сознания гадал, от чего же Арс в последнее время отличается от себя привычного. Однако. Теперь же он знает если не всё, то достаточно, чтобы сделать выводы. Первый — меньше знаешь, больше спишь. К сожалению, сие открытие принадлежит явно не ему, в отличие от второго.        Он виноват.        Нет, не в прирождённом строптивом характере Арсения, с которым ничего не поделаешь, как и с жаждой фамильяра защитить своего ведуна.        В том, что оставил дело Канцлера на самотёк. Не решил всё сразу в первую же встречу, а затем и вовсе прятался днями в квартире, делая вид, словно гримов не существует, как и вороха проблем, с которыми нужно разобраться.        Теперь же перед ним стоит другая. Будоражащая куда сильнее предыдущих.        Арс ради них отрёкся от Яви. Продал человечность ради безопасности. Считай добровольно сделал себя калекой. Не будь он изначально чуждым, уже бы стал заблудшей душой, неспособной прижиться в Нави. За такое, наверное, следовало бы благодарить. Только вот каждое лишнее напоминание высекает у огнеопасного сердца крошечную искорку, способную натворить дел.        «И что теперь делать?» — вертится в голове неоформленная мысль, когда Шаст всё же склоняется над грудой вещей и сперва поднимает пальто.        Рукав у того всё ещё чутка влажный. Напоминает, что извиниться за свои вопли следует. Выходить из себя — последнее дело. Но что куда важнее… Тех слёз никто не должен был видеть. Не только Антон, но и обе половины мира. Арс предпочёл бы проливать их тихо. С сухой подушкой и простынями, но изнывающими сердцем и разумом.        Только вот, лучше бы их вообще никогда не появлялось. Как и его кровного договора с Канцлером.        Сколько бы Антон ни думал, все мысли сводятся именно к тому. К одним лишь желаниям, никаким образом не способным воплотиться в жизнь. Никак не воротишь случившегося. Можно только пытаться найти путь.        «Ещё бы знать, куда и как он поведёт, чтобы не утонуть в темноте.»        Стоит наконец всей одежде оказаться в руках Шастуна, как он совершает свой собственный побег из похожих на лабиринт торговых рядов. Не по воздуху, а лишь только сделав шаг вперёд и вынырнув всё на той же парковке. Плохо освещённой, с заметно порадевшими рядами авто, своими фарами грустно смотрящих в сторону магазина, в надежде в скором времени увидеть своих хозяев. Даже брошенная ими тележка и то всё ещё здесь. Стоит неприкаянная, едва не царапая багажник Рено.        Ключи от машины легко находятся в кармане чужого пальто, тут же отправляющегося на пассажирское сидение. То самое, на котором ему самому следовало бы сидеть, как и всегда, но на этот раз всё не так. Шаст лишь только закидывает покупки в салон, даже не вспоминая о том, кому предназначалась добрая половина из них. Не до того. Совсем не до того. Тем более, у него нет прав, пускай и знает в теории, как управляться с автоматической коробкой передач.        «Но в отличие от некоторых меня на дороге заметят,» — горькой желчью проскальзывает правдивый факт.        От лишнего напоминания о произошедшем становится тошно. Раздражение пытается сдержать собой накатывающую вину, в то время как страх и беспокойство беснуются в стороне, с радостью дополняя друг друга.        За окном скорая зима. Температура недостаточно низкая для того, чтобы заставить ставший грязью растаявший снег вновь замёрзнуть, но холод всё равно чувствуется. Тот заставляет редких посетителей супермаркета прятать подбородок под воротники и шарфы, а животных греться в подвалах и у ещё недавно работавших двигателей машин. Однако даже так Шасту с трудом удаётся побороть желание остаться ночевать прямо здесь — на переднем сидении, полностью откинув спинку кресла.        Ему нужно домой. Проверить, не решил ли Арс после их ссоры перекантоваться в каком-нибудь другом месте? У Эда было бы слишком опрометчиво, могильщик-Кощей скорее всего того бы сам в итоге сдал. У Матвиенко? А настолько ли они близки, чтобы делиться причиной появления нужды во временном жилище?        Не полетит же Арсений под какую-нибудь крышу, верно?        Беспокойство буквально выпинывает Антона из машины, заставляя прислушаться к своим чувствам. Безусловно котёл эмоций ныне переполнен, только вот нужно нечто к ним не относящееся. То, с чем у Шаста всегда было туговато, особенно сейчас. После долгих лет со связью, разорванной кольцом.        Внутренний компас, словно бы почти размагнитился. Понять, как далеко Арс, и в каком именно направлении отправился слишком сложно. Остаётся только гадать, можно ли считать тягу в сторону их дома самовнушением, или же тот поступил не слишком опрометчиво и всё же решил не задерживаться в Нави на всю ночь.        Шастун предпочитает второй вариант. Именно потому прихватывает с собой шуршащий пакет с быстро портящимися продуктами, Арсов мобильник, а также ключи с паспортом, и отправляется в сторону более ярких фонарей, освещающих собой безлюдный тротуар.        Мало кто в здравом уме додумается гулять здесь затемно. Пуганные с детства рассказами о маньяках девушки предпочтут взять такси до дома, а мужчины в большинстве своём прямо сейчас смотрят матч «Зенит-Спартак» в сопровождении баночки, а может и ящика, пенного. Детям и вовсе нечего делать рядом с промышленным пустырём, гаражами и магазинной парковкой. Даже бунтарский нрав подростков не обнаружил бы здесь ничего занимательного. Да и автобусов нужных в помине не ходит.              Только один чуждый, одной рукой достающий из кармана коробок сигарет. Не то, чтобы из себя по привычке хотелось бы что-то выкурить. Скорее уж наполнить потрескавшиеся витражи эмоций дешевым клеем, способным задержать все кусочки на своих местах ещё на несколько минут.        Стоит зажать меж губами фильтр, как вкус вишни кажется слишком химозным, будто бы сегодня с ним вовсе и не любимый «Чапман». Наверное, во всём виновато настроение. Оказаться чем-либо довольным сейчас было бы роскошью, недозволенной такому, как он.        В итоге, безлюдную, никому не нужную улицу не озаряет огонь зажигалки. За ней тянуться не охота. Только фильтр мнётся в зубах до тех пор, пока так и не выкуренная сигарета летит в видавшую лучшие времена урну.        Если бы не паршивое настроение, то была бы хорошая прогулка. Антон в принципе давненько не выходил проветриться затемно. Тогда, когда уродливые граффити на стенах и заборах начинают жить своей жизнью. С виду не имеющие в себе никакого смысла буквы колышутся, точно желе на тарелке. Их же собратья, расположившиеся нестройными рядами матерных выражений, разбредаются кто куда, играя в слова. Попытка того, кто приблизился в своих начинаниях к званию «художника», но далеко не Бэнкси безразлично хлопает своим единственным глазом с тремя палочками-ресничками. Находящиеся под ним губы по задумке художника явно должны были изначально быть окаймлены овалом лица и светлыми девичьими волосами, да только кривоватый алый рот предпочитает жевать плохо прорисованные локоны.        По правую руку, на старом заборе заброшенного предприятия имеет место быть маленькому мирку, похожему на один большой свихнувшийся мультик, не предназначенный для просмотра кем-либо. Вероятно, потому Шаст и не обращает внимания на побегушки разноцветных клякс. Те интересны ровно столько же, как редкие огоньки окон по правую, где расположились с виду никому не нужные хозяйственные магазины, ломбарды, охотничий и рыболовный магазины, успевшие закрыться ещё в восемь вечера.        В общем-то, и асфальт Антону совершенно не интересен, пускай тот и уставился взглядом под ноги, где под слоем грязи можно увидеть как щебень, так и редкие перепуганные глазки, тянущиеся к растоптанным бычкам. Улица одновременно пуста и полна жизни, просто не каждый может её услышать, почувствовать или увидеть. И это относится не только ко слепцам.        Шастун бредёт по плохо знакомому маршруту, точно бы в вакууме. Вроде как улицы сменяют друг друга, а за решетками подвалов то и дело мелькнёт ещё более тень, нежели ползущая за ним самим, да только разум смотрит целиком и полностью во внутрь. Будучи запертым чувствами отчаянно пытается найти выход. Не для себя, на себя ему по большей части плевать, ведь если не загоняться, то с Антоном всё хорошо. Цел и невредим, с какой стороны ни посмотри. Хоть слева, хоть справа, даже сбоку, сверху и снизу.        Всё потому что подставился не он. Да и не у него из глаз по неволе текли слёзы.        Антон прекращает свой шаг у остановки, чуть не врезавшись в знак с расписанием автобусов. А вот перегруженный моторчик мыслей в голове продолжает свой ход, грозясь в скором времени перегреться до отчётливого горелого запаха и светящихся от нагрева частей.        Хотя нет. То лишь приторный запах ментола, да персиковый дым, степенно ползущий во все стороны от крохотного огонька.        — Сигаретку? — отвлекает знакомый голос, которому привычно отказывать на этот вопрос.        — Давай, — но в этот раз «нет, спасибо» остаётся в кармане.        Ненавистный ментол сейчас будет гораздо лучше любимой, но предавшей сегодня вишни. Возможно, Антону нужно не только склеить витражи своих внутренностей, но и позволить пролиться на них чему-нибудь особенно мерзкому. Не для пользы, а так. Скорее не дозволить себе получить и капли удовольствия.        Женские руки шуршат по карманам пальто, пока не достают излишне милый портсигар, явно сделанный кем-то вручную, судя по залитым в эпоксидную смолу блёсткам, лепесткам и бусинам. Не удивительно, что появившиеся оттуда сигареты оказываются тонкими. В пальцах и во рту лежат неудобно. Даже прикуривать от своей же зажигалки кажется непривычно. Что уж говорить о затяжке, в которой почти не чувствуется никотина, и только приторный ментол топит в себе.        Ощущения настолько отвратительные, что заставляют выкарабкаться из самого себя.        — Спасибо, — произносит Шаст, делая вторую, менее смелую затяжку этой дрянью, и выпускает наружу вереницу красных завитков, не желающих как-либо переплетаться с оранжевыми клубами липкого дыма.        — Всегда пожалуйста, — тут же раздаётся короткий ответ, и вновь всё стихает.        Где-то вдали, на главных улицах изредка гудят моторы, а шины месят грязь, вместе создавая свою едва различимую мелодию. На остановке же можно услышать только редкое шипение сигарет и шумное дыхание Антона, которым тот не гордится. Однако, перманентно заложенный нос перестанет быть таковым лишь будущей весной, и ничего с этим не поделаешь.        Внезапно появившаяся мысль о заложенном носе неожиданно радует. Оказывается, он ещё не разучился думать о вещах, связанных с чем-либо помимо проблем Нави и Арсении.        — Ментол такая дрянь, — пренебрежительно оглядывает оставшийся в пальцах бычок перед тем, как отправить тот в урну.        — Однако эту дрянь ты всё же выкурил. Впервые за всё наше знакомство. С чего так? — кидает в его сторону короткий заинтересованный взгляд, прежде чем вновь вернуть тот на противоположную сторону дороги, усеянную закрытыми забегаловками-курятниками. По крайней мере, закрытыми на данный момент для слепцов.        — Да так. Просто захотелось, — привирает он, не зная, как объясниться, да и не хотя того, в общем-то.        Клава сейчас — не худшая компания, потому Шастун продолжает стоять рядом, направив взгляд на тёмное, беззвёздное небо. На его неровном, покрытом тяжелыми тучами полотне можно рассмотреть одну лишь только покоцанную луну, готовую через несколько дней превратится в месяц.        — Чего-то вспоминается наша первая встреча, — задумывается девушка. — Ты тогда тоже был сам не свой что ли.        Шаст почти что хмыкает. «Сам не свой» — прекрасная формулировка объяснения его жизни, никогда не принадлежавшей только ему одному и никому другому. Его жизнь всегда была и будет переплетаться с чужой теснее скрученных в канат нитей и даже привитой к дереву ветви. И, как ни странно, в том виновата не клятва, подарившая им с Арсением общую смерть, и даже не предначертанные узы фамильяра и его ведуна. Первопричина лежит так глубоко внутри, что откопать её так же сложно. Приходится довольствоваться более простой, лежащей на поверхности, заставляющей пульс скакать и учащаться, вызывающей тахикардию, а, что самое главное — из раза в раз пробуждающей внутри нежность и заботу.        Проще говоря, Антон всегда был сам не свой из-за любви. Однако иногда, та лишает контроля и бьёт под дых. Прямо, как сейчас.        — И чем по-твоему я отличаюсь от обычного? — из интереса спрашивает Антон.        Глянуть на себя со стороны весьма сложно. Зеркала, камера, отражения в витринах и многие иные способы передать человеческое изображение никогда не передают цельной картины. Ты — всё ещё ты, а не посторонний. Зато слова, льющиеся с чужих уст, пускай не всегда правдивы, но зачастую новы.        Шаст уверен, что сейчас он выглядит весьма обыкновенно: пускай внутри ураган, снаружи из изменений разве что появившаяся необщительность вкупе с желанием выкурить нехарактерный для него табак. Наверное, себя бы было бы правильнее всего назвать «унылым». Однако, спустя несколько секунд молчания, Клава выдаёт кое-что иное.        — Ты сегодня тусклый.        Казалось бы — считай синоним к тому, о чём подумал Антон. «Унылый», «угрюмый», «мрачный», «смурной» — перечислять можно до тех пор, пока на языке не вскочит мозоль. Но, завидев недопонимание на лице собеседника, девушка поясняет, покрепче взявшись за ремешок своей поеденной молью сумки, когда та начинает по лисьи пискливо ворчать:        — Я не про то, что ты всегда улыбаешься и типа того. Скорее… Обычно с тобой ощущаешь себя более нормальной.        Говорят, нормальных людей не существует. Отчасти источники данных слухов правы. Может быть не каждый по-своему сумасшедший, но у большинства есть свои особенности, выделяющие его, стоит только хорошенько покопаться в человеке. К примеру, привязанность Клавы к её кислотным пушистым пальто и её верной спутнице в виде чихающего саквояжа многим покажется как минимум своеобразной. Но если взглянуть на неё в целом, заодно вспомнив каждую беседу и сравнив с остальными существующими на обоих сторонах людьми, то можно сделать вывод о её пускай и незаурядной, но нормальности.        — Говоришь так, словно бы я шизик, в сравнении с которым любой окажется просто идеалом, — хмыкает Шаст, ни капли не оскорбляясь. Судя по регулярно накрывающим его волнам беспокойства и смутным мыслям, с ним самим не всё в порядке. Крыша могла уже полететь, а он даже шуршащего шифера не заметил.        — Как раз таки наоборот, — качает головой девушка. — Чуждым такое не понять, но в присутствии егеря мы хотя бы ненадолго вспоминаем, каково быть слепцами.        В её голосе слышится тоска. Лёгкая, ненавязчивая, но очевидная. Антон может лишь предполагать, на что та похожа. С высокой долей вероятности — на ностальгию.        Кто бы мог подумать, ведь для него самого именно Навь, обиталище так называемого «потустороннего», ощущается желанной прохладой, к которой хочется возвращаться вновь и вновь, подобно воспоминаниям из далёкого детства. Только вот последнее перекрыто глухой стеной времени, каждую секунду подпирающей спину всё сильнее.        — Поэтому что ли каждый обязательно пытается остаться на чай перед переходом? — конечно, это в первую очередь традиция, однако, судя по всему, предпосылки её возникновения не нужно откапывать в далёком-далёком прошлом.        — У тебя дома нет ни глазков, ни чернушек, ни каких-либо других созданий. Свет и тень остаются просто светом и тенью, а не превращаются в туман. Даже в щелях никто не живёт. И это не обман, как с очками. У тебя дома всё такое правильное. Уютное. И ты тоже уютный. Потому уходить совсем не хочется.        — Клава, — от подобного комплимента становится как раз таки совсем неуютно. — Не хочу делать поспешных выводов, но если я тебе нравлюсь, то я должен сказать, что у меня вообще-то уже есть…        Вполне простое для произношения имя «Арсений» колется на языке, явно мстя за бытие позабытым с тех пор, как Шаст завёл разговор с девушкой. Однако причина, почему ни «Арс», ни хотя бы «парень» или «партнёр» так и не вылетело из его рта, заключается в первую очередь в чужих словах.        Наверняка кому-нибудь другому они бы понравились гораздо больше.        — Нравишься, — серьёзно произносит Клава, пускай смотрит не в глаза, а на возложенный в руке розовый портсигар, готовый предоставить той ещё одну ментоловую никотиновую палочку. — Ты бы любой понравился. Но у тебя уже есть Арсений. И, раз сейчас он не под боком, а ты в таком состоянии, значит между вами что-то произошло.        Попадание три из трёх и каждое — в самое яблочко. Антон не понаслышке знает о своей неожиданной привлекательности. Для противоположного пола так точно. Его никогда не называли милым, зато сколько восхищений тот слышал в адрес своих «очаровательных» кудряшек, «кошачьих» зубов и «наивных» глаз. Не прилагая никаких усилий, он очаровывал, а после — разочаровывал, не будучи способным ответить хотя бы ничтожной каплей взаимности.        Всё из-за Арсения. Не удивительно. Судя по речам Эда, они всегда были и будут вместе не просто как обычные компаньоны. В самой сущности заложено быть связанным друг с другом всеми возможными узами. А стоит чему-то острому по ним пройтись, как сплетённые воедино струны души дребезжат, выдавая тоскливые аккорды.        Так было в день возвращения домой, когда Антон в страхе трепетал перед долгожданной встречей. И так же происходит прямо сейчас. Шаст понятия не имеет не только что делать с контрактом, но и как вновь подойти к Арсу, чтобы тот не распушил свои смоляные перья, желая лишь одного — отогнать подальше.        — Тут ты права… — приходится признаться, пускай то не было обязательным. Можно было бы отмахнуться простой и обидной фразой «Это не твоё дело», да только выговориться порой бывает приятно. И в отличие от многих, Антон предпочитает для такого друзей, а не незнакомцев.        — Как думаешь, забота — это эгоизм? — спрашивает Антон, решая всё же присесть на остатки лавки, способной подарить одетым в мини-юбки девушкам с десяток заноз на бёдрах.        Заданный вопрос никогда не терзал его по ночам, не стоял во главе угла. Даже на школьных уроках литературы и нудном курсе философии ему никогда не доводилось его обсуждать. Однако ещё в детстве сказками, романами, стихами и даже мультиками с фильмами было заложено его семя.        Зачем гномы приютили в своём и без того переполненном домике Белоснежку? Из-за доброты? Или же им нравилось смотреть на трудящуюся для них принцессу? Почему Аладдин отпускает на волю Джина вместо исполнения третьего желания? Очевидно потому что они сдружились и не исполни он обещанного, то бывшего уличного воришку замучила бы совесть. А если говорить о вещах, более приближенных к реальности: для чего люди заводят домашних животных и балуют их всеми возможными способами? И с чего вдруг кто-то для возлюбленного готов сделать всё, что угодно, в том числе — отдать собственную человечность?        У Антона только один ответ на все эти вопросы — ради самого себя. Порой, чтобы избавиться от мук совести, иной раз — потешить эго. Иной раз — избавиться от страданий по кому-то в будущем.        В общем, если глянуть на заботу и любовь с жестокой стороны, то она всегда про эгоизм, как бы грустно то ни звучало.        — Может быть да, а может и нет, — пожимает девушка плечами. — Ты ведь спрашиваешь, как ведун. Стоит представить, что моя жизнь была бы с кем-нибудь связана напрямую, аж дрожь прожирает, — показательно проводит та когтистыми пальцами по пушистой шерсти рукавов. — Так что где заканчивается забота о себе и начинается о другом — лучше ты мне когда-нибудь расскажи. А вот что до слепцов… Иногда забота становится простой привычкой, в которой не осталось места ни утешению, ни облегчению. Просто делаешь, потому что не знаешь, как иначе жить.        Один из редких придорожных фонарей несколько раз мерцает, прежде чем потухнуть, оставляя под собой несколько искорок света. Те держатся долгие пару минут, прежде чем густые тени-щупальца вылавливают каждую и тушат в своих неумолимых объятиях. Только лишь в тот момент, когда ни одной не остаётся, Антон решает выдать уже свою собственную догадку:        — Сначала не знаешь, как иначе жить, а после переходишь Калинов мост. Ты ведь так и стала ушлой, да?        Шасту не нужно пытаться прочитать память её вещей или же спрашивать карты о её прошлом, чтобы чувствовать свою правоту. Из него был бы совсем дерьмовый ведун, если бы не смог расслышать как слова идут не просто от мозга, а от сердца. Стойкого, весьма весёлого, яркого, как и её образ снаружи, но всё же явно потерявшего нечто важное.        — Забыл, что у девушки неприлично спрашивать не только возраст, но и её историю? — та старается выглядеть совсем не задетой, однако слова явно отсылают к первой встрече, когда та не желала ничего о себе рассказывать.        Однако, глядя на Клаву сейчас, Антон видит далеко не загадочную незнакомку, а человека, с которым готов разделить сигареты и проведенное в курилке время; человека, который помог выбраться с Базара перед его скорым окончанием; человека, с которым он смеялся и даже сплетничал за множеством выпитых чашек чая и раскрошенных кусков печенья.        Будь Антон чуть помладше и куда более наивным, то уже с уверенностью бы записал её в список лучших друзей. Но ему больше не пятнадцать, и он знает, как тяжко плетутся человеческие связи. Потому видит в ней хорошую знакомую, отношения с которой нельзя назвать ни надёжными, ни крепкими. Но того, что с ней хорошо и приятно, ему достаточно, чтобы захотеть узнать её получше.        — В таком случае, предлагаю равноценный обмен. История на историю, пойдёт?        