Аверс

Путь, дорога, тропа — называйте, как сами того пожелаете. Хоть расстояние от точки «А» в точку «Б». Для Нави важна только лишь суть вещей, а не их бытующие в народе названия. Конечно, пути в своём контексте бывают разными. Моральными и физическими, простыми и лёгкими, новыми и позабытыми. Главное — цель, его определяющая. Вот, к примеру: меж темнеющими стволами ободранных, не успевших облететь до конца деревьев, протирается белая, никем ещё не тронутая перина. Такая гладкая и блестящая, что приходится взирать на неё сквозь коричнево-розовые стёкла очков, дабы не ослепнуть. Совсем не хочется думать о том, как «Логан» оставляет за собой колею от колёс, безжалостно оставляющих на ней рукотворный, человеческий отпечаток. Навигатор потихоньку начинает сходить с ума. Стрелочка то и дело прыгает из одной части карты в другую, грозясь и вовсе покинуть путников, решивших отправиться в лес по маршруту, которым пользуются разве что грибники до наступления первых заморозков. Антон и сам с опаской поглядывает на то, что должно быть просёлочной дорогой, в надежде не угодить в яму. Этого им ещё не хватало. Хотя, сидящий на водительском месте Арсений и так ползёт медленнее улитки. Вцепился в руль и взгляда в сторону практически не отводит. Можно подумать — на все сто сосредоточен на их поездке к чёрту на кулички по данным Канцлером координатам. Но вместе с тем голову пилит иная навязчивая мысль, основанная на себе самом. — Надо было раньше выходить, а то солнце почти село, — бурчит Арсений, обращая внимание на оранжевые переливы в заснеженных кронах. — Мы бы раньше и не встали. Да и вообще, ночь, день — какая разница? — произносит Антон, и впрямь потихоньку перестающий замечать отличия во времени суток. В темноте, под покровом ночи, жизни не меньше, чем днём в будние дни. Просто живут её совсем другие люди на иной стороне мира. — В том, что нам, может, придётся вызывать эвакуатор, — морщится Арс, таки наезжая на какой-то притаившийся под снегом булыжник, когда дорога требует крутого поворота вправо. — Не думаю, что его удастся вызвать, — подмечает Шастун, сперва глянув на мобильный Попова, а после достав свой, чтобы удостовериться наверняка, — связь сдохла. Так что здесь только я, ты… ну и может ещё какие кабанчики и лосяши бегают. Романтик, а? — «Романтик» был ночью, а сейчас лучше сосредоточиться на деле. Проверь, точно всё взял? — в десятый раз переспрашивает тот. Антон же в десятый раз лезет в карман толстовки, чтобы нащупать в нём небольшой мешочек. Сыпучее содержимое в нём с лёгкостью прощупывается даже через плотную флисовую ткань. Слишком уж тяжела ноша того, что Канцлер назвала «орудием убийства». Однако, как бы там ни было, Шастун всё равно предпочитает держать его как можно ближе к себе. Слишком уж важно содержимое крошечного чёрного мешочка, обманчиво похожее на атрибут простой хозяйской кухни. — На месте, — отвечает он, вновь кутаясь в бесконечные просторы своей чёрной куртки. — И, Арс, я прошу тебя… Престань так волноваться. Антон не находит ничего лучше, чем положить руку на арсово колено, голой кожей выглядывающее из обтягивающих джинс. Тот вздрагивает, подобно натянутой струне, не способной остаться в покое ни на секунду. Считает — ослабит хватку и лишится всего на свете. На эту поездку поставлено всё: их текущие жизни, человечность, будущее. Они с Антоном. В глубине души Арсению страшно. Но наружу позволено просочиться только ледяной корке, сковывающей эмоции воедино, дабы и вовсе не рассыпаться. — Я спокоен, — в итоге выдаёт тот обратное одной лишь этой фразой, сочащейся раздражением, когда дорога приводит их в место, очень сильно смахивающее на тупик. Педаль газа наконец становится полностью свободной. Перед ними лишь крошечная полянка со следами старого костерка, кривые деревья и лес. На картах у того есть свои границы, даже озерцо какое-то чуть дальше должно быть вместе с рыборазводном, чья работа в нынешнем веке под большим вопросом. Однако отсюда густые заросли берёз и осин ощущаются бесконечной ловушкой природы, требующей уважения и подчинения её законам. Особенно с наступлением безжалостной поры снега и холода. — Ага, как удав. А я хочу, чтобы ты был спокоен, как Арсений, понимаешь? — заставляет-таки Антон того повернутся благодаря простому, но эффективному действу — приложив свою тёплую руку к его прохладной щеке. Такой приятной на ощупь, что нельзя удержаться и не провести по остро выпирающей скуле пальцем. От такого простого прикосновения в голубых глазах на мгновения проскальзывают искорки. Яркие и тёплые, как бенгальский огонь на Новый год. И так же быстро гаснут, не справляясь с тяжелыми свинцовыми облаками, наполняющими разум Попова. Пока Шаста занимают мысли о приятно проведённой ночи, Арсений со всех углов и ракурсов рассматривает головоломку под названием «Лишить Маркиза жизни». Это слишком грустно. Будто бы всё всегда делается только для него, для Антона. Даже первая ночь. — Понимаю, — вздыхает тот, накрывая тёплую ладонь своей собственной и прижимает ближе. — Но ничего не