Кроткая улыбка всплывает в самых уголках рта. Предназначена она, правда, не для своего владельца, а для присевшей рядом девушки. Судя по её словам, рядом с ним обычно уютно, но не в этот раз. В таком случае, нужно постараться стать прежним собой. Особенно перед тем, как вернуться домой.        Лучше обтесать все свои шероховатости заранее, нежели заявляться колючим ежом на порог. Арсению сейчас тоже сложно. Давить вновь и вновь на его раны было бы слишком бессовестно.        — Хоть представляешь, сколько разговоров о тебе ходит? Тебе придётся постараться, чтобы рассказать что-нибудь, чего я не слышала, — раздается скрытый за приподнятым розовым воротником смешок согласия.        — В таком случае, начинай. Глядишь, вспомню чего-нибудь интересное в процессе. Тебе как, факты вроде аллергии на рис и палёный алкоголь, или что?        Честно сказать, Шаст не знает, чего и сколько ему следует рассказать. Следует ли использовать в качестве мерного стакана только лишь умеренное желание исповедаться? Или же стоит воспользоваться чужой историей, точно мерными гирями, и впрямь сведя всё к равносильному обмену, отражающему зеркально каждый факт?        Конечно, настоящего договора они не заключили, это было так, игривое предложение, манящее, точно бы блесна щуку. Только вот, в каждой шутке есть доля… шутки.        — Достаточно будет того, почему ты сегодня такой, — устраивается как может поудобнее на старой скамье Клава, заставляя тем самым побеспокоиться, как бы вся конструкция не обвалилась под их весом. По интонации же понятно — в обмен на историю егеря, она готова поведать свою. Очень человеческую и понятную, если позабыть, кто такой её слушатель и кем она сама в итоге стала.        Оттого Антон и слушает её с интересом. С самого детства, с самых своих первых воспоминаний, он всегда был ведуном, живущим на два мира, знавшим то, о чём не догадывались его сверстники. Слепым же ему приходилось лишь притворятся, в отличии от Клавы. Родившейся, как и большинство детей — слепой. Из всеобщей массы её выделяло кое-что другое. К сожалению, то была не красота, не великий ум или невероятный талант. Вместо них ей досталось место в детском доме.        С её слов, там не было ни хорошо, ни плохо. Сытая, одетая, не знавшая, каково иметь родителей и жить иной жизнью сирота получала благосклонность жалевших её учителей в школе. И пускай одноклассницы и одноклассники не редко бросали на неё взгляды свысока своих, по их мнению, полноценных жизней, у неё были друзья, с которыми можно было повеселиться, а порой пролить усмешками едкую зависть на тех, кого забирали в семью. В такие моменты, Клава не редко говорила: «У меня уже есть старший брат, так зачем мне нужен кто-то ещё?».        Многих настигало одиночество. То самое, что снедало по ночам, заставляя пустить слезу в подушку. Однако у неё самой и впрямь был спасительный источник в виде объятий родного человека, близкого, единственного и неповторимого, ведь узы крови связывали только их двоих. От их уникальности и неповторимости сложно верилось в существование матери и отца, бабушки и дедушки.        Всех тех, кто со слов брата их бросил за ненадобностью, отправив в детский дом. Место, которое тот в отличии от сестры недолюбливал, а она не понимала — почему. До тех пор, пока сама не стала взрослее. Тогда мир за пределами школы и детдома стал более ощутимым. Люди в нем жили иначе. Кто-то бедно, кто-то богато, а иные — запредельно богато. Все были разными и проводили своё время по-разному.        Тогда стало понятно, почему брат мечтал прославиться. Иногда, изредка сбегая из своих комнат, они грезили о том, чем займутся, когда вырастут. С огоньком в глазах тот рассказывал, как было бы здорово стать дизайнером одежды. Одевать знаменитостей, открывать свои магазины, собирать восхищённые взгляды окружающих. Именно потому он и возился с пряжей, упорно считая петли и сверяясь с инструкциями в потёртых журналах для домохозяек.        У самой же Клавы не было какой-то цели. Ей просто хотелось попробовать всё самое недоступное для них сейчас. Отправиться в далёкие страны, поесть еды из ресторанов, купить платье настолько красивое, что все одноклассницы сгрызут себе ногти от зависти.        Учителя поговаривали, для хорошей жизни нужно быть умными, прилежно учиться, хорошо сдать экзамены и поступить в университет. В итоге она решила попробовать, каково же идти таким путём.        Как оказалось, тот весьма тяжек. Особенно тогда, когда никто на стороне помочь не может. Воспитатели детского дома подобным не занимались, на репетиторов, как у одноклассниц, денег естественно не было, а брат же продолжал возиться с нитками, несмотря на приближение собственных выпускных экзаменов.        Когда тот их завалил, еле набрав проходной балл, Клава не была удивлена, зато расстраивалась за них двоих, продолжая учить гуманитарные науки, всё же заучить казалось проще, чем понять и вникнуть в суть всевозможных биологий, химий и физик.        Брат был хорошим человеком, светлым, позитивным, даже не случалось такого, чтобы он по ночам сбегал из детского дома пить за гаражами или же однажды какая-нибудь девушка заявила воспитателям, что тот её обрюхатил, как уже бывало с некоторыми его друзьями.        Однако пришло время его выпуска. Тогда же кое-что изменилось.        Он приходил, навещал. Сперва практически каждый день, сияя улыбкой на лице и пришитыми к огромному зелёному свитеру стразами. Спрашивал, как она, чем занимается, готовится ли к ГИА, подружилась ли с кем-нибудь из новеньких. Только вот вскоре Клава заметила нечто странное. Первое, что в нём изменилось — искорок в глазах стало меньше, словно бы брат всегда приходил к ней уставшим, похожим на севшую батарейку, из которой последние крупицы энергии выбивают ударами и зажимом между косяком и дверью.        Ещё через несколько месяцев, вместо ярких, блестящих свитеров на нём появилось чёрное потрёпанное худи, наподобие тех, к которым он относился с призрением, стоило фонду детского дома пополниться благотворительной одеждой. Что более грустно — брат стал появляться всё реже.        Когда же он исчез на целый месяц перед летними каникулами, Клава впервые ощутила новую для себя эмоцию. Ту самую, о которой говорили многие, попавшие в детский дом из семей и лишившиеся их.        Тоска оказалась мучительной эмоцией, от которой не могли избавить друзья, учёба и даже телефонные звонки. Порой по ночам даже просыпалось желание сбежать и наведаться к нему, пускай вместо недалёкой спальни пришлось бы босиком бежать до стоящего на другой окраине города дома. Однако, он никогда не показывал, где же всё-таки живёт.        А потом она увидела его вновь. Ждал недалеко от школы после последнего за учебный год урока. Только вот узнать его было сложно. Осунувшийся, с мешками под глазами, весь в сером и чёрном, без единого яркого элемента, по которому когда-то его было видно за версту, а воспитатели всегда называли «новогодней ёлкой». Даже привычное приветствие с жаркими объятиями вышло каким-то неловким. А что куда более важно — вместо прекрасной яркой улыбки тот скорее еле кривил плотно сжатые губы.        Тогда в первый раз в своей жизни Клава ужаснулась промелькнувшей в голове мысли:        «Это не мой брат».        Чтобы убедиться в выданной мозгом глупости, она впервые решила спросить:        — У тебя всё хорошо?        И вновь «первый раз». Ведь отведя взгляд и сунув руки в карманы, брат не спрашивал о её жизни, а рассказал о своей.        Оказывается, быть взрослым сложно. Слишком сложно, когда государство так и не выдало пока квартиру. Чтобы оплачивать комнату в коммуналке, в которой вас таких бездомных ещё двое, приходится пахать на работе целыми сутками, надраивая чужие машины в автомойке, ведь без образования больше никуда у них в городке и не берут. А стоит прийти обратно в своё жилище, как не остаётся сил на все те свитера, шапки, шарфы, пальто и так далее, что он бы мог связать, да только не пока борется за жизнь. Ту самую, оказавшуюся совсем не сказкой.        Её брат, бывший всегда таким ярким, просто сломался. Реальность отобрала у него даже возможность ходить в любимых вещах. За яркие блестящие вещи наверняка прилетало, пускай тот не рассказывает. Выводы можно сделать даже из того, как слово «пидор» она выучила в тот день, когда кто-то из пацанов решил его обсмеять из-за яркого фиолетово-желтого свитера, вышедшего по первой весьма корявым.        Клава понятия не имела, что можно сказать кроме: «Всё обязательно будет хорошо». Потому как ей было страшно. За него, потерявшего путеводную звезду. И за саму себя. У неё было ещё два года перед тем, как придётся покинуть стены детского дома и отправиться жить свою жизнь самостоятельно.        После разговора по душам Клава даже наведалась туда, где жил брат. В коммуналку, от которой хотелось блевать уже на пороге. Её встречал едкий запах сигарет, аромат чего-то протухшего, а также несколько липких взглядов парней в растянутых майках, на вид забывавших принимать банные процедуры ежедневно. Да и судя по разившему от одного застоявшемуся духану пота и перегара, от них такое стоит ожидать.        Время после того шло, а возвращаться в ту квартиру не хотелось. Честно сказать — было страшно думать, с кем приходилось жить брату. Вместо того, она предпочитала видеться с ним где-нибудь на улице, в торговом центре или парке. Там, где можно было почувствовать другую жизнь, к которой девушка упорно стремилась, не теряя своей прилежности. Иногда её даже накрывали думы о том, как можно было бы вытащить брата из болота, в которое тот загнал себя, идя к мечте ложным путём.        Ей просто хотелось вернуть всё на круги своя. Когда были они двое, оба яркие и сияющие, как снаружи, так и внутри.        С братом стало происходить что-то странное. Он не переставал быть добрым и любящим, всё так же приходил навещать, кое-как находил хорошее в своей жизни, чтобы о том рассказать, но во всём ощущался неясный подвох, похожий на попавшую в омлет яичную скорлупу, которую выплюнуть так и не удаётся. Та начинает медленно ползти по языку в пищевод, пока наконец не проглатываешь, молясь, чтобы всё обошлось.        Как Антону известно, молитвы никогда ничем не помогут, ведь даже если их кто-то выслушает, то разве что насмешливо ухмыльнётся и посмотрит, что же будет дальше. Ведь человечество ведут поступки.        Поступки Клавы, судя по всему, оказались верными. Пускай она и не сдала всех экзаменов идеально, ей удалось поступить по квоте в один из московских университетов. Общежитие, кое-какая стипендия оказались при ней весьма легко, пускай и не без бумажной волокиты.        Да и учиться на историческом было не так уж сложно, как она боялась в первый день на новом месте, где незнакомым было абсолютно всё. Новые люди, окружение, жильё, порядок жизни. Сама по себе самостоятельная жизнь. На удивление, та оказалась не такой страшной, как ожидалось. Она её не сломала, в отличии от брата.        Потому Клаве очень хотелось показать, как всё может обернуться, если не сдаваться и дальше идти вперёд. Для того требовалось кое-что сложное, но не невозможное. Чтобы он жил с нею рядом.        Потому была найдена подработка. Бесхитростная — вечерним администратором в антикафе. Платили мало, зато прямо там же можно было за чашкой кофе искать материалы для курсовой работы, порой отвлекаясь на редких клиентов. В конце концов, такого научного руководителя, как у неё, не хотелось расстраивать своей халатностью.        Тратя на себя сущие копейки, удалось подсобрать сумму достаточную для аренды комнаты в коммуналке. Клава лично садилась на метро, выходила на последней станции, а после проделывала не малый путь на маршрутке, чтобы добраться до рассматриваемого жилья. И оно оказалось вполне себе приличным. Белые стены и потолок, несколько книжных полок в коридоре, поеденный молью ковёр и крошечная, но чистая комнатушка казались просто потрясающим вариантом, не идущим ни в какое сравнение с тем клоповником, в котором жил брат. Потому не удивительно, как сильно тот был шокирован подобным подарком аккурат ко дню рождения.        Правда, Клаву чутка смутило то, как он несколько дней отнекивался от переезда, ссылаясь на работу, всё ещё действовавшую аренду своего никудышного жилья и просто на просто неготовность к резким переменам.        «Я верю, что у тебя всё ещё получится,» — заверила та по телефонному звонку, не продолжая сдаваться.        На следующий день, брат согласился переехать и начать жизнь на новом месте. Радости тогда не было предела. Ведь расстояние перестало быть помехой. И, пускай Клава продолжила бы жить в общежитии ради близости к университету, самое главное она смогла для себя исполнить — перестать быть одинокой.        И впрямь на сердце стало легче, стоило встретить его на вокзале, доехать до нового дома, разложить в единственной на комнату тумбочке привезённые им свитера, которых так давно не видела. Тоска развеялась, уступив место радости. Тихой, но перманентной, так сильно похожей на счастье, что Клава практически поверила, что это оно и есть.        Пока не оказалось, что прошел месяц и нужно вновь оплачивать комнату. И вновь из своего собственного кармана, ведь брат так и не устроился никуда. Всё это время по её же наставлению возился с нитками и пряжей, превращавшимися в кардиганы и джемпера, да только всё продолжавшие заполнять невеликое жилое пространство. На вырученные с продажи парочки экземпляров деньги он сам еле сводил концы с концами.        Стоило деньгам попасть на счёт хозяйки коммуналки, как между братом и сестрой в первый раз произошла крупная ссора. Не простые измывательства и подколки с мелкими обидами. Это был шторм, собиравшийся на море так долго, что закончится без парочки потопленных кораблей не мог.        Оказалось, тащить на себе кого-то ещё довольно трудно, особенно когда в ответ прилетает: «Так ты и не обязана это делать».        Клава чувствовала — обязана. Ведь он её брат. Тот единственный, кто напоминает — она не одинока. Они были вместе в детстве, значит, и сейчас могут. Должны. Ведь раньше было весело и хорошо. В конце концов — кровь связывает сильнее всего остального, разве нет?        Обида всё же не давала поговорить нормально долгое время. От того каково было удивление Клавы, когда брат сам позвонил ей, предложил встретиться, а там извинился за своё поведение и даже подарил пару крохотных серебряных серёжек с жемчужинами. Да, цена их была невелика, однако, будучи привыкшими экономить во всём, расходы на них казались непозволительными.        Оказалось, брат нашел себе работу, вроде как самую настоящую, а вязание оставил в своей жизни, как хобби. Да и сам он стал выглядеть чуточку лучше — в гардеробе явно появилась парочка обновок. А в скором времени он даже начал переводить ей деньги, настаивая на так называемой им «уплате долга».        Всё было хорошо. Даже замечательно! На жизнь хватало, на изредка побаловать себя чем-нибудь в ближайшем кафе — тоже. Сессии первого года прошли без единой пересдачи, курсовая же оказалась защищённой на «отлично». Даже с общежитием не возникло проблем, благодаря квоте.        Клава встречалась с подружками, работала, посещала выставки, жила полноценной жизнью обычного человека, оказавшейся не такой уж плохой. Даже брат вроде как преуспевал, судя по тому, что обновил мебель в своей комнате, и периодически дарил подарки и переводил деньги.        Честное слово, то была сказка. Милая, невинная, чутка даже нудноватая. Главное — очень счастливая. Однако всем сказкам суждено однажды заканчиваться. Никто не знает, какие слова могли бы следовать за последней точкой «Белоснежки» или «Золушки», но продолжение своей собственной Клава знала прекрасно. Потому, лицо её ни разу с начала рассказа не показывало и капли описанного счастья.        То испарилось с одним единственным звонком одним из вечеров, когда она отсыпалась перед работой. Стоило без раздумья поднять трубку и несколько раз промямлить в ответ на заданные вопросы простое «Да», как незнакомый голос вдруг начал вещать какой-то абсурд. Казалось, что она на самом деле просто ещё не проснулась, ведь вся услышанная информация никак не желала соответствовать действительности.        Брат был взят под арест до наступления дня суда. Причина же тому столь часта среди молодёжи, что никто кроме родственников ей больше и не удивляется. Название ей — распространение наркотиков. Ничего сверхъестественного, только криминальное.        Незнакомец со стороны скажет — такого следовало ожидать от детдомовского. А может и вовсе заклеймит всех сирот маргинальными элементами общества, от которых не следует ждать ничего хорошего. Наверняка ведь не просто так судьба отправила их точно бы на свалку.        Для Клавы же то был удар, от которого оправится сложно. Как после хорошей такой оплеухи по голове, когда ещё долго не понимаешь, что происходит. Ведь не мог же тот, кто всегда жил в мире светлых грёз внезапно спуститься в яму, наполненную гнилью?        А, может… и не внезапно. Всё же, после его выпуска из дома, он начал меняться. И даже в последнюю встречу, будучи достаточно обеспеченным, чтобы жить, а не выживать, тот не был прежним. Тем, кого так любила маленькая девочка, у которой никого больше не осталось.        Порой больно видеть, как меняются люди. Берёт обида и злость, вырывающиеся из глаз горько-солёными слезами. Оставлять же их только при себе было невозможно. Именно потому через пару дней она добилась «свидания», на котором высказала всё, что оказалось на сердце. Как сгнившие фрукты и завядшие цветы в него полетели слова, от которых тот не мог защититься. Слушал и внимал с потупленным взглядом, понимая свою вину.        До самого последнего молчал, не то давая возможность высказаться, не то просто не зная, как защититься от жестокой правды. Только напоследок, перед тем, как Клава собиралась уйти, забиться в уголок комнаты общежития и просидеть там до следующего учебного дня, брат всё же произнёс своё единственное оправдание: «Прости, что не оправдал твоих ожиданий… Но это всё было и для тебя тоже».        Подобного слышать не хотелось. Потому был брошен лишь один презрительный взгляд вместо прощания.        Было больно и обидно. Хотелось просто забыть о произошедшем и жить, как раньше, но, что хуже всего — беспокойство практически убивало. Не давало спать, учиться, работать.        Что бы он ни совершил, брат оставался братом. Потерять того за решеткой — страшно. Узнать, сколько же лет ему дадут — страшно. Думать, каково ему там будет — тем более. Он ведь совсем не для таких мест создан.        Вновь, не зная молитв и псалмов, не нося крестика на шее, Клава то и дело молилась, чтобы всё обошлось. Благодаря тому в груди теплилась детская, наивная надежда, будто бы его пожалеют. Решат — не такое страшное дело — оставлять закладки, продавать наркотики на вечеринках, передавать те в хостелах и получать с того не то, чтобы баснословные деньги. Всё наверняка не так плохо, как она себе напридумывала.        За день до суда вновь звонок с незнакомого номера. На этот раз брать его оказалось особенно сложно. Следующий день должен был оказаться худшим за долгие годы её жизни. Даже первый день в детском доме не шел ни в какое сравнение, ведь она его просто не помнила.        Оказалось, не пришлось ждать ещё нескольких часов до наступления следующего. Кошмар уже успел наступить, а она о том даже не знала. Пока, конечно, не поступила просьба явиться в морг для сущей формальности — опознания тела.        Брат удавился. Петля из рваной простыни не сломала шею, а медленно и мучительно душила, впиваясь в кожу до крови. Судя по предсмертной записке — самоубийство. Причина — стыд. Не хотел, чтобы у сестры был брат уголовник, не хотел больше её разочаровывать, а кроме того… больше не хотел сам разочаровываться от жизни. В которой всё шло наперекосяк.        Но даже после смерти он не переставал разочаровывать. Ведь лучше живой брат-неудачник за решеткой, нежели мёртвый. Оставивший её одну. Совсем одну с чувством нескончаемой тоски и кучей вязаных вещей, на которые было больно смотреть, не то, что носить.        Однако, как оказалось, в наследство ей перепало кое-что ещё, не передающееся по закону, зато сводящее с ума — долг за арестованные наркотики, о котором ей сообщило несколько мужчин, окруживших во дворах после занятий. Казалось, что её прямо там и изнасилуют, однако обошлось мерзким лапаньем за грудь и ягодицы. Было страшно и отвратительно. Ощущения не отмывались щёткой в душе, а липкий страх не смывался водой. В ушах гудело услышанное предложение заняться более эффективной подработкой. Какого именно толка было ясно из грязных взглядов и касаний.        На следующий день Клава всё же решилась заявиться в полицию. Чтобы выйти из комнаты пришлось собрать всю оставшуюся волю в кулак, однако — безрезультатно. Ничего не случилось, снимать следы насилия оказалось не с чего, а слова об угрозах и вовсе пролетели мимо, никем неуслышанные.        Ей только пожелали быть осторожнее и отправили жить свою разрушенную жизнь дальше.        Вместо администратора в антикафе пришлось стать официанткой на полный день. Ночью же — хостес в клубах, до которой частенько домогались клиенты, ведь у каждого сложилось мнение — хостес равна проститутке. От такого становилось тошно. Однако страх оказаться и впрямь таковой заставлял работать днём и ночью, позабыв об учёбе.        Некогда хорошие оценки и автоматы превратились в пересдачи. Принятие учёбы такой, какая она есть — ярмо, от которого только совесть не даёт избавиться.        