могу с собой поделать. — Хочешь, сделаю расклад? — стоит только предложить, как любой, даже самый слабый намёк на спад напряжения пропадает, и Арсений отстраняется. Без ощущения его прохладных щёк и ладоней становится куда холоднее. — Точно нет. Предопределённость может быть очень суровой. Не хочу знать заранее, как всё пройдёт, — хмурит тот брови, от чего на лбу появляется парочка назойливых морщинок. Их бы стереть, раз и навсегда. Как жаль, что никакая ведьминская настойка и даже чудо-мазь от люксовых брендов тому не поспособствует. Наверное, Арсению не помешало бы сходить к психологу. Разобрать весь тот хитрый механизм в его голове на составные части, а после собрать без лишних деталей. Идея замечательная, но нереалистичная. Что рассказывать тому, для кого история человека, имеющего сущность ворона и живущего на две стороны мира, окажется не иначе, как намёком сослать того к психиатру за таблеточками? Опыт Антона сие лишь подтверждает. От подростковых воспоминаний изнутри корёжит. После долгих посиделок с дамочкой, пытавшейся выковырять из его души правду вкупе с болью, к «мозгоправу» он точно никогда больше не нагрянет. Даже если таковой окажется среди его собственных гостей. — Тогда быстрее начнём — быстрее закончим, — раскрывает Антон дверь и тут же выходит из машины навстречу холодному влажному воздуху. Стоит наступить на снег, как тот тут же тает, оставляя два больших влажных отпечатка кроссовок на снегу. Призрак зимы уже совсем не эфемерен. Каждая обросшая белой коркой веточка, пожухшая трава под шубой из грязных листьев, мокрый промёрзлый ветерок — все они настойчиво предлагают как можно скорее попрощаться с осенью, так и не успевшей в полной мере побыть «золотой». В такую погоду любой город становится особенно грязным и безобразным, но при всём при том привычно живым. Депрессия и хандра подобно плесени распространяются по умам, а из них сочатся в Навь, наполняя её живительным соком. В лесу всё совсем не так. Глядя на высящиеся над головой кроны, на ряды непонимающих человека деревьев, на нетронутую землю, Антон понимает — здесь его полномочия, как егеря, заканчиваются. Это не его территория. Она совсем чужая и непознанная. Бездумно входить здесь в Навь будет всё равно, что оказаться где-нибудь в бразильских фавелах. Безусловно занимательно, но слишком опасно для жизни. — Арс, а ты когда в последний раз был в лесу? — оглядывает появившуюся из-за крыши авто фигуру в пальто. На улице около ноля, но для Антона любой намёк на зиму сравним сигналу кутаться во всё тёплое. Потому на шерстяные тряпки вместо курток и пуховиков смотреть невозможно. Аж озноб берёт. Однако Арсению даже в лесу хочется выглядеть не хуже моделей с обложек модных журналов. — Честно сказать, уже и не припомню. Может, лет пять назад? Но нырять тогда не приходилось, — глядит тот задумчиво на окружающие их деревья, а после на экран телефона. — Нам вроде как туда. Несмотря на всю немногую данную Канцлером информацию, они понятия не имеют, как долго на самом деле будут отсутствовать. Придётся ли задержаться в Яблоневом саду на несколько дней? А может быть всё и вовсе пойдёт по причинному месту? Шастун мог бы проверить, сделать расклад на будущее, в крайнем случае — расспросить колоду о своей смерти. Не настигнет ли она его в ближайшие дни? Однако Арсений не желает слышать ни о чём подобном. Потому всё, что осталось, так это собрать рюкзак с кое-какими манатками, поправить неудобно расположившуюся на плече лямку и двинуться в путь. Навстречу лесу, в тени которого уже начали пробуждаться тёмные, похожие на морские водоросли тени. Антон по большей части человек городской. Да, доводилось выезжать на рыбалку с Олегом, а до того — на дачу, где всё было знакомым и привычным, что не сказать об их нынешнем окружении. Припорошенный снегом бурелом стремится зацепиться за ноги, а чёрные норы у корней некоторых деревьев напоминают бездонные ямы. Быть может, в них всего лишь обитает какое-нибудь зверьё навроде зайцев, куниц и лис. Однако всегда есть шанс, что стоит угодить туда и в итоге окажешься глубоко в Нави. Там, где даже ушлому и никогда не жившему в лесной чаще егерю не стоит появляться, если дороги жизнь и рассудок. Арс периодически едва не матерится на телефон, проклиная ужасную связь. Ей, конечно, от такого ничего не будет, её даже объектом не назовёшь, но будь та человеком, ближайшие дни точно бы не задались. Но наблюдая эту картину со стороны, Антон, наоборот, расслабляется. Почему-то ворчащий на предметы Попов выглядит обворожительно и вызывает гораздо меньше беспокойства, нежели его версия пятнадцатиминутной давности, зацикленная на собственных каверзных мыслях. — Мы же идём в правильном направлении? А то не хотелось бы как в фильмах начать ходить кругами, — раздумывает Шастун, когда осознаёт — пускай они и шли всё время вперёд, сейчас он уже не способен с точностью определить направление. Рядом нет никаких гудящих трасс, по которым можно ориентироваться, нет городских указателей или же дороги. Только оставленные позади ненадёжные