Раньше казалось — брат был слишком слабым, она-то сильнее, сможет вытянуть их обоих, если потребуется. Теперь же петля на шею ощущалась самым лучшим вариантом. Если умрёшь, то пропадёт тоска, боль и страх. Не нужно будет трястись, каждый раз проходя по тёмным дворам и безлюдным улочкам. Нет бытия, нет и работы, от которой всё тело гудит от усталости, пока оттираешь обувь от крови и заворачиваешь ноги в бинты, ведь на пластырь деньги не тратишь. Для жизни — копейки. Ради погашения долга — буквально каждая свободная минута жизни.        В университете она бывала теперь редко, чуя, как на следующей сессии к ней подберётся заслуженное отчисление. Его, на самом деле, уже хотелось достичь. Стыд за такие мысли проявлялся только на одних парах. Их вёл её научный руководитель, впервые за больше, чем полгода, не получивший от Клавы ни строчки текста.        Когда тот попросил остаться после пар, было до страшного стыдно. Тот не повышал голоса, а лишь спокойно спрашивал, что не так, однако Клава могла лишь стоять столбом, глядеть в пол и мямлить про скорую готовность плана и введения, о которых думала максимум во время дурной бессонницы.        — А в следующий раз он позвал уже в деканат. Тогда у меня всё было настолько фигово, что я была уверена — разговор пойдёт не о работе, а об отчислении. Было бы вполне закономерно. Однако мне тогда вывалили не заявление об отчислении, а список подходящих мне источников и литературы. И прям там же до вечера их стали разбирать. Со мной прям нянчились, да? — чуть усмехается девушка впервые за долгий рассказ, и, чуть помедлив, решает достать из сумки упаковку апельсиновых жвачек — перебить оставшийся на языке привкус недавней ментоловой сигареты.        — Знавал тех, кто бы душу продал, чтобы получить такого научника, как твой, — Антон, конечно, находит такое поведение весьма странным — никто из преподавателей его вуза свободным временем не раскидывался подобным образом. Но с другой стороны, оно и понятно — Клава — девушка весьма миловидная. Может, кем бы тот старик ни был, ему просто хотелось провести с ней побольше времени?        После услышанного, всё так и наталкивает на какие-то мерзкие мысли, от которых тот пытается избавиться ничем не помогающей тряской головой.        — Мне с ним и впрямь повезло. Хотя курсач тот в итоге и не защитила, — кивает та сама себе, не выглядя особо расстроенной. Похоже, спустя годы, некоторые проблемы стёрлись жизнью подобно воде, стёсывающей камни в мелкий, намываемый волнами на берег песок.        — Нет? Почему? — удивляется Шастун, а после мысленно одёргивает сам себя. Естественно «нет». Судя по всему, история Клавы, как «слепой» окончилась не самым удачным образом.        — В тот день я вообще в последний раз притрагивалась к нужной литературе. И вообще вскоре мы начали пить чай, а научный руководитель перешел на вопросы куда более личные, чем следовало.        Кажется, первые мысли об извращенце, заинтересованном молодой девушкой таки оказались правдой. Скорее всего те даже на лице отображаются, ведь Клава вдруг начинает и вовсе смеяться, приводя в замешательство.        — О чём задумался, Антон? Признавайся, у тебя в голове картина, как ко мне подкатывает какой-то старикан? — весело продолжает она, тыкая парня когтистым пальчиком в висок.        — Ауч, — выходит и впрямь больно. Женский маникюр явно опасен для жизней окружающих.        — Между прочим, он не такой уж и старый, даже сейчас. Одногруппницы вообще по нему фанатели. Представляешь их зависть, когда я ходила на консультации?        — Не особо, — с учётом того, что большинство преподавателей в Антоновом ВУЗе успели обзавестись сияющими лысинами и пивными брюшками за годы до появления его в стенах храма знаний, понять, откуда вообще взялся повальный фетиш на учителей и иже с ними сложно. Реальность и фантазии слишком разнятся.        — Ну, в любом случае, мне самой было приятно, когда ближе к девяти часам мы чаи гоняли в пустом деканате. И сейчас я уверена — то был не обычный каркаде. Потому что я выдала всё как на духу, даже хуже, чем тебе сейчас. Про брата, его долги, угрозы, поныла в жилетку по поводу дикой усталости. Чуть ли не напрямую призналась, что ещё чуть-чуть и тоже полезу в петлю, — от былого смеха остаётся только грустная полуулыбка, ощущающаяся совсем лишней. Однако, именно на таких люди и держатся, притворяясь, словно всё в порядке. Будто бы меняют обложку книги, наплевав на скрывающиеся за форзацем страницы.        — И что дальше?        — Мне поступило предложение, от которого я не могла отказаться. Несмотря на всю его бредовость и нелепость. Будто бы я могу начать жить заново в новом мире, а все знавшие до этого меня люди просто забудут. И не будет никаких долгов, угроз, требований. И знаешь, я была настолько в отчаянии, что согласилась сразу же. Даже не думая. И уже через несколько дней я вместе с ним и его фамильяром приехала сюда, в этот город. Вместо того, чтобы отправлять меня к одному из московских егерей, он решил попросить свою мать перевести меня через Калинов мост.        Антон далеко не Шерлок Холмс или Эркюль Пуаро, да даже на детектива Коломбо он не смахивает, однако нейроны его мозга вполне исправно работают. Потому, когда всё сказано практически напрямую, он не может не понять, кем был тот самый «научный руководитель».        — Так значит, тебя привёл Паша, — сперва хотелось сказать «спас». Ведь судя по истории Клавы, так оно и было. Ещё немного, и судьба девушки могла оборваться. Утонуть в самых грязных болотах Нави или же продолжиться простым призраком, не имеющим будущего.        Однако, она всё ещё жива. Сидит рядом, изредка улыбаясь и смеясь, ностальгируя и грустя. Пускай и застыла в теле, наверняка не достигшем двадцати лет от роду. Так или иначе, Клава совершенно точно жива в самых лучших смыслах.        — И я ему благодарна за это, — кивает девушка, чутка сползая по хлипкой лавочке вниз, умудряясь практически полулежать. — Будь уже тогда чуждой, то стала бы его вечным должником. Точно тебе говорю. А так только перед Анной Алексеевной долги набирала. Она никогда не просила в общем-то, а я… принимала, как должное, что ли? — задумывается девушка о делах прошлого, особо больше Антона и не рассматривая.        Он понимает. Думать о людях, которых больше не увидишь — странно. По крайней мере, не увидишь такими же, какими их запомнил. От того ведуны не гонятся за переродившимися родственниками, а ушлые — за прозябающими на кладбищах покойниками. На них глядеть больно.        — Чего раньше не рассказала? Не про брата, а про всё остальное, — в молчании обвинять её сложно. Всё же, прошлое остаётся в прошлом, но ведь подобного рода связи кое-что да объяснили бы. Как минимум до недавнего времени крайне враждебно настроенному Арсению.        — А зачем было раньше, когда в итоге разговор сам нашел своё место? — меланхолично произносит та, глядя на размазанное по небу светлое пятно. Луна совсем не собирается показываться из-за мрачного покрова туч. — Да и вообще, я с ним не то, чтобы близко общаюсь. В последний раз, когда случайно пересеклись у Дивайна, он разве что спросил, как ты мне и убежал дальше по своим делам. Так что, мы просто случайно встретились и случайно поладили. Как по мне, неплохо вышло.        — Да, неплохо… — соглашается Шаст, не зная, что ещё сказать. Слова поддержки или сочувствия явно излишни. Даже пустить в разговор какую шутку ощущается неуместным. Редко мелькающий смех нынче больше похож на крошечные нервные срывы.        — А у тебя то что? — вдруг напоминает Клава о его долге как-то веселее и бодрее, нежели была секунду назад.        Фраза «Арсений отдал человечность» появляется в рассказе буквально спустя несколько длинных предложений, наполненных по большей частью междометиями и слабыми попытками начать откуда-нибудь издалека. Всё потому как идёт рассказ туго. Будто бы Шаст просто не умеет расписывать в красках произошедшее. Никогда такого не было, чтобы его проблемы выслушивали подобным образом. Выграновский и Андрей ощущаются в этом плане совсем иначе. Всё же Клава как-то мягче. Пускай не брезгует сигаретами и не редко ведёт себя скорее по-пацански, она — девушка. Грузить своими делами поверх её собственных будто бы как-то неправильно. Однако, та слушает внимательно, ничего не уточняет, но нервно развивающийся дым от ментоловых сигарет всё говорит за свою хозяйку.        — Знаешь, я провела в Нави всего пять лет, но уже точно могу сказать: нет человека — нет проблем, — скидывает пепел себе под ноги и вновь затягивается скорее от безделья, нежели от потребности в никотине.        — Говоришь так, словно вот-вот предложишь устранить Арсения, — нервно посмеивается Шаст, на самом деле понимая, о чём говорит девушка.        Ещё послушав о прошлом Эда, он узнал — никто не делает так больно, как любимые, близкие люди. Особенно, когда те жертвуют собой ради тебя, оставшегося целым и невредимым. От того, наверное, ушлые и остаются одни, даже перейдя Калинов мост. Луше иметь сто друзей, нежели того, без кого не сможешь существовать свою новую, бесконечно долгую, скорее потенциально, нежели на практике, жизнь.        Тем ушлые и чуждые отличаются друг от друга. Ведунам от своей половинки не деться. Можно только принять такими, какие они есть, были и будут.        — Он, конечно, играет из себя всего такого вечного нарцисса и даже сам практически поверил в свою роль, но я и так вижу и знаю, что он не плохой человек. Относительно людей в принципе, а не только тебя одного, — уточняет девушка, откидывая окурок в сторону несчастной мусорки и вглядываясь в даль уходящей в светлый поток огней дороги. — Так что, «устранить» было предпочтительнее Канцлера, но сам знаешь — не вариант.        Зияющая пустота дороги наконец перестаёт мозолить глаза. Из-за горизонта показывается крохотная зелёная точка, лениво ползущая своими колёсами в сторону остановки. Стоит автобусу приблизиться и устало сверкнуть фарами перед почти стёртым пешеходным переходом, как Антон замечает, как странно тот переваливается из стороны в сторону, а его корпус дребезжит совсем неестественно для машины. В общем-то, куда больше он походит на огромную зелёную гусеницу, от которой не ждут спешки.        Подползая к остановке, тот кажется скорее диковинкой, которой место скорее в музее ретро автомобилей, никогда не видавших лучших времён, нежели на дороге. Пускай по городу пускают далеко не последние новинки машиностроения, однако подобного в местном парке точно быть не должно. Как и сидящего за баранкой уставшего водителя, лицо которого едва ли можно различить за густым дымом цвета хаки, окружившего всё его лицо плотной, непроглядной пеленой. Создаётся впечатление, что за этим мороком и вовсе ничего нет.        Шастун разве что заинтересованно рассматривает появившийся перед ним экспонат, в то время как Клава отряхивает возможные чешуйки краски и потенциальные занозы со своего пальто и подходит ближе, выжидающе глядя на закрытые двери.        Видимо, тормоза работают настолько туго, что автобус ещё с десяток секунд едва ползёт, прежде чем остановиться. Наконец, поражая улицу режущим скрипом, створки открываются, приглашая зайти во внутрь. На грязном окне рядом с ними можно рассмотреть непримечательную табличку, пожелтевшую не то от солнца, не то от табачного дыма. На той крупным шрифтом когда-то было напечатано: «Маршрут №0».        — Ты как, идёшь? — торопит его Клава, уже стоящая одной ногой на пороге сего весьма примечательно транспорта, само существование которого с виду несёт опасность людям, зверям и окружающей среде в целом.        — Да я вроде как шестнадцатый жду, — поглядывает Антон на дорогу, не спешащую озариться какой-либо дополнительной парой фар, принадлежащей хотя бы легковушке.        — Зачем? Так же быстрее, — удивляется девушка, глядя на него, точно на идиота. — К тому же, ты видел время? Сейчас ходит только нулевой. Так что давай, полезай во внутрь.        Идея кажется сомнительной. Потому как это — точно не обычный городской автобус. Сказать по правде, от него веет чем-то слишком одушевлённым. Точно бы воспоминания облипли каждый клочок стекла и металла со всех сторон столь плотно, что именно они и замедляют движений сей колымаги.        — Куда он вообще идёт? — всё же спрашивает Шастун, пускай уже последовав за Клавой во внутрь.        Здесь всё совсем не как в обычном общественном транспорте. Никаких тебе больших окон, рядом с которыми должно висеть молоточкам на случай аварийной ситуации. Да и ряды кресел тоже отсутствуют. Всё окружение больше походит на своеобразный трейлер, в который впихнули квартиру времён девяностых. А помимо неё заодно вагон поезда, чьи перегородки снесли, разграничив каждое купе горами занимательного хлама, большая часть из которого — книги.        — Тебе нужно больше наблюдать, слышать, слушать и внимать, раз даже такого не знаешь, — отвечает Клава, высыпая пригорку мелочи в мыльницу, прибитую прямо к небольшой тумбочке с повисшей на одном саморезе ручкой, сильно мешающейся на проходе. — Нулевой едет по всем самым важным местам. Так что, и до квартиры яги за ночь доберётся, на счёт этого можешь не волноваться.        — А сколько… — Антон беспокоится не сколько по стоимости проезда, сколько об отсутствии у себя налички. Выезжая из дома на арсовом «Рено» просто чтобы закупиться домой и заодно покормить скучающего водяного, он точно не предполагал подобного развития событий. Потому у него самого в наличии сейчас только телефон, который здесь точно не принимают, да прихваченные с собой что бы не испортились, йогурты.        — Сколько посчитаешь нужным, — пожимает девушка плечами, проходя дальше. — Но на первый раз, я за тебя уже оплатила, так что будешь должен.        Такого рода долг Шаста не особо волнует. Переход явно сможет его с лихвой покрыть. Потому он следует за ней дальше, слыша позади себя рокот закрывающихся дверей.        Проход узкий настолько, что Антону приходится идти боком, чтобы не свалить горы печатной продукции родом из прошлого века и не обить колени о столики с сидениями, прикрученными к полу, покрытому линолеумом и коврами, коими местами завешаны окна. Разноцветные абстрактные рисунки геометрических фигур и цветов то и дело кривят свои жуткие рожи на окружающих. Чего им сделается за очередную гримасу, если единственный кошмар их жизни — крохотные мотыльки-любители погрызть шерсть? К их счастью, по салону автобуса порхают лишь только представители бумажной фауны.        Клава садится практически в самом конце автобуса, останавливаясь недалеко от работающего двигателя, гудящего мотивы словно бы всех песней Высоцкого одновременно. Она сама устало падает на сидение, рассчитанное изначально явно на двоих, оставляя Антону место по другую сторону крошечного походного столика. Шаст едва ли не сбивает с того коробочку крошечных магнитных шахмат, пока пытается разместиться на кресле, явно угнанном когда-то из модного ресторана, где просиживали свои штаны высшие партийные чиновники. Огромная вмятина, повторяющая окружности чьих-то весьма полных ягодиц — явное тому доказательство. А вот прожженный сигаретой подлокотник, судя по стоящей всё на том же столике пепельнице и приоткрытой форточке — дело уже текущих дней. Пытаться прочитать память предмета нет никакого желания. Виды, открывавшиеся тому, явно не блистали красотой и изящностью.        Вместо этого Антон решает отодвинуть зелёную потасканную штору за своей спиной с целью понять, что же всё же находится в самом конце автобуса. Всё же, обычно именно там, на заднем ряду оказываются самые уютные места. Однако, задёргивает ту буквально через пару секунд. Не столько из-за осуждающего взгляда качающейся из стороны в сторону неваляшки, сидящей на прибитой к куску ДСП полке, сколько стесняясь рассматривать груду тряпья, заваленную книгами и издающую громкий храп на каждом выдохе. Видимо, они не единственные пассажиры на сегодня.        — Лучше не беспокой Котика. Никто не знает, что будет, если его разбудить, — предупреждает Клава, подметив чужой интерес.        — Котика? — удивляется подобному прозвищу Антон. Кем бы ни была та груда ветоши, на милое пушистое существо она мало похожа.        — Ну знаешь, — подносит девушка растопыренные пальцы к лицу, но после изображает не уши, а напротив — проводит по макушке ладонью, точно по лысине. — Морской. Он вроде как завсегдатай. Или кондуктор-контролёр. Не доводилось спрашивать лично.        Прошло уже столько времени после полноценного возвращения в свой родной мир, а тот не перестаёт удивлять всё новыми и новыми выходками. О существовании скольких вещей Антон даже не догадывается? Оказывается, по дорогам ночного города едва катит свои колёса «Нулевой маршрут». Для всех ушлых тот — обыденность. Простой способ добраться от злачных мест до дома егеря. А может и не все его остановки на самом деле так плохи, как Шасту кажется. Должны же ушлые где-то жить? Проводить дни в одиночестве, в ожидании подходящего для веселья настроения, складировать своё добро, стасканное со всего света. А вот где кто — он понятия не имеет. Хотя должен, наверное.        Пока скромные квадратные часики крутят свои стрелки по невзрачному циферблату, Антон не может перестать загоняться. Знания — сила, которой он должен обладать. Однако даже о той же Клаве ему до сих пор известно далеко не всё. Пускай та и рассказала свою историю до перехода, но что после? Как она стала одним из лавочников на Базаре? Чем занимается в свободное время, с какими проблемами ей приходится сталкиваться каждый день?        Антон понятия не имеет. А ведь бесед с ней было куда больше, нежели с остальными клиентами.        Возможно, если бы он работал с картами усерднее, «наблюдал, слышал, слушал и внимал», то не допустил бы произошедшего с Арсом.        Что он вообще знает? Совсем не так много, как хотелось бы. Однако…        Думы прерывает оглушительный скрежет распахнувшихся в начале автобуса дверных створок.        — Твоя остановка, — произносит Клава, вглядываясь в крошечную щель между потолком и ковром, где разместилось приоткрытое оконце.        По ночам все дома ощущаются совершенно одинаковым. Зашторенные тёмные окна не выдают таинств бытия своих хозяев. Фасады скрываются за кронами мрачных, лишенных листвы деревьев. Линии электропередач нависают над городом особенно расслабленно и лениво. Но, как бы там ни было, этот старый дом Шаст узнаёт сразу же. Выдаёт знакомое окно, открытое настежь, точно бы жильцу подавай ледяного воздуха одиноких улиц.        Спальня Арсения погружена во мрак, не давая никаких подсказок — вернулся ли тот домой, ждёт ли, уснул ли.        Сердце неуютно елозит в груди, не готовое пока то узнать.        — Говоришь, он останавливается у всех самых важных мест? — спрашивает Клаву, продолжая сидеть на месте.        — Да, а что? — отвечает девушка, перебирая в руках крошечные шахматные фигурки, среди которых разве что у чёрной королевы и белого короля остались украшения в виде маленьких пластиковых шариков вместо корон.        Антон не силён в шахматах. Никогда не доводилось играть в них профессионально, участвовать в соревнованиях. Да в продумывании на сто шагов вперёд он не силён. Зато карты даются ему легко. В них нужна удача и хорошая память, чтобы продумать не тысячу, а всего пару шагов. В короткой партии их может хватить до победного. Главное — рискнуть, понадеявшись на фортуну.        Арсений бы сказал — глупость. Но своего воображаемого Арсения Антон предпочитает пока оставить на остановке у дома. Ради блага настоящего.        Ведь если его план сработает — то у них будет шанс отыграться. А если же нет — можно без стыда и совести поджать хвосты и сбежать, придерживаясь позорного статуса-кво.        — Хочу попытаться вернуть своему придурку человечность. Можешь помочь и сыграть сегодня роль гонца? В долгу не останусь.        Судя по рассказам Клавы, той уже доводилось бывать в Дивайне, и не раз. К тому же, обратиться больше не к кому, разве что к Эду. Только вот, бежать и просить Кощея о помощи он не собирается. Как ни странно — незачем. В картах и младшие по старшинству могут принести пользу в нужный момент. И если Клава согласится, то расклад получится наиболее удачным. Даже на колоде проверять не нужно.        Девушка лишь несколько мгновений удивлённо на него смотрит, прежде чем улыбнуться краешком губ, на которых помада вышла за контур.        — Держать егеря в должниках всегда приятно. Но думаю, я обойдусь бесплатным переходом на ближайший год, — соглашается та, протягивая руку через столик. Длинные коготки звучно цокают, стоит Шасту скрепить их небольшой договор простым рукопожатием без капли крови.        — Получается, ты не собираешься идти со мной? — понимает девушка, услышав весь довольно простой план, и свою ещё менее хитрую роль в нём.        — Да, нужно ещё кое-куда заехать.        «Нулевой маршрут» продолжает катить по дороге, минуя улицы. Пару раз в него заходят ушлые, устраивающееся на скрытые зелёными шторами кресла и лавки. На одной из наиболее людных остановок Клава его покидает, прося пожелание удачи напоследок. Ей нужна совсем капелька, в сравнении с тем, что понадобится Антону в ближайшее время. Хотелось бы верить, что всё дерьмо уже случилось и новое в скором времени не появится на горизонте. По крайней мере, о таком развитии событий можно просто помечтать. Тем более — времени ещё очень много. «Нулевой маршрут» явно нескоро доберётся до нужного бара. И пускай ночи в конце осени длины, шансы добраться домой до рассвета ничтожно малы.        Остаётся только слушать размеренные мелодии мотора и гнать из головы дурные мысли. Прошлое в прошлом. Гораздо важнее направить будущее в нужное русло. Даже если лицемерно заниматься этим одному после всего произошедшего.       