следы. Те могут пропасть через несколько часов, стоит только температуре подняться. Тогда единственным ориентиром останется дрожащая на карте стрелочка, веры которой всё меньше и меньше. — Надеюсь, — так и не выпускает телефон Арсений, пускай толку от него уже слишком мало. — Если что, взлечу посмотреть, где мы. Тому явно не хотелось бы перевоплощаться в ворона. Однако, причина весьма понятна — после обращения обратно в человека придётся пару минут морозить задницу до тех пор, пока не оденешься. Почему жизнь так несправедлива и нельзя прям как в «Гарри Поттере», где анимаги чудесным образом сохраняли всю одежду при себе, становясь животными? Вопиющая несправедливость реальности. Складывается ощущение, что в своих жалобах на позднее время прибытия в лес Арсений оказался отчасти прав. С каждой новой прошедшей минутой в нем становится всё темнее и темнее. Пускай снег и освещает окружающий мир, стоит только приспустить очки на кончик носа, однако тени становятся всё более и более неприятными. Вселяющими беспокойство. В голове всплывает рассказ Выграновского о том, как деревья без лешего могут начать проявлять свою весьма подвижную натуру в верхних слоях Нави, а там дальше и до Яви недалеко. Нет, это, конечно, не самое проходимое место, но вместе с тем люди сюда точно наведываются хотя бы в сезон грибов. В нынешнее время сложно найти такой уголок, в котором никто никогда не бывает. Разве что где-нибудь в Сибири, в тайге или же в лесах Южной Америки. Быть может, настоящая «дикость» ещё сохранилась в подобных местах. «Возможно, следовало бы впрямь собраться и поехать завтра, а не сегодня», — размышляет Шастун, припоминая поздний подъём после бурной ночи, спешные сборы и поход за машиной, оставшейся на стоянке. Однако медлить, оставлять человечность Арса в руках Канцлера хоть на день дольше возможного он не собирался тогда и не собирается сейчас. По пути им встречаются вырванные ветрами из земли деревья, чьи корни высятся над ними огромными жуткими холмами, издали напоминающими логово медведя; под поломанными ветвями деревьев темнеют округлые следы копыт, принадлежащие ни то оленю, ни то лосю — в местной фауне они оба не слишком разбираются. На одном из полусгнивших стволов Арсений замечает торчащие из-под снега грибы, которые тут же фотографирует, а Антон в свою очередь на все сто процентов уверен, что они только что нашли опят. Однако, стоит Шасту сорвать один, как они оба с отвращением отстраняются от грибницы — из-под шляпок на белый снег сыпется с десяток коричневых жучков, половина из которых точно уже передохла, а вот другая — неизвестно. Они не стали проверять. Если верить часам, то время уже близится к восьми вечера. От солнца не осталось и следа. Даже розовых лучиков не виднеется сквозь паутину сверкающих крон. Только тёмное беззвёздное небо. Всё вокруг похоже на Навь — такое же чёрно-белое и безжизненное. Только скользящий по щекам холод, да возможность погрузиться в полный мрак, полностью заслонив глаза очками, выдают их настоящее местоположение. Правда, не совсем в том понятии пространства, которое хотелось бы. — Серьёзно? Канава?! — возмущается Антон, когда нелёгкая заводит прямиком к поросшему какими-то кустами крутому обрыву, на дне которого поблёскивает незамёрзшая чёрная вода. Какова же глубина под ней — загадка, на которую не хочется узнавать ответа опытным путём. — Получается, мы почти на месте, — размышляет Арсений, задумчиво глядя на дно, а после — оглядываясь по сторонам. Судя по всему, в навигаторе тот успел полностью разочароваться. — Спросишь у карт: налево или направо? — Окей, сейчас, — тут же снимает с плеч рюкзак и начинает рыться среди одежды, парочки сникерсов воды и ещё барахла по мелочи. Колода находится припрятанной на самом дне, там, где потеряться может только вместе с сумкой. На самом деле, таскать с собой ту самую, нарисованную Эдом не хочется от слова совсем. Однако именно её Шастун доверяет больше всего. А кроме того, есть у него смутное ощущение, что «измены» с ширпотребом та не потерпит. Зато, она сама по себе верна и тут же выдаёт нечётную карту, предлагая пойти налево. Глядя на очередные заросли, сквозь которые придётся пробираться, Антон может разве что только вздохнуть и пойти следом за Арсом. Лучше уж довериться его путям, какими бы тяжкими для прохождения они ни были. В конце концов, сам он за картой толком и не следил, стоило покинуть «Логан». Сперва казалось, канава должна была быть обозначена на картах, потому Арсений и решил сверить их направление именно по ней. Реальность же доходит до Шаста гораздо позже. В тот момент, когда за деревьями показывается мрачный силуэт полуразрушенного здания. Ручей по правую руку на самом деле лишь натаявший снег и прибывшая с дождями вода, покрывшая собой старый железнодорожный путь. — А вот и станция. Нехило её так потрепало время, — подмечает Антон, чувствуя, как от одного лишь прикосновения кончиками пальцев старый красный кирпич тут же стремится обратиться крошкой. Когда-то здесь явно было два этажа — высота полуразрушенных