      ***

       Арсений просыпается с бешено колотящимся в груди сердцем. Всему виной треклятая дверь, не умеющая закрываться иначе. Особенно «прекрасно» сей звук различим в его спальне. Вроде как ничего нового, — за столько лет привык и даже научился тут же проваливаться в сон, укрывшись одеялом и забившись в самый дальний угол. Каким бы тот ни был неудобным из-за торчащих пружин, просачивающийся из окна свет ощущается куда более невыносимым.        Если дверь хлопает утром, до его подъёма, значит к ним наведался очередной гость. За стеной должны начаться утомляющие разговоры: обязательные приветствия, последние слухи и сплетни, важнейшие новости о Нави. Кто, куда, откуда и почему. Затем обязательно начнёт кипеть чайник. Его жуткое бульканье поразит каждую комнату, от чего захочется надеть наушники и вновь скрыться во сне. Раз будильник ещё не прозвучал, значит слишком рано начинать сегодняшний день. В театр нужно лишь к десяти…        Ощущение падения приводит в чувства, отгоняет наваждение.        За стеной нет никаких разговоров. Никто не спешит ставить чайник или же побыстрее спровадить клиента на нужную сторону.        Да и театра никакого тоже нет. Арсений с ним порвал, как и со многим другим в своей жизни. Новой, не столько чуждой, сколько ушлой, если взглянуть под извращённым углом, с которого нынче следует смотреть на мир.        Открывать глаза не хочется, пускай сна ни в одном глазу. И так уже давно. С того самого дня, как в одиночку пришел в «Дивайн» и предложил Канцлеру сделку. Тогда она казалась правильным, пускай и ужасающим решением. Что ещё оставалось делать, когда им с Антоном по факту больше нечего ей предложить? Разве что расторгнуть договор на крови, но подобное — безумие пуще совершенного им самим. Потому решение было правильным, сомнений нет. Однако его тяжесть в полной мере ощущается именно сейчас.        Больше никакой сцены. Любимой, родной, той, на которой разыгрывались непритязательные представления, главными декорациями которых было воображение. Зрителей, постановщиков, его самого, прекрасно осознающего свою незначительность в сравнении с настоящими звёздами, сияющими с экранов кинотеатров, дающими представления в главных театрах страны.        Однако, он всё равно любил те немногие взгляды, глядящие с восхищением, желанием и простым обожанием.        Всё тело отвратительно ноет, а глаза не желают открываться не только из-за света. Саднят, будучи непривычно опухшими. Жестоко напоминают о прошедшей ночи.        Антон был прав. Во всём без исключения.        Попытка спрятаться от воспоминаний под одеялом провальна. От самого себя не убежишь. Особенно, когда нутром чуешь, как за дверью в его спальню кое-кто нервно переминается с ноги на ногу.        Сейчас бы вновь примерить личину взрослого, умудрённого опытом Арсения, знающего всё обо всём. Как жить в Нави и Яви, как быть своим для ушлых и чуждых, работать на двух работах, помогать близким, быть правильным фамильяром и хорошим партнёром. Ведь до сделки всё это получалось просто отлично.        Теперь же он притворяется всё ещё спящим, когда слышит тихий стук в свою дверь.        Антон вернулся под утро и хочет поговорить. Наверняка загладить вину за вчерашний срыв, извиниться, расспросить, как так получилось, а в итоге — помириться. Видимо, за ночь блужданий непонятно где успокоился и готов принять реальность. Или же начнёт выдумывать, как бы всё исправить.        Последнее Арсений не хочет слышать. Ложные надежды на прекрасное «И жили они долго и счастливо до конца своих дней» должны оставаться лишь чудесных сказочных героев, чьи истории заканчиваются красивой филигранной точкой писателя. Он же сам готов прожить просто хорошую жизнь, как у большинства людей — с ложкой дёгтя, с которой придётся мириться.        «Самому себе врёшь и не краснеешь,» — царапает изнутри всё то, заставившее глаза за ночь опухнуть, а тело налиться свинцом.        Ручка двери издаёт предательский скрип. Там, всего полутра метрах, тихо шелестит одежда, а по паркету раздаются едва слышимые шаги. Точно бы на носочках. Хотя, скорее всего, так и есть. Хочется думать, что вот-вот заскрипят пружины разобранного дивана и тот присядет рядом. Но нет. Тихий вздох раздаётся на противоположной стороне, а вместе с ним и шуршание бархатной обивки кресла.        Ну конечно Антон поступает, как лучше. Не хочет беспокоить, будить. Можно было бы сказать «спасибо» за подобную заботу, если бы Арсений вообще знал бы, чем продолжить разговор. Повтора вчерашнего не хочется.        Да, шанс очередного разбора полётов на горячу голову едва ли есть, но его мизерная теоретическая возможность всё равно пугает. Оттого одеяло всё ещё на голове, пускай под ним становится жарко душно. Притворяться спящим гораздо проще, нежели поступить так, как должно.        Не удивительно, что вчера на него из зеркала смотрела куда более молодая версия себя. Та, которая куда больше приближена к реальности, не пытается быть старше Антона лет так на пять, а то и десять. Теперь же ему скорее чутка за двадцать, как и самому Шасту, что странно до безумия. Но, судя по его поступкам — справедливо.        Ощущение, что он сумеет вывести всё сам, один, спасти и уберечь, разобраться и исправить, пропало, оставив после себя разрушающую эрозию.        — Знаешь, Арс, из меня, наверняка, не лучший рассказчик, но я всё равно расскажу историю, — голос Антона так и сквозит неуверенностью и неловкостью. Ему тоже нелегко прерывать тишину, особенно, когда слушатель лежит, завернувшись в кокон и не подаёт никаких признаков жизни кроме дыхания. — Когда-то давным-давно жил-был Кощей Бессмертный. И не было ему дела до событий мирских. Будь то шабаши на Лысой горе или же шумные городские празднества, даже войны обходили его стороной. Веками он сидел на троне, выходя из дворца разве что поговорить с мёртвыми, — прерывается Антон, явно пытаясь собраться с мыслями, чтобы и дальше не выходить из роли сказочника, и так дающейся ему с большим трудом. — Но как оно обычно и происходит в сказках, он встретил того, с кем захотел провести всю свою жизнь. И у них вроде как все складывалось хорошо. Однако ведун предсказал, что тот парень однажды может превратиться в ужасного монстра. Однако выбора у парня особого не было — либо умереть, либо рискнуть, ведь в словах егеря было решающее «может». И вот, парень все жил в замке Кощея, не зная забот, ведь в монстра он все никак не превращался. И им казалось, что все обойдется. Но лишь до тех пор, пока одна девушка не ткнула их носом в правду — все те отметины ушлого, что появились на теле у парня в виде почерневшей кожи и когтей, на самом деле — ужасное проклятье. С того дня, парень начал блуждать, точно лунатик, а тело его все больше начало походить на птичье. Он понял, что вот-вот потеряет себя. От того пытался проводить как можно больше времени с Кощеем. Хотел оставить ему как можно больше воспоминаний о себе, чтобы после своего исчезновения царю мертвых было, о чем вспоминать и чем жить, — история ощущается смутно знакомой, щекочущей память глубоко в мозжечке, только выковырять никак не удаётся. Кроме того, его накрывает мерзкое, липкое ощущение. Антон этим утром подался в сказочники далеко не просто так. В этой самой «сказке» есть кричащий намёк, обращённый к нему, как ко слушателю.        — Однако, у Кощея были свои планы. Вместо того, чтобы дожидаться исчезновения любимого, он решил отдать свою жизнь взамен его. И так один пожертвовал собой, оставив другому лишь бесконечно долгую жизнь, даже не спросив на то согласия.        Шастун замолкает, не произнося никакого «И жили они долго и счастливо», положенного в конце любой счастливой романтической сказки. Ожидаемо, после такой концовки. Излишне реалистичной, больше похожей на чью-то настоящую, неписанную историю, полную ошибок, на которых следует учиться.        — Хочешь этой поучительной эзоповской басней упрекнуть меня в содеянном? — всё же подаёт свой хриплый голос Арсений, неловко выползая из-под одеяла.        Холодный воздух из окна невидимой простынёй скользит по лицу, лишает комнату жара раскалившихся батарей. Не удивительно, что Антон удосужился разве что снять куртку и обувь перед тем, как заявится сюда. По нему складывается ощущение, что ему плевать на такие мелочи. Всегда мерзляк, обожающий свитера и толстовки, прячущий руки в карманах в поисках тепла, тот разве что пальцы сплёл перед собой, потирая металл колец. Смотрит внимательно своими зелёными глазами, под которыми видны залёгшие тёмные круги — не спал. Тому явно самому нужна сказка на ночь, и плевать на высоко взошедшее обеденное солнце.        — Скорее да, чем нет, — пожимает тот плечами. — Отчаянные самопожертвования без предупреждения никого не оставляют счастливыми. Потому я и злюсь. Или злился? Не знаю, как лучше сказать, когда уже вроде как остыл. Просто… Я понимаю, почему ты это сделал. Но я не хочу, чтобы ты принимал подобные решения в одиночку, даже если я заведомо против.        На этот раз Антон гарцует вокруг этой темы куда более умело, нежели вчера. В его голосе чувствуется вселенская усталость, за которую практически стыдно.        Если бы не тянул так долго с признанием, оказавшимся и вовсе вынужденным из-за грима, то, возможно, всё прошло проще. Не как сейчас, но с меньшими угрызениями совести и багажом осознания последствий.        — Шаст, а если бы я сначала предложил, а потом делал, то как бы всё в итоге сложилось?        История не знает сослагательного наклонения. Любое «А что, если…» остаётся фантазией, не имеющей отношения к настоящему. Несмотря на это, Арс хочет услышать из чужих уст хоть что-нибудь успокаивающее.        — Я бы не дал тебе так просто отказаться от человечности, — без сомнений отвечает Антон, не тратя и секунды на раздумья. — Но в итоге, ты бы всё равно это сделал. Какие ещё очевидные и не очень варианты у нас были?        Шаст поджимает губы в грустной улыбке, опуская глаза в гол шкафа, в котором рассматривать нечего. Разве что представлять картинки нереального и несбыточного, оставшегося в возможном прошлом.        Странно слышать от него смирение. Антон уступает или на самом деле признаёт правоту поступка, до сего момента, считавшегося полным безумием?        — Так что, судя по всему, я должен сказать тебе спасибо, — из-под золотистых ресниц появляется долгий, но совсем не тяжелый взгляд. Скорее уж его мягкость обволакивает со всех сторон, призывая всеми правдами и неправдами к миру. Так и предлагает сойтись полюбовно, отринув все бесполезные разговоры о произошедшем. Нужно идти дальше. Перестать улетать и бежать в попытке скрыться.        Арсений уже часов пятнадцать, а то и больше, как рассекречен. Страх со стыдом роют гнилистые тоннели по всему нутру, направляясь прямиком к желанию самому извиниться.        — Шаст, иди сюда, — хлопает тот по покрывалу рядом, после с наслаждением наблюдая чужой удивлённый и не верящий взгляд.        — Ты бесишься, когда к постельному белью даже немытыми руками прикасаются. А я вообще-то в уличной одежде, если ты не заметил, — однако, невзирая на свои собственные слова, Антон всё же встаёт и подходит ближе, пускай и не спешит устраиваться рядом.        — Плевать, потом поменяю, — тянет его за руку Арс. — И вообще мне не нравится здесь спать.        Пружины отчаянно скрипят, стоит ещё одному человеку оказаться на диване, едва ли рассчитанном на двух взрослых мужчин. Тесно. Близко. Тепло, когда Арсений льнёт ближе, напрашиваясь на объятия длинных рук, ложащихся на его плечи сперва неуверенно, явно беспокоясь о чужой брезгливости. Обычно бы Арсения побеспокоила чистота толстовки, на которой ещё чувствуется лёгкий запах сигарет. Сейчас же всё иначе. Видимо, птичьи инстинкты берут своё в желании оказаться в ограниченном пространстве, напоминающем гнездо. Только вот Шаста не засунешь в сложенный кучкой свитер или шарф — те самые домашние альтернативы, которыми доводилось пользоваться давным-давно, ещё до их клятвы.        — Я ведь правда переоценил себя, — произносит тихо-тихо, полулежа на Антоновой груди, внутри которой быстро бьётся сердце. Его ритм чувствуется даже из-под толстовки. — Думал, смогу жить также, как когда-то Ира. Надеялся, что если буду помогать тебе во всём, то не будет дел до Яви, а в итоге…        А в итоге он скучает по ней до безумия.        — Ты — это ты, а она — это она. Даже фамильяры бывают разными, вспомни ту же Лизу, — напоминает Антон, а после оставляет лёгкий поцелуй на чужой растрёпанной макушке и сжимает Арсения покрепче.        Несмотря на то, что от неудобного, ставшего непривычным за последние недели дивана, спина ноет сразу в нескольких местах, Арсений всё равно принимает объятия благоговейно и опускает глаза на антоновы руки. Его пальцы привычно усеяны кольцами, только серебро совсем не блестит. После возвращения не было времени очистить то от напущенного Навью чёрного налёта.        — Я уже это понял, — бурчит тот, от чего вжимающаяся в него сзади грудь Шаста на мгновение дёргается в тихом смешке.        Контраст холодного воздуха и тёплого Антона и вовсе заставляет закрыть глаза, предаваясь постепенно накатывающемуся покою, которого так сильно не хватало. Не только эту ночь, но и многие до неё. Недосказанность больше не тяготит, а вес договора с Канцлером сильно поубавился, хотя и не исчез до конца. Всё же, разделить ношу с самого начала было бы правильным решением, на которое у него не хватило духу.        — И что нам теперь делать?        Чтобы произнести «нам», приходится вновь себя пересилить. Не столько по привычке, сколько не имея сил найти выход одному. Постарался уже и оказался загнан в паучьи сети. Возможно, стоит принять простой факт — все прожитые им годы, Арсений куда больше времени провёл в Нави. Жил ею, работал, заводил знакомства. Дела егерские его не касались, будучи фамильяром, ему не нужно было учиться ведовству. Он не сильно отличался от Антона, пускай и притворявшегося слепцом, всё же обрётшего наставника в виде Паши.        Так может ли он, будучи не сильно более опытным, защитить от всего и вся?        — Для начала — подождать до вечера, а там посмотрим, — неопределённо отвечает Шастун, опуская подбородок ему на плечо, от чего можно краем глаза заметить его утомлённый взгляд. — Тебе бы не мешало отдохнуть.        «Кто бы говорил.»        Однако Арсений не противится. Отчасти по причине ужасно тяжелой, налитой свинцом головы, призывающей дальше валяться в постели в тщетных попытках набраться сил. Потому лишь несколько раз ворочается, не желая подкладывать под голову подушку вместо угловатого тела по соседству. Одеяло путается между ними, ощущаясь совсем маленьким кусочком ткани, под которым так просто не укроешься. А ведь хочется просто скрыться от мира целиком и полностью, будучи с Антоном всё так же рядом.        Появившаяся в голове идея заставляет смутиться, прокрутить её ещё несколько раз на повторе. Когда-то ему уже доводилось делать подобным образом. Только вот их близость и отношения были иными, да и возраст играл значение. Будто бы мальчику и изображавшему из себя взрослым ворону было не зазорно спать подобным образом, а сейчас…        С другой стороны, стесняться такой глупости перед Антоном было бы наоборот — скорее по-детски.        — Арс? — удивляется Шастун, видя и чувствуя то, как молодой человек в его руках вдруг уменьшается, становясь легче, а его черты меняются. Сперва на весьма нескладные, такие, которые в природе не найти, а после у нег на руках оказывается чёрный ворон с голубыми глазами, вытащивший из горла футболки только лишь голову.        — Вот так хочу, — заявляет тот, растягивая шею по предплечью Антона и пряча клюв в тканях его толстовки.        Обращение вороном для него — редкость, скорее даже крайность. Неудобно, неуютно. С этим образом связано много плохих воспоминаний. Но когда Антон мягко поглаживает большим пальцем по голове, при том сам устраиваясь поудобнее, Арсений понимает — лучшего варианта просто не существует.        Сначала приходит дрёма. Приятная, обволакивающая, с размытыми образами, среди которых наконец больше нет пугающих перспектив будущего, вгоняющих в отчаяние воспоминаний о прошлом. Есть только Антон, которого сейчас вполне достаточно.        А с будущим они разберутся. Как-нибудь уж точно. В этот раз он не собирается решать всё один и вместо Антона. Они разберутся вместе.       