стен и остатки оконных проёмов говорят сами за себя. Всё внутри и снаружи поросло кустарниками и деревьями, пронизывающими своими корнями старую кладку. Зрелище, откровенно говоря, грустное. И становится всё более печальным с каждым новым пройденным метром, когда они огибают строение в поисках хотя бы чего-то более или менее похожего на вход. Антон знает — у некоторых домов есть нечто наподобие души. Не человеческой, попадающей в Навь после смерти, а иной, сотканной из эмоций и воспоминаний, тенью проскальзывающих на другую сторону. Его собственная квартира — лучшее тому подтверждение. Да, жилище егеря явно выигрывает в одушевлённости у многих других, его можно назвать практически живым. Однако даже совершенно обычные старые здания тоже по-своему существа из плоти человеческой памяти и крови прошедшего сквозь них времени. От того старая станция кажется полуразложившимся трупом, оставшимся без могильной плиты. — Отсюда, вроде как, следует идти уже по Нави. Судя по оставшимся от станции кирпичам, Канцлер права. Так что… — когда Арсений протягивает руку, видно, как тому одновременно претит и нравится этот жест. Нравится, потому как быть рядом с Шастом — самое сильное желание в его жизни. А вместе с тем — он бы с радостью отказался от посещения леса по ту сторону. Особенно ночью. Особенно в компании Антона, которого всегда хочет держать подальше от всего опасного. Но знает — иного выхода у них больше нет. Если, конечно, не смириться с судьбой без шанса на счастье. — Тогда, в путь, — Антон берёт того за руку и притягивает к себе, чтобы почувствовать, как крепкая мужская спина соприкасается с его грудной клеткой, пускай и спрятанной под несколькими слоями тёплой одежды. Для погружения в Навь тесный контакт не требуется, хватило бы и прикосновения руки, но Антону нравится это ощущение. Как будто бы так они оба медленно и верно спускаются ко дну, подобно якорю. Пускай на самом деле проходит лишь какое-то мгновение. — Когда-то здесь было красиво… Видимо, после революции или Великой Отечественной забросили, — произносит Арсений, рассматривая открывшийся им вид, так и не собираясь покидать объятий Антона. Арс абсолютно прав. Когда-то и в Яви старая станция имела все атрибуты вполне себе симпатичного домика в купеческом стиле. Деревья не смеют приближаться к ней ближе, чем на добрые пятнадцать метров, а то и больше. Оба этажа в целости и сохранности, только и делают, что рассматривают нагрянувших посетителей своими сводчатыми окнами, за стёклами которых ничего не видно. Белые занавески не дают даже намёка — есть ли на самом деле внутри хоть что-то или же только пустота, до которой не добраться. Узкая мощёная дорожка точно бы самостоятельно нашла подошвы их обуви и разместилась под ними, предлагая пройти ко входу. В том нет помпезности — лишь парочка деревянных дверей без лишних украшений. Однако никто не спешит проверить, что за ними скрыто. — Как думаешь, если это железнодорожная станция, то за нами приедет поезд? — задаётся вопросом Антон, издали рассматривая сохранившийся и на этой стороне склон обрыва, на дне которого должны лежать рельсы и шпалы. Так ли это — проверять никто их них не собирается. Не гоже сходить с предложенной тропы, даже тогда, когда вокруг вроде как нет абсолютно ничего кроме голой земли и замерших в отдалении голых деревьев. — Или вагонетка, — фыркает Арс, заранее настроенный максимально скептично ко всем возможным вариантам. В полученном от Маркиза приглашении в Яблоневый сад написано не так уж много о том, как в тот попасть. Если бы не Канцлер, то они бы вряд ли когда-нибудь вообще смогли найти старую заброшенную станцию, от которой остались одни лишь развалины да затопленная колея путей. — Главное, чтобы не пешком, у меня уже спина отваливаются, — жалуется Шастун, затягивая лямки рюкзака посильнее. — Может мне всё-таки забрать? — отстраняется Арсений, от чего его можно вновь лицезреть во всей красе. В пальто, с шарфом, даже волосы успел уложить, несмотря ни на что. Честное слово, складывается ощущение, будто на встречу с Маркизом тот решил выпендриться и примерить на себя образ одной из прошлых графских жизней. — Тебе не пойдёт, — выпаливает Антон спустя пару секунд, на что в итоге получает непонимающий взгляд. — Негоже графью ходить с плебейским рюкзаком по «Доте», так что избавь меня от этого зрелища заранее. С меня не убудет, да и вообще он не тяжелый. — Анто-он, не выкабенивайся и давай сюда, — тянет Арсений, для которого аргумент в виде этого убожества вместо рюкзака, да ещё с несколько раз пришитыми заново лямками, совершенно не аргумент. Хотя, конечно, в приличном обществе он бы предпочёл держаться от этой штуки подальше. У Антона есть и более приличный, однако сегодня в лес решил взять тот, который не жалко. Именно по этой причине Арс уже разрабатывает план скорейшей утилизации без возможности восстановления. — Ничего не знаю, — отмахивается Шастун, как можно скорее пытаясь соскочить с темы. — Пойдём! — и начинает идти широким шагом навстречу весьма дружелюбно выглядящим дверям. Даже удивительно — от них не веет ни забвением, ни меланхолией. Всё здание снаружи выглядит и вовсе как-то тепло и ярко на фоне чёрно-белого ночного пейзажа Нави. В такие моменты ожидаешь — стоит толкнуть створку двери, а там окажется мрачное подземелье, но нет. Перед ними открывается вполне себе приятное помещение, отчасти смахивающее на реальную железнодорожную станцию или и вовсе небольшой вокзал. — Оно больше внутри, чем снаружи, — задумчиво произносит Арсений, на что Антон не может тут же не усмехнуться. — Что? — Ты говоришь прямо как спутники Доктора Кто, когда впервые заходят в Тардис, — Шастун проходит дальше, заинтересованно рассматривая ряды коричневых кожаных сидений для ожидающих поезда или чего-то ещё. С виду — слишком дорогие, чтобы украшать своим видом захолустную станцию, на которую мало кто прибывал даже в лучшее её время. Судя по тому, как Арсений задумался, эта часть гик-культуры осталась в слишком далёком прошлом, чтобы о ней вспоминать. — Это, вроде как, сериал? — тот проводит пальцем по гладкой обивке и не находит и следа пыли. Аж завидно. У них дома сколько ни протирай — на следующий день уже можно хоть пряжу из неё делать и несколько пар носков вязать. Не будь их квартира логовом егеря, Антон бы мог поклясться, что пылевые зайчики попрятались во все щели и в своей половой жизни явно не бедствуют. — Да, мы ещё в детстве смотрели. Первые сезоны по телеку показывали. Кофейного цвета кресла, паркетный пол, неестественно высокие, покрытые деревянными ставнями стены дают ощущение умиротворения. Мысли легко отсылают в хорошие и мирные воспоминания, которые сейчас совсем не к месту. Данный «вход» или же «начало пути» к Маркизу разительно отличается от подземелий Канцлера. Словно бы в конце их должен ждать и радушный хозяин, пускай и спрятавшийся где-то совсем далеко от кишащего жизнью. — Здесь как-то слишком… уютно? — в итоге высказывает свою мысль Арсений, по ходу пути рассматривая неработающие настенные светильники и ряды скамей под ними. — И слишком много сидений для ожидания. Будто бы это место намеренно изменили. Антон тоже находит это странным. За столько лет, будучи скрытой от людских глаз, всеми позабытой, станция должна была практически исчезнуть. Максимум, что бы от неё осталось — развалины на дне, но никак не красивый и обустроенный холл. К тому же, слишком роскошный для глубинки. — Но со слов Канцлер, Маркиз никогда не покидал своих владений. Вряд ли бы он смог сам вот такое отгрохать и поддерживать на расстоянии, — рассуждает Шастун, следуя за Арсом. — Если это не уже его территория, — выдаёт тот весьма тревожный, но логичный вывод. Аристократы известны своим умением подчинять Навь. Когда ряды кресел и скамей заканчиваются, и кажется, словно они вот-вот добредут до стены, по правую сторону, словно бы из-за оптической иллюзии, поворот. Не сильно большое карманное помещение, в центре которого стоит кованый газовый фонарь, в котором не горит огня. Сразу же за ним, судя по всему, окно билетной кассы. Они напоминают те, что в метро, но очень отдалённо: матовое стекло и витая кованая решетка, отделяющая пространство работников от посетителей. Чем ближе они подходят, тем сильнее создаётся впечатление, что всё закрыто. Даже не на обеденный перерыв, скорее уж, навсегда, за ненадобностью. За стеклом нет ни света, ни тени, нет ни единого шороха, напоминающего о жизни. Хорошо ли то или плохо, Антон понятия не имеет. После огромного пустого зала было бы странно встретить настоящего работника. — Простите, есть кто? — стучит тот по стеклу, но через секунду вздрагивает от внезапного звука, в тишине сильно бьющего по ушам. Как оказывается, сердце напрасно ушло в пятки — то всего лишь Арсений, коснувшийся звонка для вызова персонала. — Всегда хотел попробовать, — беззаботно пожимает тот плечами. Честно сказать, Шастун и сам был бы не против им воспользоваться, но необходимость повтора явно пропадает. Через пару секунд раздаётся тихий шум, похожий на тот, когда выдвигаешь ящик стола. То из-под основания окна выдвигается небольшой металлический лоток, для выдачи сдачи и билетов. Однако, на сей раз он явно просит заполнить зияющую в нём пустоту. — Какие продвинутые технологии, скоро можно будет и по карте оплачивать? — Антон усмехается, но всё же лезет в глубины рюкзака. Есть только одна идея, что от них требуется. Не мелочь же ссыпать, верно? Именно потому тот и достаёт чуть помявшийся конверт и всё ещё пахнущее яблочной кислинкой приглашение. Пускай в руках всего лишь бумага, на деле, та ощущается гораздо тяжелее. Как билет в один конец на адский экспресс. Их миссия «пойти туда-незнамо-куда» и убить аристократа как минимум кощунственна в своей сути. Пускай их оружие и не выглядит как что-то, способное пролить кровь. Всё равно нет ни малейшего желания этим заниматься. Приезжать в Яблоневый сад, встречаться с Маркизом, идти против своей пацифистской сущности. Однако будущее Арсения гораздо важнее. Приглашение опускается на дно лотка и тут же исчезает вместе с ним по ту сторону стекла. Не