      ***

       — Арс, вставай.        Его трепят по спине, между крыльев, изредка заставляя перья подниматься наверх против их роста. Неприятно, но терпимо. Гораздо больше беспокоит непривычность этого чувства. В те редкие случаи, когда ему доводилось просыпаться птицей, его никто не будил именно таким образом. Разве что…        Точно, Антон.        Можно было бы сказать, что с утра голова не варит совсем, но утро уже сегодня вроде как наступало, да и за окном скорее ранний вечер. Вставать в столь поздний час для Арсения не типично, зато, нужно признать, в теле наконец ощущается бодрость, от чего тот быстро вскакивает, оглядываясь по сторонам.        — Мог бы и пораньше разбудить, — кряхтит тот, пытаясь вывернуться из окутывающих его слоёв футболки. Похоже, во сне его ещё сильнее в неё закутали. Когти цепляются за ткань, намереваясь оставить на ней затяжки и дыры, чего он бы предпочёл избежать.        К счастью и неловкости, явно позабавленный его попытками освободиться из «плена», Антон аккуратно расправляет одежду, предоставляя ему выход.        — И не подумал бы, — произносит тот, ложась рядом и подставляя руки под голову так, чтобы быть с ним глазами на одном уровне.        Судя по исчезнувшим тёмным кругам, тот явно избавился от последствий бессонной прошлой ночи. Будь они нормальными людьми с нормальными ритмами жизни, следовало бы поворчать на явно сбившийся режим. Спать этой ночью явно не получится. С другой стороны, у самого Арса сейчас ни работы, ни забот слепцов, а Шаст и вовсе егерь, которому по-хорошему должно быть плевать на время дня и ночи, чтобы принять гостей.        Возможно, жить ночью для них обоих на самом деле более правильно, нежели днём.        — Я поесть ничего не готовил, так что из «перекусить» есть только йогурты. Хотя, можно сделать в микроволновке замороженные котлеты и картошку за десять минут, — предлагает тот рецепты, чьё существование в голове Шастуна на равне с нормальными и адекватными, у Арсения всегда вызывало вопросы и желание от них избавиться раз и навсегда.        Культура школьно-студенческой кулинарии целиком и полностью обошла его стороной.        — Позже чего-нибудь сообразим. И вообще можно заказать доставку, — прыгает тот на край кровати, не будучи уверенным, хочет ли остаться в таком положении, или всё же обратиться человеком. Будто бы и сейчас весьма неплохо. — И вообще мы же вроде за продуктами ездили… Чёрт, точно, — тут же вспоминается оставленная на парковке машина и мешки из супермаркета, которые Шасту в одиночку тащить домой было точно не сподручно. Спасибо на том, что, по его словам, он хотя бы йогурты свои забрал, не оставив пропадать.        — Я по времени чутка промахнулся, так что у нас его не осталось, пора собираться, — с кряхтением и скрипом диванных пружин, Антон поднимается с кровати и своевольно открывает шкаф с оценивающим видом.        Спустя всего пару секунд оттуда вытаскивается пара узких чёрных джинс с рваными коленками. В них высовываться на улицу по такой погоде было бы весьма глупо, если вы не являетесь фамильяром-вороном, которому плевать на температуру около нуля.        — Собираться? Куда? — непонимающе спрашивает Арсений, переступая с лапы на лапу. Кажется, он что-то упустил, пока спал, хотя вроде как Шастун всё это время был рядом. Даже гостей, вроде как, было не видать.        — В хорошо знакомое тебе место… А это разве не моя футболка? — обнаруживает тот одну из «потерявшихся» после стирки вещей, однако долго не задерживает на ней внимания и продолжает дальше рассматривать чужой гардероб вместо непосредственного хозяина. — Помнишь, я говорил для начала дождаться вечера? Так вот, пришло время смотреть, что мы можем теперь сделать.       

      ***

       Лёгкий снег озаряет улицу своим сиянием. Им покрываются крыши и фасады домов, полуголые деревья с пожухшими, похожими на грязь обрывками листьев, обочины дорог и потерявшие своих завсегдатаев сидения скамей и лавок на остановках. Только канализационные люки, да макушки редких прохожих напоминают чёрные дыры в этом бесконечном белом мире, от которого Антон прячется за столь неуместными в это время суток стёклами очков.        Со стороны двое молодых людей, направляющихся в Богом забытую подворотню наверняка навевают мысли о не самых благочестивых делах. В какой-то степени не ведающие прохожие окажутся правы.        В прошлый раз чернушки лопались под ногами, оставляя на кедах грязные следы. Сейчас же следы остаются лишь тёмными позади и ни чьих чужих нигде больше не видать. Похоже, просьбу Антона выполнили в достаточной мере, разогнав всех посетителей до оговорённого времени. Не зря пахал над комбинациями камней и вязями талисманов до самого рассвета, вернувшись домой только под утро.        Мусорные баки ожидают их всё в том же месте, но на этот раз Шастун помнит о деревянных ящиках неподалёку, с помощью которых забраться наверх, а затем и во внутрь заброшки, гораздо проще.        Арсений следует за ним уже молча. По пути расспросил, что да как. Ответы его мало порадовали, но возмущаться не стал. Лучше кого-либо понимает, почему Антон сделал всё именно так, как сделал. Осталось только правильно воспользоваться возможностью. Правда для начала нужно ещё узнать, появилась ли та.        Этим вечером двери в «Бусинку» встречают их без вьющихся из всех щелей тентаклей разноцветного кальянного дыма. Когда они переступают порог, их встречает только едва щекочущий нос сладкий аромат, тишина и Матвиенко вместо своей хостес нервно маячащий у самого входа.        — Привет, — первым обращается Антон, и так видавший того совсем недавно. — Ещё не явилась?        — Хм-ь-тв-ш! — запинается в буквах Сергей, как будто бы жестами ловя вылетающие из чужого рта звуки. — Накаркаешь ещё. Почему так поздно?! И ноги здесь моей не будет, когда она придёт, так что делаете что хотите, разумеется без участия бара, — делает тот весьма важную заметку перед тем, как схватить лежавшую на стойке куртку и живо надеть ту на себя. С подобной скоростью одеваться учат разве что в армии и на показах мод. — А я — сматываю удочки! Как и договаривались — закончите — позвоните.        — Да ладно тебе, пообщался бы с коллегой, — подкалывает того Антон.        — Ага, ладно аристократов, но ведьм в моей жизни только не хватало, — ёрничает напоследок Матвиенко, не собираясь оставаться здесь больше ни секунды.        Арсений смотрит на то, как знакомый осторожно выглядывает за дверь, прежде чем выскользнуть в коридор, придерживая в руках свою Кичку, явно непонимающую, от чего такая спешка. Хорошо, наверное, порой быть созданием, целыми днями только что и пьющим виски, да гордо взирающим на мир с «невысоты» роста Серёжи.        Пустые комнаты «Бусинки» встречают их непривычной тишиной и пустотой, когда они решают пройти чуточку дальше. С самого открытия заведения, здесь никогда не было так спокойно и умиротворённо. Только лишь цветастые узоры ковров и подушек пританцовывают в своём собственном, ничем не обоснованном ритме.        — Всё ещё не могу поверить, что ты смог на вечер забрать кальянную у Матвиенко. Будто бы у него душу выкупил, — рассуждает Арсений, решая устроиться у неработающего бара. Место не весьма удобное, зато ощущается наиболее чистым в сравнении со всеми остальными диванами, пуфами и креслами, на которых частенько можно застать зевак, с виду не пользовавшихся душем целые месяцы, а то и годы.        — В обмен пришлось всю ночь составлять ему талисманы на увеличение прибыли, — присаживаясь рядом Антон вздыхает и перекидывает руку через бар, откуда достаёт один из валяющихся там бирдекелей. Тот, как и ожидалось, исписан вязью заговора, обратной подавлению желаний. Его работоспособность только предстоит опробовать, но если при их использовании клиенты станут заказывать больше, то Матвиенко наверняка отправит в типографию неожиданный запрос в виде спрятанного во внутрь рисунка.        — Звучишь, как аферист, — подмечает Арс, пытаясь просто вести беседу, особо не думая о зияющей дыре прохода, завешанного шторами-бусами.        Над теми Антону тоже пришлось поработать, но лишь в теории. Потому как объяснить хозяину заведения, что для его целей нужны не пластик и стекло, а как минимум килограммы полудрагоценных, далеко не дешевых камней — весьма сложно. Вообще прошлой ночью, нагрянув в «Бусинку» и предложив Сергею тотальную помощь в обустройстве взамен на один вечер пользования заведением, он почувствовал себя не столько егерем, сколько дизайнером или даже специалистом по своеобразному альтернативному фэншую, чья цель — содрать с каждого заходящего побольше бабла. Кто бы мог подумать, что и такими вещами придётся заниматься.        — Аферист здесь далеко не я, а Матвеенко. Разрешил воспользоваться заведением, но в бар, видите ли, нельзя. Интересно, а сока и чая это тоже касается? — в Антоне явно пересыпается азарт. Не будь он частью мира Нави, в которой даже мелкое воровство найдёт своё правосудие, наверняка взял бы и всё же полез доставать не горячительное, так как минимум согревающее. Однако «нельзя» в его сторону остаётся прямым запретом.        Иным же личностям такового не давали. В особенности той, которую ждут. С большой неохотой, которой приходится противостоять. Ведь именно эту встречу Шастун наспех организовывал прошлой ночью и не был на все сто процентов уверен в том, что она состоится.        Последние сомнения развеивает стук каблуков, раздающийся в полной тишине, подобно звуку капель из подтекающего душа. Действующий на нервы, тот обращает всё внимание молодых людей в сторону завешанного бусинами проёма. Те висят недвижимо, только цокот всё приближается, заставляя Арсения подняться со стула. После всех встреч с этой женщиной, сидеть на месте кажется опасным. Бежать же от своего шанса не имеет смысла. Остаётся только облокотиться на барную стойку и цеплять углом зрения Шаста. Тот расслаблен лишь с первого, неразборчивого взгляда, не умеющего подмечать связки, проступившиеся на сжавших бирдекель кулаках, да прищур глаз, неохотно выглядывающих из-под чёлки.        — Ни банкета, ни привета. А ведь обычно егеря славятся радушным приёмом, — доносится за мгновение до того, как меж нитями разноцветного стекляруса появляется бледная женская рука. Бусины словно бы сами стремятся как можно скорее от неё убежать, пропуская небезызвестную персону вперёд.        — Заходи к нам на чай, буду с нетерпением ждать, — кривит улыбку Антон, прекрасно зная — с их нынешними отношениями, Канцлер ни за что бы не явилась на его территорию. Именно потому пришлось выбирать нейтральную, не имеющую ни к одному из присутствующих никакого отношения.        — Обязательно, — отвечает та ровно таким же голосом, полным сарказма. — Только в следующий раз не посылай вместо фамильяра ушлую девку. Всё же этикет следовало бы соблюдать, если хочешь оставаться достойным. Тем более, я бы с куда большим удовольствием послушала голос этой птички, нас ведь теперь столь многое связывает, — широко улыбается та белоснежными зубами, среди которых больше не сверкают острые клыки, и кидает милейшую улыбку в сторону Арсения.        Канцлер в общем выглядит совершенно обычно, если рассуждать о теле. Ни единой паучьей черты. Губы бледноватые, пальцы рук оканчиваются коротким чёрным маникюром, ноги всего две и на каждой красуются совершенно не подходящие погоде туфли на тонкой, невероятно длинной шпильке. Только наряд выдаёт в ней не то простую городскую сумасшедшую, не то просто ушлую. Обтягивающие синие джинсы плохо сочетаются с надетым поверх полупрозрачной рубашки красным корсетом и поясной сумкой, пошитой из кожи рептилии. На вид ей можно дать лет сорок, если судить по покрывающим её лицо морщинкам и чутка обвисшей коже вокруг глаз.        Будучи пауком та пугала визуально, при том выглядя гораздо моложе. Вот он, оказывается, побочный эффект человечности фамильяра. Проступающее старение, столь не свойственное известным Антону ушлым.        Хотелось бы усмехнуться, позлорадствовать над таким результатом, однако нутро всё равно грызёт только бешенство и раздражение.        Эта человечность принадлежит Арсению, а не старой ведьме. И её нужно вернуть, во что бы то ни стало.        — Сколь скудное заведение, — оглядывает та зал прежде чем пройти дальше. Однако, вместо одного из высоких стульев рядом с парнями, та огибает барную стойку и с презрением рассматривает выбор алкоголя. — Jack Daniels, Martini, Jagermeister, ничего оригинального, — цыкает та языком, в итоге совершенно беспардонно начиная хозяйничать в баре. — Знаете ли, для хороших коктейлей нужны правильные ингредиенты. В бездушной штамповке никогда не зародится жизнь.        Вспоминая ассортимент «Дивайна», с ней сложно не согласиться. За свою жизнь Шастун больше нигде не видал такого, чтобы в его бокале оказалось настоящее море. Магазинный алкоголь зачастую разве что едва поблёскивает, тихонько булькая на дне бутылки.        — Реклама твоего бара не совсем то, о чём мы собирались с тобой поговорить, — сухо произносит Арсений, который даже не смотрит на то, как Паук заливает самбуку и смородиновый сироп в шейкер, а после выбирает придирчиво рассматривает все имеющиеся в наличии ликёры.        — «Вы»? — переспрашивает та, даже не оборачиваясь. — Нет, дорогой мой, с тобой я решила уже все дела, какие хотела. Больше тебе нечего дать, как и забрать обратно, — её узловатые руки весьма ловко выдавливают половинку найденного лайма, брызгающего во все стороны своими кислыми каплями. — Я здесь только по просьбе своего племянника. Всегда интересно, что же предложит отчаявшийся егерь.        От произнесённого ею «племянника» изнутри корёжит, как и от её предсказуемого нежелания отдавать нечто столь ценное его первоначальному владельцу.        — Проси, чего хочешь, — сквозь зубы произносит Шастун. — Раз ты пришла, значит у меня есть что-то нужное. Назови цену арсовой человечности, и я сделаю всё, что потребуется.        В ответ Канцлер лишь заливисто смеётся в такт взбиваемому ею напитку.        — А что, если я предложу расторгнуть кровный договор вашей неприкосновенности. Как, согласишься? — явно веселится та, зная ответ заранее.        — Это того не стоит, — доносится тихий голос Арсения, стоящего, скрестив руки и хмуро глядящего в пол.        — Не скажи, — бросает на него краткий взгляд женщина, качая головой. — Подумай только о будущем себе. Родиться без человечности должно быть тяжело. Особенно, если окажешься ведуном в побочной ветви. Только представь себе младенца, которому суждено умереть спустя пару часов после рождения, просто потому что о нем никто не вспомнит. Повитуха забудет о нем, как только выпустит из рук. А мать… О, это должно быть ещё более занимательным. Заметит ли хотя бы она сама свой растущий живот? За столько веков никогда не видала подобных случаев. Так что я на вашем месте бы хорошенько подумала, прежде чем отказывать.        От подобных описаний у Арсения по рукам и ногам бегут крупные мурашки. Если Канцлер права, то трагедия его текущей жизни куда менее важна в сравнении с будущим. Если всё именно так, то он просто на просто будет умирать каждый раз, будучи не способным о себе позаботиться младенцем.        Даже смерть их обоих от её рук при разрыве договора более гуманна.        — Я не собираюсь разрывать какой-либо из предыдущих контрактов. Мне нужен новый. Только между мной и тобой, — строго отвечает Антон, не собираясь отступать.        — Сколь много ты хочешь, имея при себе столь мало. К тому же, тебе и вовсе не принадлежащего, — с тонких бледных губ Канцлера срывается наигранный вздох, когда та отставляет недоделанный коктейль в сторону и опирается руками о барную стойку.        В её пронзительных глазах горят искорки жадного веселья. Игра с неопытным егерем и его фамильяром вызывает озорство. Столько вариантов, как бы их извести, заставить и дальше вопрошать о помиловании их судеб. Простой отказ, предложения, сделки — всё перечисленное в её власти и прихоти.        Как бы хотелось выкорчевать её уверенность с корнем, да только у Шастуна вместо лопаты и лома в наличии лишь садовая лопатка, пригодная для пересаживания бархоток во дворе. К счастью, при большом желании даже она может сыграть немалую роль.        Проходит несколько долгих, тягучих секунд переглядок, в коих у него нет преимущества. Потому, вместо перетягивания ментального каната на себя, рука ползёт в карман джинс. Вскоре из них показывается небольшой чёрный мешочек. Опознать его содержимое заранее не составит труда любому ушлому. Вскоре в свете разноцветных огоньков стеклянных фонариков показывается колода, тут же встречающая всех внимательных сияющей в ночном небе «Звездой». Однако та быстро исчезает в беспрерывном водопаде карт, стоит Антону начать те тасовать.        — Знаешь, я познакомился с этой колодой совсем недавно, и месяца не прошло. Не скажу, что она весьма разговорчива, зато попадает в самую точку. И, раз ты не собираешься отвечать, чего хочешь помимо расторжения контракта, то мне следует спросить у неё, не находишь?        Ещё дома перед выходом Шастун пытался сделать расклад на Канцлера. К сожалению, попытки оказались тщетными. Увидеть фигуру аристократа насквозь, не будучи хорошо с ней знакомой, едва ли возможно даже опытным ведунам. Потому предпринятый им шаг больше напоминает тасовку острых лезвий, нежели элегантных карточек. Вот она, его цель, — стоит прямо напротив, не отрывая взгляда от быстро и умело тасующих колоду пальцев. Только так можно предоставить таро наилучший обзор на предмет вопроса.        Страшно останавливаться и начинать расспрос. Слишком велик шанс оплошать, дать картам рассыпаться по столу чёрно-белым веером рубашек, сохраняющих полное молчание.        Несмотря на все опасения, ни одна из карт не покидает рук без воли на то ведуна. Зато на баре, перед Канцлером, появляется три рисунка.        «Император», «двойка перьев» и «четвёрка цепей». Загадочный мужчина в белом балахоне, похожем на перекрашенные одежды буддийских монахов. Пара перьев, застрявших в ветвях дерева. А также готовый к четвертованию человек, чьи конечности обвили толстые кандалы.        — Красивая колода, — единственная реакция Канцлера на расклад. — Слышала, подобные ей делает только наш единственный в своём роде могильщик.        Шастун предпочитает пропустить её слова мимо ушей. Арканы едва шепчут свой ответ, не способные в полной мере раскрыть чужие желания. Будь на месте аристократа слепец, те бы с удовольствием препарировали каждую ниточку чужого настоящего, будущего, вскрыли грудь, сломали рёбра, прощупали бы сердце на предмет самых сокровенных желаний.        Для Антона же у них есть только один ответ.        — Двум аристократам тестно в одном городке. Маркиз явно тебе мешает, — вывод до разочаровывающего очевидный. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы и без карт прийти к нему. Чем больше появляется власти имущих, тем больше меж ними склок, разногласий, грязи и вражды.        Однако, сам факт появления на арене Маркиза заставляет стоящего рядом Арсения принять вид угрюмее грозовой тучи. Шастун бы присоединился к его негодованию, да только старается не подавать виду, сколь сильно ему претит встречать очередного аристократа, пускай и всего лишь в мыслях.        — Что же ты молчишь, продолжай, — подгоняет его женщина, явно намеренная услышать желаемое.        