будь Антон собой, а слепцом с рождения, подумал бы либо на простую электронику с механикой, бездушно обслуживающую посетителей, либо уже бежал бы, испугавшись призраков. Которых здесь, очевидно, и в помине нет. Наиболее логичным объяснением происходящего для егеря является одно — станция тоже по-своему жива, как и его квартира. Именно потому, спустя несколько секунд после передачи приглашения, по левую руку от них доносится тихий скрип открывающейся двери. Которой там раньше точно не было. — Я так понимаю, нас приглашают пройти? — приоткрывает чуть шире створку Арсений, но за ней нет ничего, кроме мрака. Одновременно и знакомого, понятного, почти родного, а вместе с тем — совершенно неизвестного, ведущего точно не на Базар. «Нора», — понимает Антон и тут же берёт Попова под руку. Физического приглашения на руках у них больше нет. Прискорбно. О дальнейшем пути ничего не известно. Всё спланировано за них. Когда же неизвестность встаёт ультиматумом прямо перед носом, единственное, что можешь сделать — изо всех сил стараться не разделиться и не потерять друг друга во мраке. — Как думаешь, там вообще есть тропа, с которой нельзя сходить? — спрашивает Антон, стоя на самом пороге, но стараясь не касаться густого мрака. — Понятия не имею. И не буду скрывать, что мне это не нравится, — кривится Арсений, но лишь теснее прижимает Антона к себе. — Но не попробуешь… — Не попробуешь, — завершает фразу Шаст чутка не впопад и делает уверенный шаг за порог, утаскивая того за собой. Тьма тут же обволакивает со всех сторон. Она похожа на парное молоко — приятная, естественная, принимающая в свои объятия без вопросов и ответов. В такой легко раствориться. Просто исчезнуть без остатка, не имея при себе никаких желаний. Только холодная рука Арсения, сжимающая его собственную, напоминает о существовании цели. О том, что нужно двигаться вперёд вместо блаженного пребывания в небытие. Тьма далеко не космос. В ней можно двигаться, дышать, даже говорить, если пожелаешь. Просто ни один из них не в состоянии вымолвить и слова. Силы воли хватает только на шаги. Медленные, тяжелые, точно бы по береговой линии бесконечного океана. На краю сознания мечется мысль о том, как сильно эта тьма отличается от провожающей тебя до Базара. Та была менее гостеприимной. Не следуй заданному маршруту и тут же бы стал потерянным для мира. Здесь же… словно бы мир не сильно нужен. Страха нет. Он пропал, стоило погрузиться в бездну, учтиво глядящую на тебя лишь самым краешком глаза. Пять привычных чувств улетучились, растворились. Только осязание кое-как держится благодаря сцепленным крепко-накрепко рукам. Лёгкая прохлада напоминает о существовании рядом того самого человека, на котором держится реальность. Арсений — опора, которая никогда и ни за что не отпустит. Его не видно и не слышно, не чувствуется аромата духов, даже соприкасающиеся куртка и пальто словно бы не существуют, как и плоть, поверх которой те надеты. Только ладонь. Знакомая, сильная, крепко сжимающая его собственную — единственное материальное, не дающее потеряться на незнакомом пути. Антон не замечает пелены, тепло укутавшей разум, до тех пор, пока во тьме не появляется «нечто». Однако подкрадывающееся волнение немного разгоняет морок в голове. Достаточно, чтобы хотя бы задаться вопросом: «А нужно ли подходить ближе?». Однако, стоит только замедлиться, поддавшись проступающему сознанию, как Антона наоборот — тянет вперёд. То не какая-то неведомая сила, а совершенно точно Арсений. Тот заставляет едва ли не бежать, от чего из горла совершенно точно вырывается удивлённый возглас. Неслышимый, но ощутимый в голосовых связках. Чем они ближе, тем яснее становятся очертания незнакомого предмета. Сперва тот напоминает собою большой короб. Бархатистая тьма вокруг практически сливается с его чёрным корпусом, на котором нет ни единого блика. Несмотря на это, та не пытается его никак скрыть, ведь спустя бесчисленное множество шагов Антон и сам бежит навстречу незнакомому предмету, прекрасно понимая — сейчас именно он и есть их цель. Тот самый маяк, который не даст им заблудиться. У «коробка» есть четыре огромных, повисших во тьме колеса, но кроме того — раскрытая настежь дверь. Знакомая рука тянет его вперёд за собой так быстро, что в горле появляется боль и одышка. И это просто прекрасно. Даже то, как Антон спотыкается, не понимая, где же его ноги, тоже приносит лишь радость. Он всё ещё существует. И он всё ещё бежит на встречу открытой дверце, до которой всего пара шагов. Закрытое пространство так и манит к себе, в него хочется запрыгнуть с ходу. Как будто бы Антон на такое способен. Невидимые ноги в который раз путаются, теперь уже в попытке забраться на порожек. Ощущение не из приятных. Всё равно, что быть на пороге пропасти. Аж сердце в груди содрогается, пронизанное ледяным холодом. Мгновение оживляющего страха. За ним — всё та же самая знакомая ладонь, появляющаяся из-за мрачной завесы, всё так же держащая его собственную и утягивающая во внутрь «коробка». — Ты как? — доносится сверху голос