Так значит карты повели его в правильном направлении. Даже несмотря на то, что предложенная ими тропа рассуждений напоминает опасную горную тропу, один единственный шаг на которой равен смерти.        — Ты хочешь от него избавиться.        Последнее Антон явно смягчил. Если говорить о мире слепцов, то избавиться можно разными способами. Вытеснить конкурента на рынке, устроить поджог для выкупа недвижимости, уволить, отчислить, в конце концов, самому сбежать от оппонента.        Блистательная улыбка Канцлера говорит сама за себя. Человечных решений не будет, несмотря на всю пышущую из неё человечность.        — Не смотри на меня так, словно не знаешь, с кем имеешь дело.        Если до этого Антоновы эмоции ещё были кое-как скрыты под тенью хмурости и напускной уверенности благодаря единственному желанию — вернуть утерянное, то теперь его лицо дрогнуло. Растерянность и толика страха замерли в чёрных сузившихся зрачках.        Убить или быть убитым — дилемма, с которой приходится сталкиваться зачастую лишь в глупых тестах и философских вопросах. Сложная для людей с чистым сердцем, та встала перед ним слишком неожиданно, чтобы оказаться готовым.        — Не думаешь, что это слишком опрометчиво — идти против Маркиза? — перетягивает на себя внимание Арсений. Ясно-дело специально. Антону нужно хотя бы несколько секунд, чтобы вновь собраться с мыслями. Понять, что делать дальше.        Предлагать ли Канцлеру авантюру, исполнение которой та страстно желает и наверняка шла сюда именно ради неё?        — Дорогуша, опрометчивость — удел тех, у кого нет времени, знаний, цели и иного выхода. Ты опрометчиво явился к ведьме ради исполнения желания. Я же могу вполне намеренно предложить вам сделку в виде жизни маркиза на ещё одно. Мне не нужно торговаться и идти на уступки. В отличии от вас, — усмехается та напоследок, перед тем, как начать беззаботно выбирать подходящий бокал.        Она права, как бы не хотелось бы то признавать. Покупать товар за предложенную цену или нет — уже их дело.        — Так значит… ты согласна обменять человечность Арсения на смерть Маркиза? — голос чутка подрагивает.        Не просто смерть. Убийство. Руками одного из них. Кто бы мог подумать, что однажды настанет день, когда Антон задумается о лишении кого-то жизни. Знакомого или нет — плевать. Подобный грех в любом случае тяжел.        Однако не сравним с перспективой оставить Арсения без будущего на целую вечность вперёд.        — Вполне, — кивает женщина, всё так же продолжая заниматься своим делом. — Третьего варианта я вам не дам. Либо разрыв предыдущего контракта, либо наш дорогой егерь займётся Маркизом. А раз уж тебя так грызёт совесть, можешь думать, что совершаешь благое для своей паствы дело.        — В отличии от тебя, о Маркизе ходит не так много слухов. Так посмотришь, и кажется, благим делом было бы избавить город от кое-кого иного, — нехотя произносит Арс, явно сдерживая в себе порыв привычного для себя беспокойства и желания уберечь от глупостей.        Одно дело — связаться с Канцлером ради договоров. Совсем другое — пойти у неё на поводу и навлечь на себя беду со стороны второго аристократа. Всё в нём противится подобной идее. Правильнее было бы отказаться, жить, как получится и как сможется.        Только вот на самом деле он этого не хочет. Как и Антон, решивший идти до конца.        — Страшно идти против того, о ком ничего не знаешь, да? — игнорирует Канцлер выпад в свою сторону. — Неизвестность всегда была и будет худшим людским кошмаром. Но я могу с этим помочь. Этот город был моей территорией задолго до его появления. Не думайте, что на долгие века я оставила всё на самотёк.        В тишине, под настороженными взглядами фамильяра и егеря, в тщательно подобранный коктейльный бокал бледными женскими руками наливается чёрная, глянцевая жидкость. Несмотря на приглушенное желтоватое освещение, похожая на озеро нефти поверхность отдаёт алыми бликами, когда женщина ставит своё творение на барную сторону прямо перед Антоном. Стоит бросить один лишь непонимающий взгляд на него, а после на Паука, как нельзя не заметить схожесть напитка с её тёмными, полными воспоминаний о бесчисленном множестве мрачных деяний.        Будто бы несмотря на спешность создания, та и впрямь вложила в него всю свою душу.        — Если мы заключим с тобой контракт, я расскажу тебе всё, что знаю о Маркизе. Дам оружие для его далеко не скоропостижной смерти, в случае которой, я отдам твоему ненаглядному его человечность. Ты согласен?        Сказки учат не доверять ведьмам. Не продавать свой голос в обмен на ноги. Не принимать из их рук отравленных гребней и яблок, не уплетать за обе щёки их пряничных домиков. Последствия всегда дают о себе знать. Потому они оба оказались здесь, наступают вновь на те же грабли.        Однако, прецедент королевы, сбежавшей от платы Румпельштильцкену с помощью очередного договора вселяет некую надежду. Порой сделки с ведьмами могут окончиться знаменитым «долго и счастливо». Главное — не забывать правил и следовать контракту.        Им двоим нужно вернуть утерянное. Канцлер желает остаться единственным аристократом в округе. Раз таково её желание, Антон готов его исполнить в обмен на своё.        — Согласен. Вернёшь человечность, — протянутую на барную стойку руку пронзает взгляд Арсения. Тот хотел бы оказаться на его месте. Решить проблему сам, обезопасить, оставив в стороне. Для него это естественно и правильно — защищать и оберегать. Как фамильяра, партнёра, возлюбленного.        Однако таково и желание Антона, а раз так, пора довериться.        — В обмен на исчезновение Маркиза из обоих миров, — заканчивает Канцлер, также вытягивая руку рядом.        Другая её ладонь лезет в поясную сумку и достаёт оттуда небольшой, даже скорее крохотный, кинжал. Без изысков и украшений, тот не блестит серебром в свете приглушенных ламп. Чёрный налёт Нави на его острие смывается тёмной кровью, появляющейся из крохотного разреза на пальце женщины.        Густая капля течёт медленно, нехотя на несколько секунд зависает на подушечке, словно бы не желая покидать владелицу. Но в итоге капает прямиком в середину бокала, исчезая в нём бесследно. Не оставляя даже кругов в бездне, ожидающей последнего ингредиента.        Антон знает, как заключаются такие договора — обменом крови. Потому не удивлён, когда Канцлер жестом предлагает принять её запачканный кинжал. У него самого под ругой нет ничего колюще-режущего, но даже так, он брезгует прикасаться, а уж тем более смешивать свою кровь с ведьмовской таким образом.        К счастью, глаз цепляет нож непримечательный кухонный нож, торчащий среди приборов за барной стойкой и просит женщину передать его ей. Канцлер, кажется, плевать, чем именно тот собрался себя резать, потому протягивает тот без пререканий. Даже не торопит, когда Антон примеряет лезвие к своей руке, не решаясь нанести себе даже царапины.        — Арс, поможешь? — просит, а не спрашивает, глядя в сторону фамильяра беспомощными, щенячьими глазами.        — Да, конечно, — отвечает тот спустя пару долгих мгновений и делает пару шагов в его сторону, чтобы перенять кухонный нож, совсем не рассчитанный для подобных ритуалов.        Арсений прекрасно понимает, как сложно пустить себе кровь. Сам заключал сделку с Пауком, резался её клинком, чувствуя отвращение к нему, к ней, к самому себе. Помнит, как его тогда подташнивало при виде появившейся на пальце раны, чьё мерзкое разошедшееся мясо прикрывала только лишь его жидкая алая кровь.        Кровный договор — это тяжелые оковы, от которых не избавиться. Тяжесть своих собственных он вынести не сумел. А сумеет ли Антон? Пускай им поручили убить Маркиза, но что будет после? Не станет ли вина за содеянное очередным тяжким грузом, что вынужден будет нести Антон и его чистое сердце, которое должно быть подобным безоблачному небу?        «Лучше бы на его месте был я», — размышляет Арсений, долго рассматривая предложенную ему руку, а после наконец решается нажать посильнее тупым лезвием на мягкую подушечку безымянного пальца и резко полоснуть ножом в сторону. — «Будет лучше, если удар по Маркизу нанесу я».        Порез неглубокий, да и крови немного, но та умудряется залить своим алым цветом ладонь и попасть даже на барную стойку перед тем, как Шастун с неприязненным выражением на лице отправляет несколько больших капель в бокал. Та продолжает мерзко и липко стекать, из сжавшейся в кулак ладони на пол, оставляя тёмные следы. Арсу грустно на это смотреть. На то, как Антон добровольно принимает на себя оковы ради них двоих.        Оба друг друга стоят.        Первой делает глоток Канцлер, залпом отпивая половину своего дьявольского напитка, капли которого слизывает с изогнутых в улыбку губ. Вкус явно пришелся ей по нраву. Или же всё дело в дополнительных «секретных» ингредиентах, вызывающих у Шастуна отвращение.        Приходится побороть вставшую в горле неприязнь, чтобы и самому схватиться за тонкую ножку бокала, в котором зачастую подают мартини. Где-то на краю сознания вспоминаются слова Матвиенко о том, чтобы он не прикасался к бару. Вероятно, с учётом текущих обстоятельств последствия грозят далеко не из-за косвенного нарушения запрета.        Один крошечный глоток и во рту растекается сладость, едва отдающая алкоголем и ягодной кислинкой. Пить подобное — не в его духе. Но стоит отдать должное Канцлеру. Не зря превратила своё логово во всем известный бар.        Коктейлем можно было бы насладиться сполна, если бы не воспоминания о вылитой в него крови. Её вкуса не чувствуешь на языке, но вот на душе… Становится тяжело.        — Договор заключён, — вытирает губы Антон, стараясь избавиться от фантомной липкости, окутывающей далеко не только их. — Так что рассказывай, что знаешь.        — Неужто тебе не понравилась «Чёрная Вдова»? — Канцлер задумчиво рассматривает опустошенный бокал в ответ на нелюбезный тон. — Но в любом случае, обещание есть обещание. Тем более, чужие секреты не столь ценны, особенно, когда о них знают и другие, — глядит та внимательно в чужие зелёные глаза, присаживаясь на табурет за барной стойкой. — Да и всё же, Маркиз не всегда был аристократом, — весьма быстро заканчивает говорить женщина, после чего замолкает на несколько секунд.        Пауза кажется оглушительной, неестественной. Будто бы кто-то случайно остановил видео, но продолжил смотреть в экран, предполагая, что такова задумка режиссёра. Антон с Арсением даже успевают обменяться долгими взглядами, не понимая, почему Канцлер стоит, замерев и глядя всего в одну точку. Царапина на барной стойке явно не стоит такого внимания.        Уже через пару секунд они вздрагивают от хохота. Яркого и заразительного, словно Паук услышала самую лучшую шутку за последний год. Со стороны её измазанный помадой рот и накрашенные голубым глаза кажутся и вовсе безумными.        — Ох, извините, — просит та прощения скорее перед самой собой, нежели перед удивлёнными слушателями. — Нет, здесь определённо нужно сделать поправку. Маркиз всегда, всю свою жизнь, с самого рождения, был ни кем иным, как аристократом!       

      ***

       Холодно. С неба мирной сверкающей крошкой спускается снег. Оседает на ветвях деревьев, крышах и балконах. Только попадая на кожу его так и не сформировавшиеся в небесной дали снежинки тут же исчезают крошечной водной каплей, теряя всё своё очарование.        После захода солнца окружающий побелевший мир больше не пытается ослепить. Тот лишь сверкает, подобно бесчисленному числу спустившихся с неба звёзд. Холодных и неприветливых, но безусловно завораживающих. Несмотря на дубеющие от мороза мышцы, Антон продолжает смотреть на звездопад, луну в котором заменяет одинокий дворовой фонарь. Его свет то и дело пропадает, призывая в скорейшем времени поменять старую лампочку.        Казалось бы, это Явь, но вокруг всё такое черно-белое, словно в немом кино. Только грязно-красные завитки тумана окрашивают её в свой неприглядный цвет. Будто в ванной от белоснежной простыни пытаются оттереть старую ржавую кровь.        Чёрт, он снова отвлёкся.        Нужно перестать смотреть. Каков снег для слепцов по ночам? Правильно — серый, лишь местами его ледяные блёстки отражают свет фонаря. Никакого эха, никаких отзвуков Нави. Для людей, живущих лишь на одной стороне работает физика, да и только. В детстве удавалось отличать одно от другого без колец и очков.        Так как вернуть ту способность, научившись вновь закрывать шестое чувство по своей воле, не начиная вновь играть в слепца?        Сколько ни старайся, ни щурься и не криви душой, снег продолжает светиться, а дым быть всё таким же красным.        Вместо того, чтобы избавиться от лишнего раздражителя, Антон делает очередную затяжку, выкуривая уже третью сигарету подряд до самого фильтра. Лет в шестнадцать от такой дозы никотина голова бы пошла кругом, а сейчас ничего. Облегчение не наступает, а мысли всё стремятся к сделке с Канцлером.        Убийство Маркиза.        Казалось бы, тот очевидное чудовище. Не из-за чужих рассказов и редких слухов, а просто потому что аристократ. Им невозможно стать без тяжелейших грехов, кропотливо собранных на душу. Однако, все они по-своему люди. Слепцы, чуждые и ушлые — все они живут свою жизнь, а забирать её как-то… неправильно. А ведь именно это Антон и должен сделать. И не важно, что Маркизу уже пара сотен лет и его часикам уже давно положено было затихнуть.        Антон не такой человек. Хочет думать, что не такой, но ведь согласился ведь. Выслушал всё, что знала Канцлер, как и принял из её рук оружие.        Та определённо заранее знала о том, что им отправили приглашение в Яблоневый Сад, потому и принесла тот мешочек, ныне лежащий неподалёку от колоды карт в зале. Иначе бы не принесла его с собой. Не подтолкнула бы к договору. На сердце тяжело, а в мозгах каша, будто бы их обвели вокруг пальца. Но ведь Антон сам того хотел, жаловаться не на что.        Разве только на россказни о прошлом Маркиза. Антон бы предпочёл не думать о том, что когда-то тот был ребёнком, больным гемофилией, пускай и не самым обычным, а внуком Великого Князя, с усадьбой и парой сотен крепостных крестьян в этой местности.        Пускай дальше Канцлер рассказала о пропажах людей из деревни и его явной тяге к оккультизму, приведшей в итоге к исчезновению усадьбы и появлении здесь через пятьдесят лет аристократа, образ больного ребёнка крепко-накрепко присосался, застрял в воображении, несмотря ни на что.        Паук предложила утешить себя благим делом. Его «пастве», как та назвала местных ушлых. По словам Канцлера, её вина перед гримом лежит за смешение Яви с Навью, за воровство человечности и создание заблудших душ. На Маркиза же никто не открывал охоты. Тот никогда не покидал своего логова, не контактировал со слепцами, не попадал под внимание серых волков. В теории — благочестивый и порядочный.        Однако, ни один ушлый не возвращался из его логова. Все до единого, те пропадают, стоит им пересечь границы Яблоневого Сада. Подобная роскошь позволена только одиноким фамильярам у того на службе. В городе, в котором к ведунам относится лишь несколько семей, не так-то просто найти подобных, а уж шпионов для логова Маркиза — тем более. За долгие годы, Пауку удалось отправить туда лишь двоих. И каждый из них смог передать только по одному короткому сообщению, прежде чем пропасть без вести в его Саду.        В каждой весточке было одно и тоже. «Археи» и «у Маркиза нет ни одного отпечатка Нави. Словно бы тот всё ещё слепец. Или призрак».        Однако ни один из приведённых вариантов невозможен. Каждая живущая в Нави тварь знает, чувствует нутром, лишь имя заслышав, кто есть аристократ. Канцлер и Маркиз — лишь выбранные ими самими прозвища, возымевшие в последствии силу вслед за самими хозяевами. Сама же их суть стала отличной от остальных ушлых, благодаря силе, власти, деяниям и последовавшему за ними благоговейному страху окружающих.        Маркиз безусловно ушлый, бывший когда-то больным дворянином-затворником одной из знатнейших семей Российской Империи. Тому доказательство — воспоминания Канцлера, кои никто никогда не смог бы подделать. Так как аристократ смог сохранить себя неизменным, проведя столько лет в Нави?        У Канцлера есть лишь одно предположение, от верности которого зависит абсолютно всё: исполнение договора, будущее города, сохранность самого Антона и Арсения. Ведь если выданное «оружие» не сработает, то…        — Ты же знаешь, что исполнение контракта можно отложить? — Антон дёргается, стоит сперва заслышать звук открывающейся балконной двери и последующий оклик Арса.        Стоит, опираясь плечом о скрипучий дверной косяк, да ещё и босиком. Его растянутая майка с выцветшим принтом и вовсе заставляет поёжиться, лишний раз напоминая о сковывающем нутро морозе.        — Можно. Но не хочу, — вздыхает Шастун, на сей раз выпуская на волю из своих лёгких не сигаретный дым, а блеклое облачко пара. — Чем дольше буду оттягивать, тем больше сомнений. Сам знаешь, — отступает чуть в сторону Антон, давая Арсу пройти на железную решетку балкона.        Тонкий слой снега мгновенно тает в тех местах, куда ступают оголённые ступни. Кажется, так можно словить как обморожение, так и пневмонию. Но Арсений никак не реагирует на подобное. В своё время вороньим лапам регулярно приходилось сталкиваться с заледеневшими проводами, густыми сугробами и жестокими зимами. Единственное, тот брезгливо сторонится небольшого тёмного пятнышка пепла, нарушающего подобный кружевам сияющий узор.        — Зато было бы время обдумать какой-никакой, но план. Да и последствия… явно будут оставлять желать лучшего, — к удивлению Антона, Арсений достаёт из кармана домашних серых спортивок голубую электронику, и уже через пару секунд по балкону разносится сладкий аромат, скорее отдалённо напоминающий голубику, нежели её повторяющий.        Зрелище курящего Арсения столь редко, что невозможно на пару секунд не впиться в него взглядом, запоминая каждый изгиб его элегантной, пускай и напряженной фигуры. Тяжесть предстоящего давит на него ничуть не меньше.        — Знаю, — кратко отвечает Антон, вместо того, чтобы описать все свои страхи разом.        Как бы ни было трудно вообразить убийство Маркиза, кое-что иное пугает гораздо сильнее. Шастун специально не стал включать в условия сделки разрыв предыдущей. Арсений обеспечил им обоим безопасность. Канцлер, как и её подчинённые, больше не могут причинять вред слепцам. Но как именно она будет получать человечность, когда вернёт текущую прежнему владельцу? У кого начнёт красть или выторговывать? Вариантов не так много и каждый из них должен доставить проблем, как ей самой, так и Антону. Один из них — найти другого фамильяра и совершить с ним то же самое, что и с Арсом. Другой — выискивать жертв, способных перебраться через Калинов мост, не став в итоге заблудшими душами. Шансов на нахождение подходящих мало, а на сколько хватит хотя бы одной человечности от слепца, Антон понятия не имеет.        Ведьмовство отлично от ведунства, и погружаются в него зачастую не из благих намерений.        