Арсения, а стоит поднять глаза, как и его самого видно просто прекрасно. Покрывшегося алыми пятнами, с чуть заметной одышкой в голосе. Видимо, бежали они достаточно долго, чтобы не только валяющийся в изнеможении Антон устал. — Отвратительно, — еле произносит тот, однако, пускай и не без труда и помощи, всё же на мгновение встаёт и тут же грохается на сидение напротив. — Ты когда-нибудь проходил через подобное? — Мне не раз приходилось догонять автобусы, — отшучивается Попов, пускай в голосе лишь только намёк на смешинки. — А через такую тьму я проходил впервые. Хотя, как я уже говорил, я не особо-то и раньше увлекался блужданием по Нави, что уж говорить о разглядывании всех её аналах. На несколько секунд Антон задумывается об услышанном, явно находя лексические несостыковки. На это Арсению приходится лишь тяжко вздохнуть. Даже Шасту порой иногда не понять его каламбуров, а объяснённая шутка перестаёт быть таковою. — Чтобы было понятнее: «аннал» — это летопись, а я сказал то, о чём ты подумал. — Если я попрошу ключи от каламбурышной, ты мне их отдашь? — всё же улыбается тот, в последствии шутку оценив. — У тебя есть копия, так что она в совместном пользовании. Разрешаю пользоваться в любое время. После столь долгого молчания, слепоты и помутнённого рассудка, просто смотреть на Арса, перекидываться с ним фразами и смеяться кажется едва ли не настоящим чудом. Потому мозг начинает думать и анализировать лишь спустя несколько минут, наконец избавившись от последствий тьмы. То, куда они попали, точно не Яблоневый сад, а очередной перевалочный пункт на их долгом пути. Сидения, на которых им довелось разместиться, не больно удобные, пускай и обиты кожей, под которой есть что-то вроде матраса с пружинами. По бокам развешены бардовые шторы. Стоит из интереса чуть приоткрыть те, как за ними оказывается черным-черно. Напоминать себе лишний раз о дурмане нет никакого желания, потому Арсений одёргивает ткань, возвращая её в прежнее состояние. Кроме того, он точно помнит, что стоило ему забежать во внутрь, как он тут же начал затаскивать за собой Антона. Никто их них не притрагивался к двери. Однако сейчас та закрыта. Судя по всему, их пока что не желают выпускать. Но однажды должны. Ведь они явно не в простой кибитке, к которой просто так приделали колёса. — Это дилижанс, — приходит он к выводу, отвлекая Шаста от разглядывания салона, для современного человека, выглядящего весьма экзотично. Взгляд ловит сцепленные руки Антона, привычно увешанные кольцами. Каждое из них покрылось налётом столь тёмным, словно бы их лет сто не чистили. Хотя ещё несколько дней назад добрая половина этих цацек варилась в кастрюльке с содой. Корпящему над ней Шасту только остроконечной шляпы не хватало для полноценной карикатуры на типичную ведьму из разумов людей. — Странно, что не поезд. Станция всё-таки… — следует он за взглядом Арса на свои руки, а после замечает, как потускнели не только они, но и печатка Попова. — А мы глубоко. И, судя по всему, не перестаём погружаться. — Похоже, станции снаружи, внутри и за дверью были на разных уровнях. А раз так — на месте железнодорожной когда-то была другая, где можно было сесть на дилижанс. С учётом возраста Маркиза, логично, что он предпочёл транспорт, который застал самолично. Даже будучи фамильяром, прожившим всю свою сознательную жизнь рука об руку с вещами, называемыми слепцами «сверхъестественным», Арсению порой не легко даётся осознание возраста некоторых знакомых ему людей. Тот же Матвиенко: как ни посмотри, тот прекрасно чувствует себя в двадцать первом веке. Гоняет на дорогих тачках, проезжая все светофоры на красный и без зазрения совести пересекая двойную сплошную. Копается в тиндере, пускай ему никто не отвечает, знает об обществе не меньше обычного среднестатистического человека. В этом Выграновский на него похож, пускай и ходит с кнопочным кирпичом, да и пользуется ли он интернетом — тот ещё вопрос. К тому же, большую часть времени он проводит либо в обществе мёртвых, либо в Нави. Однако аскетизм не отрезает ему выход в огромный многогранный мир, который, судя по рассказам, тот неплохо так исследовал вдоль, поперёк, а заодно и вглубь. Многие ушлые и чуждые не теряют течения времени, хороший пример тому — Канцлер. Родилась в девятом веке, но в её баре обстановка далеко не средневековая. Будучи в настроении, она и вовсе прогуливается по Яви, в которую стремится всеми доступными ей способами. Из-за их познаний странно осознавать — они прожили очень долгие жизни. Им доводилось воочию лицезреть мир, которого уже не существует и никогда не будет. Они были до его рождения и останутся ходить по земле после его смерти и очередного возвращения без памяти. Потеря воспоминаний, на самом деле, пугает. Опыт, знания, счастливые и трудные времена — всех их хотелось бы унести с собой в будущее. В том числе и это самый момент, когда они сидят вдвоём в дилижансе, чьё движение никак не ощущается, но они совершенно точно едут навстречу неизвестности. Хотелось бы сохранить каждый проведённый с