Арсения же тоже явно гложут мысли. У него на лице написана задумчивость, несмываемая голубыми завитками пара. Хотелось бы узнать, что именно барахтается в океанах его сознания. Тоже беспокоится за завтрашний день? Пытается предугадать последствия? А может вспоминает момент своей собственной сделки с Канцлером? То, как подобно русалочке заключил договор со злой ведьмой из глубин с шансом обратиться пеной морской? К счастью, Антон не тот самый принц. В его глазах всегда был и будет только один неидеальный идеал, ради которого можно пройти все испытания. И не важно, подсунет ли их злая ведьма, загадочный аристократ или же сам обладатель удивительных голубых глаз.        Тех самых, что наконец отрываются от созерцания пустоты и замечают чужой внимательный взгляд.        Арсений смотрит на него в ответ и от его взгляда на душе просыпается смущение. И так красные от мороза щёки хочется спрятать, словно те выдают его странную реакцию. Казалось бы, они уже столько раз оставались одни, наедине в самых разных обстоятельствах. Но именно сейчас Шастун чувствует особое напряжение.        Во всём виноваты два голубых сапфира, перебивающих своим сиянием бесчисленное множество снежинок вокруг. Если глаза — зеркало души, то в Арсовой творится сейчас нечто совсем незнакомое.        — Шаст, я… кое-что хотел попробовать, — произносит с несвойственной ему интонацией. Как будто бы невзначай, но вместе с тем явно ожидая реакцию.        — Что именно? — спрашивает Антон, не совсем понимая, о чём пойдёт речь. В конце концов, Арсений вольный человек и любое действие в рамках здравого смысла и финансовых возможностей ему вполне доступно. Или же речь пойдёт о мечтах на вроде его собственных мыслей о поездке в Санкт-Петербург или куда угодно ещё только вдвоём, оставив все заботы дома?        Арсений медлит. Несколько долгих секунд переминается на месте, словно бы голые ступни наконец прочувствовали на себе весь холод железа и снега. Электронка вертится в руках, не находя себе места. Только взгляд нацелен на Антона, но по нему совсем не ясно, что именно сейчас происходит с Арсом. Когда они возвращались домой, тот был просто угрюм и сосредоточен, а сейчас он скорее… нервничает?        — Кое-что странное, — в итоге вздыхает тот и делает крохотный шаг на встречу.        Всего каких-то жалких тридцать сантиметров хватает, чтобы оказаться совсем рядом. Не нос к носу, но достаточно, чтобы чутка наклонившись, самому прильнуть к хорошо знакомым искусанным губам, которым в последнее время даже гигиеничка не помогает до конца прийти в привычную для них норму. Антон думает, что сейчас должно произойти именно это. В мозгу щёлкает желание поцеловать. И именно ему следует, уже готовый прильнуть к Арсению.        Остановиться приходится за секунду до. Потому как Шаст с удивлением наблюдает, как Арс подносит к столь желанным губам электронку и делает неглубокий неровный вдох. Ещё хранящие домашнее тепло руки обвиваются вокруг антоновой шеи, разнося по загривку приятные мурашки. Арсений смотрит ему в глаза чуть настороженно, даже неуверенно. Но Антон заворожен. Мерцающим снегом, оседающим на волосы цвета воронового крыла. Перебивающим его блеском сапфировых глаз. Голубым ягодным дымом, устремляющимся в его лёгкие с чужих губ.        Шастун никогда не курил цыганочкой, никогда не задумывался о таком. Однако сейчас, выдыхая чужое никотиновое дыхание, он чувствует, как всё нутро трепетает. Даже отпускать этот самый дым не хочется. Забрал бы и присвоил себе, как и всего Арсения, на которого смотрит пораженно, но с благословением. Точно бы не веря, что подобное решил сделать именно он.        Теперь понятно, почему так нервничал всего пару минут назад. Антон сам бы, наверное, и не решился.        Замеревшее дыхание всё никак не хочет приходить в норму. Завитки скорее уж сами сбегают из лёгких, окутывая их своим неестественным для обоих цветом. Не красным и не голубым, а пурпурным. Но завораживает тот гораздо меньше, нежели часто-часто дышащий Арсений, не знающий, как реагировать на свои же действия.        — Это то, что ты хотел попробовать? — у Антона голос тихий, практически шепчущий. Будто бы экономит окутавший их двоих воздух, недоступный больше никому другому.        — Да, — отвечает вместе с крошечным поцелуем в уголок губ, оставляя после себя тонкий привкус голубики. Антон был бы не против почувствовать его во всей красе.        От того ловит чужие касания, как только может. Ведёт руками по спине, ощущая ладонями мышцы, рёбра, позвонки. Прикусывает и оттягивает нижнюю губу Арса, в ответ получая приглушенный всхлип, словно бы тот не был готов к такому повороту. Не потому что не хотел, просто имел чуть другой план. Какой именно, становится понятно, когда его стараниями поцелуй становится глубже.        Арсений не то притягивает его ближе, не то притягивается сам, завлекая в объятия, разгоняющие по телу горячую кровь. Свою, чужую, не важно. Антон чувствует тепло целующих его губ, дыхания, скользящего чуть ниже, когда Арсению становится мало его рта и тот решает скользнуть по чуть колющемуся подбородку.        Уличный холод совсем незаметен, когда собственные руки решают самовольно залезть под арсову футболку, а тот самозабвенно целует, так приятно оттягивая русые кудряшки на затылке.        — Почему у меня чувство, будто бы меня соблазняешь? — шепчет Антон, поймав короткое мгновение, когда Арсений переводит дух. Однако, вместо того, чтобы отольнуть и отдышаться, тот устроился на плече, прямо у воротника толстовки. Будто бы боясь потерять их общее тепло.        Ответа нет несколько секунд, тянущихся, как целая вечность. В голову закрадываются определённые мысли. Возможно, Арс надумал то, для чего Шастун не мог подобрать правильного момента. Только воображал, да и то неполноценно. Будто бы собака в ожидании команды «можно».        — Потому что я хотел попробовать не только это, — в итоге слышится чуть смущённый голос, приглушаемый тканями толстовки.        Сердце тут же начинает биться чаще. Похоже, что Антон понял всё правильно. От чего-то в собственные умственные способности не верится. Потому хочется убедиться на все сто, аккуратно отодвинув Арсения за плечи и взглянув тому в не менее смущённое лицо, чем своё собственное.        — Ты имеешь в виду… — начинает, но не может закончить свой вопрос.        — Что не хочу и дальше ходить девственником, — отвечает Арс, силясь не опустить взгляд в пол.        В словах чувствуется некоторая неловкость. Вытягивать из себя членораздельные, правильные звуки оказывается слишком сложно в сравнении с простыми, но значащими столь много прикосновениями, длившимися до сего момента. Мозг хочет знать понимая, в то время как всему остальному не нужны сложные процессы из нейронных головоломок.        Только бы в такой ситуации не путать желания сердца с телом. Особенно чужим.        — А ты уверен? — сглатывает Антон тугой узел в горле, прежде чем осмелиться задать вопрос как себе, так и Арсу.        — Шаст, если бы не был уверен, то не полез бы морозить ноги на балкон. И целоваться с сигаретой тоже, — вздыхает тот, закатывая глаза, от чего куда сильнее походит на привычного Арсения, уверенного в своей правоте во всём, в чём можно. — Сегодня я готов куда больше, чем в любой другой день. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я.        И вот хочется не то пошутить по поводу того, что Антон и есть та самая сигарета, с которой Попов полез целоваться, не то пожалеть чужие ноги, таки начавшие мёрзнуть, однако в текущей ситуации оба варианта кажутся неправильными.        Единственный ответ, который он решает дать — короткий незаметный кивок и зажатая в собственной чужая ладонь, за которую Шастун тянет, выводя Арса с холодного балкона.        На тёплом паркете остаются мокрые следы, когда двое вновь сходятся в поцелуе. Неспешном, но разрываемом слишком скоро. Настолько, что губы поджимаются и искусываются от желания вновь почувствовать на себе призрачные вкусы голубики, вишни и взявшейся, словно бы из ниоткуда, соли.        Мозг плавится от прикосновений, непродуманных, своевольных, слишком приятных, чтобы быть правдой. Потому как ни разу до этого момента Шастун не испытывал предвкушения. Не нервничал до чуть трусящихся рук и сбитого дыхания всего лишь от прелюдий. Да и были ли они такими во все остальные разы с бывшими, которых таковыми даже назвать сложно, ведь с большинством девушек он даже не начинал отношений. Первый раз был больше похож на эксперимент. По большей части удачный, из-за чего и в последующих он не особо отказывал. По итогам девушки оставались довольны до тех пор, пока не понимали считай прописанной в самой судьбе истины — Антона они особо не интересовали.        Он позволял себя соблазнять, целовать, отвечал, стараясь кое-как угодить, чтобы оба дошли до конца, но на том всё. Антон никогда не хотел по-настоящему. До этого момента. Когда оказаться у кровати становится подвигом, на совершение которого потребовалось не мало самоконтроля со стороны обоих.        Потому как целовать, трогать, ощупывать чужое тело, попутно избавляясь от одежды — чертовски приятно. А, что самое главное, ощущается по-своему знакомо. Точно дежавю длинною в жизнь. Руки знают — стоит снять с Арсения футболку, как тот прильнёт ближе, ища их тепла. Однако и сам с каким-то жадным остервенением постарается стянуть столь лишнюю сейчас толстовку, под которой скрываются весьма худощавые грудь и живот с рёбрами, кои можно пересчитать. Именно этим и занимаются пальцы Арсения, отвлёкшегося от покрасневших губ и сползшего к линии угловатых ключиц.        Кожи касаются язык и губы, оставляя розоватый засос, а сразу затем — лёгкий прикус зубов, от которого по позвоночнику бежит разряд электричества во все двести двадцать. Собственный тихий полувздох-полустон кажется отдалённым, инородным, да и слышится едва-едва, однако можно заметить, как Арсений на него довольно улыбается и стреляет взглядом из-под пушистых чёрных ресниц, за которые любая девушка была бы готова если не продать душу, то как минимум выцарапать глаза.        Особенно приятным оказывается прикасаться к шелковистым волосам. Убирать мешающую Арсению чёлку, сжимать те у самых корней до тех пор, пока по чужому загривку не начинают ползти ощутимые мурашки, а сам Арс не стонет, отвлекаясь от создания вереницы засосов на антоновой шее, плечах и ключицах. Шаст не знает, но чувствует заранее, что тому подобное понравится.        Пускай это их первый раз, но только в этой жизни. Сколько таких было, уже и не счесть, да и не надо. Антон скорее рад тому, что не помнит никакого иного, кроме того, что происходит сейчас, когда он наконец тянет Арса на постель.        Та не скрипит будто бы из уважения, оставляя их и дальше в обоюдной тишине, прерываемой шумным дыханием, шорохом тканей и влажными отзвуками поцелуев. Которых слишком мало.        Резинка домашних брюк давит на запястье, когда Антон заводит под неё руку и сжимает ягодицу Арсения, заставляя того привстать на кровати. Чёрт, ощущение в меру мягкой, но упругой плоти в руке распаляет до предела. Хочется задаться вопросом, почему до этого не дошло раньше? Даже упирающийся ему в бедро член ни капли не смущает. Наоборот приятно осознавать, что их желание взаимно.        Только один деликатный, а вместе с тем колючий вопрос не даёт покоя на грани плывущего сознания.        — Арс, — возбуждённая хрипотца оказывается непривычной для самого себя, — когда ты говорил, что «готов», то имел в виду… — пытается подобрать правильные слова, однако Арсений явно не так уж сильно загоняется по этому поводу.        — Да, я имел в виду, что хочу, чтобы ты мне вставил. Почему всё нужно проговаривать вслух? — вздыхает тот, пускай и отвлекаясь от вылизывания чужой шеи, но совсем не отстраняясь.        — Потому что я хочу быть уверенным, что тебе всё нравится? — не понимает такой претензии Шастун, для которого явное согласие довольно важно. Если бы он однажды заблагорассудился сделать первый шаг к сексу, то наверняка бы начал не с соблазнений и прелюдий, а с долгой речи, напрочь разрушающей атмосферу.        — Вот поэтому я и решил взять быка за рога, а не тянуть кота за яйца, — точно прочитал его мысли Арсений. — Хотя сейчас это бы и не помешало, — с намёком кидает взгляд на выпирающий из-под джинс чужой стояк. — Может снимешь? Я как-то не тренировался расстёгивать ремни и пуговицы на других.        — А может сейчас самое время начать? — усмехается Антон, за что получает лёгкий пинок в икру.        — Раздевайся и не выпендривайся.        Джинсы явно не были намерены отпускать своего владельца просто так, ведь стягивая их, Шаст умудряется проявить все возможные аспекты своей неловкости и неэлегантности, когда последним аккордом валится на спину и отправляет те в недалёкий полёт по комнате. Однако, переводя взгляд на Арсения не может на мгновение не смутиться. В отличие от него самого, тот избавился в том числе и от нижнего белья.        А если так подумать, может его и вовсе не было?        Именно потому теперь взгляд привлекает стоящий член с розовой головкой, которую Арс пару секунд прикрывал снятыми спортивками, пока не решил откинуть их в сторону комода.        Кто бы мог подумать, что однажды при взгляде на чей-то то член у Шаста в голове промелькнёт эпитет «красивый», а кроме того, во рту, под языком начнёт собираться слюна. Хочется потрогать, ощутить жар рукой, губами, языком, глоткой.        «Пиздец. Я хочу отсосать,» — понимает он, однако решимости пока хватает только на то, чтобы подползти ближе.        В теории Антон конечно знает, как доставить удовольствие мужчине. Проблема только в практике, так как из опытных образцов был только он сам.        — Арс, ты не против? Ну, то есть, если я попробую тебе подрочить, ну или типа того? — задаёт вопрос буквально лёжа перед возбуждённым членом, подпирая голову руками. Говорить неудобно, однако такое ощущение, будто бы действовать готов без какой-либо неловкости. Потому что хочется до подкошенных коленей. Благо упасть в таком положении ему точно не грозит.        — Бля, Шаст, просто делай, что хочешь, — прячет тот лицо в ладонях несколько секунд, пока волна смущения не уступает желанию видеть всё в мельчайших деталях, без глупых помех. Потому одним движением зачёсывает чёлку назад. Только один непослушный локон остаётся на том же месте, придавая шарма героя-любовника. Такого раньше приходилось разве что играть. Теперь же роль больше не нужна. Явь куда ярче надуманных фантазий.        Особенно в тот момент, когда Шастун своей широкой ладонью дотрагивается до ствола, скорее примеряясь и оценивая.        Ни разу не мерзко. Как раз-таки наоборот. Ощутимый жар приятно опаляет кожу. Ложащаяся в руку тяжесть будто бы в самый раз. Ведёт запястье вверх, до тех пор, пока большой палец не дотягивается до блестящей от влаги головки. И так несколько раз. Медленно, изучающе, обращая внимание на то, что Арсений и впрямь готовился к этому моменту в отличие от него самого. Ведь на лобке ни единого волоска. Стоит провести по нему рукой, как чувствуется только абсолютная гладкость до тех самых пор, пока не появляются тонкие волоски, ведущие дорожкой к пупку.        От Арсения всегда становится по-хорошему дурно, но в этот раз Шастун чувствует, как его буквально начинает разматывать. Потому, вероятно, он и решается на следующее. Целует самое основание, а потом ведёт широким языком до самой головки, оставляя влажную дорожку. Слышно, как Арсений чуть всхлипывает, после того, как язык проходит по уздечке и только пухлые губы остаются на головке, посасывая с пошлым чмоканием.        Жизнь Антона не готовила к тому, что однажды ему захочется кому-то сделать минет, потому о горловом уж точно речи быть не может. Остаётся делать то, что по наитию должно быть приятным. Кладёт член на язык, выставляя картину на обозрение и сам смотрит снизу-вверх, а после начинает облизывать и сосать, пока одной рукой упирается в напряженное бедро, а другой сбивчиво дрочит у основания.        Потому что самому в кайф, а реакция на лице Арсения и вовсе бесценна.        Прикусанные губы, раскрасневшиеся щёки и шея, растрёпанные им же самим волосы и чуть помутнённый взгляд голубых глаз, полностью прикованный к его действиям.        А это дыхание. Частое, но намеренно ровное. Явно, чтобы постараться скрыть подступающие стоны, которые так хотелось бы услышать во всей красе.        — Шаст, — сперва кажется, что это типичный оклик от удовольствия, однако возложенная на плечо ладонь, явно отталкивающая, развеивает навеянные всей просмотренной порнухой мысли. — Шаст, подожди.        Арс точно не выглядит, как человек, который на самом деле хочет остановиться. Скорее наоборот. Однако Антон выполняет его просьбу, не понимая, в чём дело. Слишком неумелые попытки минета? На первый раз можно было б и простить, разве нет?        — Не нравится? — всё же решает спросить вместо гаданий. В таком положении они точно не уместны.        — Нравится, — вздыхает Арсений, заводя руку в кучерявую русую шевелюру, отчего Антон поддаётся ласке навстречу. Любые прикосновения разносятся по телу яркой вспышкой, которую хочется растягивать и растягивать. Ещё бы пропало желание потереться пахом о покрывало, а то собственный напряженный член потихоньку начинает напрягать. Третьей руки, чтобы удобно заняться собой у него как-то в наличии не имеется.        — Зачем тогда останавливаться? — намекает Шастун на продолжение, потираясь щекой о головку, оставляющую за собой непривычное, но приятное ощущение липкости.        — Потому что план был немного другой, — признаётся Арсений в существовании оного. — Просто как-то ожидал, что ты решишь перейти к основному, раз уж знаешь, что я приготовился. Во всех смыслах, в которых можно подумать. Так что под подушкой смазка. И лучше бы тебе ею воспользоваться пока я ещё могу сказать «постой» твоим достаточно успешным попыткам довести меня до оргазма ртом.        Конечно, у Антона бывали моменты, когда тот задумывался о том, кто из них двоих будет «сверху», а кто «снизу». По крайней мере в первый раз. Откровенно говоря, именно этот нерешенный на подсознательном уровне вопрос постоянно заводил в тупик. Вроде бы и сам не против попробовать такое, но страхово, а предлагать Арсу было бы и вовсе совестно.        От того в глубине души Шаст вздыхает с облегчением. Хоть кто-то из них двоих сделал первый шаг, за что нужно сказать спасибо. Словами — как-нибудь потом. Сейчас же куда предпочтительнее просто не накосячить и сделать всё правильно, и, что самое главное — доставить Арсу удовольствие.        Тюбик анальной смазки и впрямь оказывается под той подушкой, на которой обычно спит сам Арсений. Однако раньше её точно там не было. Судя по всему, положил туда, пока Шастун проводил время в размышлениях на балконе.        Чёрно-желтый флакончик без обещаний каких-либо запахов, вкусов и эффектов оказывается и вовсе запакованным в плёнку, которую приходится нервозно разрывать самому. Тот факт, что Арсений, судя по всему, его не использовал ни в какой практике, слегка напрягает. Он вообще когда-нибудь пробовал вводить в себя хотя бы пальцы? По опыту, не собственному, а проведённому совместно с одной из девушек, считавшей, что, пробуя анальный секс, та всё ещё будет условно девственницей, вводить в себя член занятие не из приятных.        Но с другой стороны, некоторым парням такое нравится, спасибо наличию простаты.        — Арс, тебе как удобнее будет: на спине или животе? — оглядывает тот Попова, задумчиво глядящего на кровать перед собой. — Или вообще хочешь сам, если я буду тебя смущать?        — Тебе мерзко? — настораживается Арсений, от чего сердце неприятно ёкает. Вопрос из лучших побуждений привёл к совсем не тем мыслям. Настолько, что чужие оголённые ноги и ступни начинают елозить по покрывалу, не зная, куда деться.        — Не, не, Арс, я вообще не то имел в виду! Просто хочу, чтобы тебе было комфортно. А так мне вообще не мерзко. Я даже скорее это… ну… хотел бы тебя подготовить.        — Ну тогда молчи и делай, — смущённо плюхается тот, пряча лицо в руках и предоставляя на обозрение округлые крепкие бёдра, нетронутые загаром, как и весь остальной Арсений.        Своими изгибами, рельефами мышц, да и цветом кожи, тот напоминает искусную статую, вытесанную из лучшего мрамора самим Микеланджело. Складывается впечатление, словно бы, как и в музее, следует только смотреть на шедевр, но никак не трогать. Даже дунуть в его сторону окажется сравни преступлению. Антон понятия не имеет, за что ему достался такой экспонат, но готов заботиться о нем до скончания веков.        Иллюзию неприкосновенности, однако, развеивает сам Арсений, наконец справившийся со своей волной неловкости. Тот подтягивает колени и делает какой-то безумный прогиб в пояснице, по природе свойственный только кошкам, но никак не людям. Глядя на такое зрелище Антон не только чувствует пульсирующее желание, но и чуточку, капельку, самую малость завидует. Если когда-нибудь сам наберётся смелости побыть в пассивной роли, подобного соблазнительного зрелища устроить не сможет. Грация обошла его стороной, от чего неуверенности в себе ещё больше. Для Арсения же, похоже, выступать на сцене для десятков зрителей гораздо легче, нежели целиком и полностью открыться, предоставить всего себя только одному человеку. Но и с этой задачей для первого раза он прекрасно справляется, к тому же заставляя самого Шаста чувствовать себя по-особенному. Так, как никогда до этого.        Кожа у Арсения мягкая, когда Антон в очередной раз за сегодня берёт половинку округлого зада в ладонь, слегка сжимает и отпускает, завороженно глядя, как по началу белые следы приобретают розоватый оттенок. Ведёт рукой дальше, оглаживает копчик и поясницу, чувствуя напряженные мышцы. Хочется сказать: «Расслабься», да только кому? Арсу? Или же себе, когда убирает руку от изящной спины и с щелчком открывает тюбик.        Несмотря на температуру спальни, прозрачная вязкая жидкость всё равно ощущается прохладной. Кажется, выдавил многовато, ведь с пальцев та спешит гущей сползти на ладонь, однако в их ситуации лучше уж «пере», чем «недо».        Антон дотрагивается до плотно сомкнутого колечка розовых мышц и замечает, как Арсений вздрагивает от непривычного ощущения прохлады и чужого прикосновения. Сперва только проходится вверх-вниз, едва надавливает и массирует, заставляя гладко выбритую кожу вокруг блестеть от нанесённой влаги.        Не нужно видеть лица Арса, чтобы знать — нервничает. Не удивительно, в конце концов, даже сам Шастун, не будучи девственником не может унять эмоций. Только перенаправить их в поглаживания чужой поясницы, поцелуи в бёдра и копчик, которых хочется оставлять бесконечно много. Минимум столько же, сколько на теле Попова родинок, а лучше даже больше. Даже странно от того, как не целованная солнцем кожа умудрилась покрыться этими бесконечными созвездиями, о которых можно сложить свои легенды. К примеру, о том, что каждое тёмное пятнышко на этой бледной коже когда-то оставил сам Антон. Одну, две, три, десять жизней назад, о которых не осталось памяти никакой, кроме смутного чувства дежавю.        Первый палец проскальзывает в бархатистое нутро спустя лишь несколько долгих минут, за которые Арс явно успел чутка привыкнуть к непредсказуемым прикосновениям. Да только колени всё равно на миг дёргаются, как и сфинктер, рефлекторно не пускающий посторонний объект в себя.        — Ты как, нормально? — тут же спрашивает Антон, пускай и убирая пальцы, но всё же оставляя руки на двух половинках ягодиц.        — Нормально, — фырчит Арсений, показав нос из своего укрытия в виде скомканного одеяла. — Продолжай.        Спорить бессмысленно, да и зачем, если они оба этого хотят? Потому Шаст выдавливает ещё немного смазки, на сей раз уже на сфинктер. Жидкость ползёт дальше, по шву, доходя до мошонки, напоминая о существовании ещё одного способа отвлечь.        Левая рука продолжает растягивать Арсения, когда правую Антон кладёт на опавший от манипуляций член, начиная медленно дрочить. Тот отзывается буквально спустя несколько секунд неспешных, чутка рваных движений. Когда же слышится тихий, едва различимый между влажным хлюпаньем стон, то становится ясно — Арс всё же получает удовольствие от происходящего. Какое облегчение.        Ещё бы почувствовать его в собственном члене, пережимаемом всё ещё надетым бельём. Правильнее было бы их снять, но вместо того Шаст лишь изредка потирается о кровать и выплёскивает своё желание, переминая в ладони арсову мошонку и приходясь языком по розовым мышцам, наконец способным принять в себя второй палец. Смазка горчит во рту, но шансов отравиться ею настолько же мало, сколько и кислорода в комнате, когда Антон завороженно смотрит на то, как его пальцам удаётся сделать «ножницы», входя и выходя достаточно свободно. Стенки не стремятся сомкнуться сразу же и скорее стремятся затянуть их во внутрь, дабы заполнить возникающую при их пропаже пустоту.        У Антона длинные пальцы. Изящные ли? Он бы их такими не назвал. Однако сейчас, кое-как введя третий, он благодарен врождённой длине фаланг. В очередной раз сгибая внутри указательный, Шаст едва-едва чувствует какое-то уплотнение, и тут же слышит:        — Сделай ещё раз, в том же месте, — хриплым голосом произносит Арсений, в первый раз поддаваясь навстречу.        «Так вот она оказывается где,» — старается повторить только что сделанное и спустя несколько неудачных движений наконец добивается нужного.        Арсений тихонечко стонет, прогибая поясницу ещё сильнее и выставляя бёдра, больше никак не зажимаясь. Его частое, сбивчивое дыхание, как музыка для ушей, которую хочется сделать громче. Тогда точно проймёт до мурашек. Его хочется слушать, лапать, целовать, кусать, мять, бесстыже и аморально присваивать себе. Глядя на то, как кольцо мышц с лёгкостью принимает в себя все три пальца, терпеть собственное возбуждение становится нереально.        Кажется, если бы Попов сейчас сам к нему притронулся, то Антон просто позорно бы кончил, даже члена из трусов не доставая.        — Арс, — несвойственно низким голосом обращается он, до белых пятен зажимая одну из упругих половинок. — Можно? — а интонации всё равно точно у ретривера, выпрашивающего кость.        — Вставь уже наконец, или я сам тебя трахну, — судя по измученному голосу и трясущимся коленям, такого сегодня точно не произойдёт, но в каждом звуке слышится томное, передержанное в мучительном удовольствии желание. Арса мажет, точно он уже растаял, стал мягким, как пластилин, готовый на что угодно. Но этого совсем недостаточно. Нужно больше прикосновений, чужого тела. Как снаружи, так и внутри.        Стоящий член бьёт о низ живота, стоит наконец снять с себя трижды проклятое бельё. Сейчас бы подумать о каких-нибудь археях и самых неказистых, омерзительных созданиях Нави, однако все мысли Антона витают в эфемерном «нигде», когда тот раздвигает половинки, напоследок проходясь большим пальцем по скользкому от смазки сфинктеру. За одну эту ночь в тюбике почти ничего не осталось.        Арсений замирает, кажется, даже перестаёт дышать, когда блестящая головка сперва прикасается к колечку мышц, но вместо ожидаемого, дразняще соскальзывает наверх, а после вниз, и так несколько раз, сводя с ума.        — Шаст… — стонет тот в одеяло, поторапливая. Это всё какой-то особый вид пытки. Чертовски приятной пытки, от которой голова идёт кругом. Особенно в тот момент, когда головка члена погружается в его нутро, заставляя содрогнуться. Неприятно, но терпимо. Всё благодаря тому, как широкая ладонь продолжает водить по члену, особенно приятно давя под уздечкой, а другая беспрерывно исследует его тело. Начиная от покрасневших бёдер, кончая сосками, каждое прикосновение к которым особенное. Изворотливые пальцы то мнут, то гладят, давят и тянут, периодически стискивая те ногтями. Не сильно, но ощутимо. Хочется, чтобы ими и вовсе можно было кончить, достигнув пика удовольствия.        Но это лишь до тех пор, пока Антон не начинает двигаться.        Арсений невольно шипит, чувствуя дискомфорт. Пальцы были явно поменьше, да и входили слегка иначе, более ловко что ли. В ушах звенит, а сердце отбивает чечётку по вискам, но даже так у самого уха слышны антоновы:        — Прости… прости… — прерываемые десятками поцелуев. Красные пятна от них расползлись по лопаткам и холке, влажные следы чувствуются на плечах, у самой шеи, на мочке уха, то и дело опаляемого жарким дыханием.        Антон — чёртова печка, в которой можно расплавиться.        Тот бы поспорил. Сам будто бы вот-вот растает и станет ничем, максимум — облачком пара. Потому что сдерживается, медленно и постепенно вводя член по середину и делая крошечную амплитуду, до тех пор, пока Арсений не перестаёт пыхтеть. А потом снова. И снова, постепенно её увеличивая, но не ускоряясь. Как бы ни хотелось сорваться, кусочек сознания просит дать Арсению привыкнуть к очередному новому опыту, познанному лишь сегодня. Сейчас. С ним и больше ни с кем.        «Пиздец.»        Те же самые остатки разума пытаются вспомнить нужный угол, который пальцам давался гораздо проще. И пускай Арс возбуждён и может кончить от его руки, хочется, чтобы об анальном сексе у того остались положительные воспоминания.        Ничего не выдаёт верности совершаемых действий так, как услышанный стон и то, как Арсений постепенно начинает поддаваться навстречу, давая понять: вот так хорошо. Можно резче. Нужно больше. Хочется всего и сразу. Нежных поцелуев, спонтанных засосов, сжатых до алых следов ягодиц, ладони на своём члене и антонова, попадающего по простате, от чего по всему телу бежит приятное электричество, пятки горят, а перед глазами то и дело появляются звёздочки.        Арсений стонет в одело, приглушённо, на каждом выдохе. А хочется услышать больше, ярче. Пускай он уже и не сдерживает себя, но Антону всё равно недостаточно. Потому тянет за влажные чёрные волосы на затылке. Закономерно получает помутнённый, непонимающий взгляд через плечо. Но не даёт сказать и слова за или против. Тут же целует искусанные малиновые губы. На них больше нет и следа голубичного вкуса, но всё равно — сладкие.        Как-то уже и плевать на рамки «целомудренных» поцелуев. Вдохи и выдохи вперемешку со стонами. Влажно, грязно и мокро. Иногда зубы клацают друг о друга, разок Арсений прикусывает ему губу до крови, добавляя привкус соли и железа, но никто не обращает на это внимания. Слишком хорошо. Думать, сдерживаться, связывать изредка срывающиеся с языка слова и имена в полноценные предложения физически невозможно.        — Ты такой… — хрипит Антон тому на ухо, в очередной раз прикусывая его мочку уха, когда чувствует, что вот-вот кончит.        Последней каплей становится то, как Попов переходит практически на скулёж, каждые полсекунды прерываемый ритмом толчков. Благо, в последнюю секунду, успевает вытащить член, и белая сперма тут же брызгает на незакрывающийся сфинктер, поясницу с парой сексуальных впадинок и разбавляет своими каплями созвездия родинок на спине.        Антон понятия не имел, что оргазм может быть таким ярким, что в моменте удовольствие переполняет всё тело, а из горла вырывается скорее уж рык, нежели нормальный голос. Хотелось бы повторить такое сразу, вновь, не останавливаясь ни на секунду. Однако закономерно член постепенно опадает, пока рукой додрачивает и выцеживает последние остатки спермы, размазываемые головкой по покрытой алыми пятнами коже Арса.        — Шаст, — оборачивается на него полубессознательный Арсений. На секунду его ориентирование в пространстве сходит на нет, ведь Шастун переворачивает его тушку на спину и тут же целует.        Более нежно, чем всего с полминуты назад. Щекоча дёсны, облизывая губы, прикусывая острый подбородок. И при том не переставая резко, быстро, единым ритмом водить рукой по стволу, от основания до самой головки, истекающей прекамом. Всё, на что хватает сил — ухватить Антона за шею обеими руками. И то кое-как. Цепляясь ногтями за кожу, впиваясь пальцами во взмокшую лохматую шевелюру. Едва не выдирая тому волосы в тот момент, когда оргазм накрывает с головой. Заставляет ноги, руки, всё тело изойтись мелкой дрожью. Собственный финальный стон кажется далёким, доносимым до ушей сквозь толщу воды.        Антон плюхается рядом, чувствуя, как по икре стекает капелька пота. В комнате душно, жарко, пахнет лежащим на подоконнике старым ладаном, закинутым в комод сандалом и сексом. Ничего не хочется. Разве что сигаретку бы, вроде старого и не больно доброго «Кэмела», а ещё — сгрести Арсения в охапку и остаться вместе. Вот просто так. Пребывая в лёгкости и заземлённости, с пустой головой и удовлетворённой тяжестью в теле.        Если до коробки с зажигалкой идти слишком далеко, да и курить в спальне кощунство даже для него, то второе — более чем выполнимо. Потому и закидывает руку на грудь Арсения, ту, под рёбрами которой чувствуется спешное биение ещё не утихомирившегося сердца. Приятно. Уютно. И смотреть на него тоже доставляет одно лишь удовольствие. Это лицо с прикрытыми пушистыми ресницами глазами, зацелованные щёки и шея. Растрёпанные, прилипшие к лицу волосы.        — Люблю тебя, — шепчет он, не желая нарушать тишину, но не в силах сдерживать порыв нескончаемой нежности.        Мимолётный поцелуй в щёку, а стоит отодвинуться, то на сей раз уже ловит более или менее сфокусированный, осознанный взгляд Арсения на себе. Однако, вопреки любым ожиданиям, в том в первую очередь различима задумчивость. Будто бы с просветлением головы после оргазма, там вместо положенной пустоты вновь зароились мысли. От чего-то подобное заставляет напрячься.        — Всё нормально? — выдаёт своё беспокойство Шастун, молясь, как бы так не оказалось, что он перестарался.        Вдруг, несмотря на очевидную в процессе отдачу, ему на самом деле не понравилось? И вообще, россыпи засосов по телу могут стать в итоге зрелищем весьма неприятным, а если вспомнить, как Шаст его лапал везде, где в процессе казалось можно… Это ведь слишком для первого раза? Может надо было ограничиться фингерингом? А ещё лучше — самому отсосать у Арса и на том остановиться, в конце концов, ему ведь процесс тоже по-своему доставлял удовольствие, пускай и не на прямую.        «Арсений случаем… не жалеет?»        — Ты же себя не заставлял, просто чтобы отвлечь меня от загонов? — в таком случае миссия явно провальная, потому как новые ощущаются в сто раз хуже.        Только после этого вопроса Попов оживляется, сгоняя с лица прежнее выражение и меня его на новое — беспокойно-недовольное, но вместе с тем более мягкое, что ощущается и в ладони. Та перехватила антонову и прислонила ко выпревшей, как и всё тело, щеке.        — Я хотел, — произносит тот, целуя костяшки пальцев, тем самым вводя Шаста в краску, несмотря на безобидность этого действия в сравнении с происходившим пару минут назад. — И уж поверь — я проходил девственником до этого дня не потому что совсем не хотелось трахаться или было не с кем. Просто мне нужен только ты, как бы банально это ни звучало.        Откровенно говоря, Шасту плевать насколько банальны услышанные слова. Главное то, как они на сердце успокаивающе ложатся, ведь по голубым чистым глазам видно — вместо рассуждений и дум Арсений выкладывает наружу душу.        — А когда у нас всё устаканилось, я не знал, как лучше подступиться. Стратегии «ходить мимо в одном лишь полотенце» ты что-то не спешил поддаваться, — фыркает напоследок Попов, а собственный смешок вырывается почти незаметно, скорее уж понимающей полуулыбкой. Антон и впрямь хорошо держался, совсем не понимая столь неочевидных намёков.        — И сегодня по-твоему наступил самый подходящий день?        — День — точно нет. А вот я — да. Так что вырубай думалку, меняй кровать, и ко мне в душ, — встаёт с кровати Арсений.        На секунду хочется возмутиться внезапно свалившейся обязанностью поменять постельное бельё, однако видя то, как Арсений тут же спотыкается, стоит тому встать на ноги, как все «против» тут же уничтожаются в костерке стыда. Тот явно уменьшился после короткого, но безусловно успокаивающего разговора, но даже так хочется виться и кружиться вокруг Арсения. Который, между прочим, вполне успешно, даже не ковыляя и не шипя себе под нос, достаёт из шкафа трусы с майкой, и, пихая грязные шмотки ногами в сторону ванной, в итоге исчезает за углом.        Шастун ненавидит менять пододеяльник, пускай будучи взрослой шпалой двух метров роста это делать гораздо проще, нежели в детстве. К простыне и подушкам тот относится чуть проще, пускай и недолюбливает поправлять уголки и идеально всё раскладывать. Смысл, если всё равно будешь спать с закрытыми глазами и ничего не увидишь? Но сегодня всё получается быстро и совсем не муторно. Всё ради того, чтобы Арсу было приятно очутиться в комнате снова. Потому даже лезет сквозь безграничные слои плотных штор, чтобы добраться до окна и открыть то хотя бы на проветривание. Последним делом хватает первые попавшиеся трусы из шкафа и сгребает пропахшее потом вперемешку со спермой бельё, чтобы закинуть то в стирку. Вроде как получается красота и благодать.        Правда, зрелище купающегося Арсения гораздо лучше. Как-то до того, чтобы откровенно любоваться им в таком положении никогда не доходило. А сейчас можно. Даже приветствуется самим объектом наблюдения, если судить по хитрой лисьей ухмылке и приглашению присоединиться одним кивком. Антон не дурак, чтобы такому отказывать. Да в принципе Арсению.        Когда они выходят, то за окном уже светлеет. Звёзды скрываются в свете ещё не показавшегося, но слишком близкого к линии горизонта солнца. Для большинства день только начинается. Кто-то устало побредёт на работу, иные начнут проклинать учёбу и только ушлые взглянут на рассвет с полным безразличием. День или ночь — не имеет значения. Антон и сам чувствует, насколько же ему плевать на едва ли пробирающийся сквозь толстые шторы свет. Стоит выключить торшер, как всё погружается в чудесный, уютный мрак в котором отлично различима фигура Арсения. Тот рядом. Бесцеремонно закинул на Шаста ногу и улёгся под боком. Вместе с ним под одним одеялом чувствуешь — всё правильно. И то, как они в первый раз переспали, и то, как проведут ближайшие несколько часов в одной кровати, не беспокоясь о клиентах и гостях. Наклеенная на дверь бумажка с предупреждением, конечно, не гарант тишины, но никто из них не собирается отвечать ни на стук, ни на звонок.        Только вдвоём. До самого заката. Когда наступит время исправлять ошибки.        И пускай тревога всё ещё треплется в глубинах сердца, а беспокойство грызёт черепушку где-то в затылке, ближе к шее, Антон знает — не важно, что они сделают завтра. Это будет правильнее для них обоих.