Антоном день на страницах безгранично огромного фотоальбома, который они бы могли пролистывать вместе даже несколько веков спустя и ностальгировать по тем временам. Возможно, Арсений слишком жаден. И сам это осознаёт, как и засевшую внутри толику зависти к Паше: сколько бы жизней ни прошло, тот никогда не потеряет себя из прошлого. Не будет задумываться о себе будущем, ведь связь прошлого и нынешнего «Я» никогда не прервётся… — Арс, о чём задумался? — обращается к нему явно озадаченный Антон. Всё-таки, несколько минут к ряду молча разглядывать чужие руки, вертя кольцо на собственном пальце, должно быть странно. И Арсений понимает, что он и впрямь именно такой — «странный». Особенно, если принять во внимание то, как он живёт, не желая обрубать свои укоренившиеся ростки в Яви; о чём он думает в последние месяцы, какие волнения поселились в его душе после возвращения Шаста. — О том, что не хочу тебя потерять, — выдаёт он скованно, но искренне, пускай в глаза и не глядя. Потому как заранее знал: за сим очевидным ответом последует тяжкий вздох. Так и происходит. Нет ничего удивительного в том, как Антон кусает нижнюю губу и на секунду отводит взгляд к окну. К сожалению, ни шторы, ни тьма за ними не дают зацепиться глазу хоть за что-нибудь. Наверняка слушать в сотый раз о его тревогах — не самое увлекательное занятие. Скорее выматывающее и утомляющее. И если раньше Арсений чувствовал себя взрослым, взвалившим на себя обязанности по присмотру за не знающим толком Нави «ребёнком», сейчас всё совсем иначе. Произошла рокировка и прошлой уверенности в своих деяниях и наставлениях больше нет. Антон и сам неплохо справляется, не совершая особо опрометчивых поступков. По крайней мере, не совершал бы таковых, не провались Арсений. Думал «как лучше», а получилось «как всегда». Страх же захлёстывает каждый раз, стоит подумать, как ещё одна неудача отразится на Антоне, на них обоих. Вдруг их былое расставание повторится? Только на этот раз оно продлится не на несколько лет, а на все грядущие жизни. А кроме того… Что может произойти со столь чистым душою Антоном, если он лишит кого-то жизни? «Потерять» не всегда означает быть на расстоянии друг от друга, исчисляемом километрами. — Арс, мы оба этого не допустим. Пускай и едем к чёрту на кулички, всё в итоге точно будет хорошо. Постарайся просто в это поверить. Я вот — верю. Что мне сделать, чтобы поверил и ты? Антон и впрямь уверен в их авантюре. Даже если сомневается глубоко в душе или и вовсе боится, со стороны этого совсем незаметно. Словно иначе быть не может. Удивительная способность не унывать, которую очень хотелось бы перенять. — Антон, — чуть ёрзает на месте Арсений, пряча руки в карманы пальто, — прошу, позволь мне покончить с Маркизом. — Так всё-таки ты в меня не веришь. Взгляд зелёных глаз в мгновение тускнеет. Смотреть в них становится больно. К тому же, немного стыдно. Понятно почему Антон думает именно в таком направлении. — Я верю в то, что ты это сделаешь, но боюсь за тебя в последствии. Ты ведь… Ты слишком хороший, Шаст. И я не хочу, чтобы ты когда-либо в этом потом сомневался. — Говоришь так, будто бы не я сам затеял ещё одну сделку с Канцлером, — хмуро отвечает Антон, явно не будучи воодушевлённым очередной попыткой Попова взвалить всё на себя. — К тому же, ты тоже хороший человек, Арс, так что оно тебе не надо. И мне тоже. Не хочу, чтобы тебя потом мучала совесть, — произносит он так, что сразу ясно — пускай после приятно проведённой ночи Шаст и перестал сильно загоняться, грядущие события заранее на него давят. Кому, как не Арсению, видеть его насквозь. — В этом-то и разница. Я — эгоист, Антон. Больше всего мне важен ты. Ну и я, будем честны, — усмехается тот своему откровению. — Мне нужно, чтобы ты был счастлив, чтобы ты не стоял, как до этого на балконе, из-за своих мыслей не замечая, как сильно замёрз. Я не смогу успокоиться, если все последующие годы тебя будет волновать чьё-то убийство. Но если этим займусь я сам… Я буду только рад исполнить долг фамильяра. Быть тем, кто делает для своего ведуна грязную работу. Понимаешь Антон? В моей сути заложено желание быть, как выразились поэты, «щитом и мечом». Я «хороший человек» только потому, что никому не желаю зла, пока дело не доходит до нас и тебя в частности. Гордость частенько затыкает рот и ставит душу в рамки, за которые той наказывается не выходить. У Арса её предостаточно. Гордость выстраивает внутри него не то что рамки, а целые стены и форты, отбивающие нападки окружающих и возвышающие его самого над остальными. Но только не перед Антоном. Для него всегда раскрыты парадные ворота и отдан целый набор ключей для каждой потаённой комнаты. Только вот к каждой лучше самому привести, а то разобраться, где какая, не так просто. Так и сейчас Арс открыл одну из кладовых, где хранятся записи о всех уязвимых местах его стен и сокровищах, которые найти можно лишь за их пределами. В реальном мире, в котором прямо сейчас напротив него сидит самое главное и ценное в его жизни. Смотрит тревожно, а вместе с тем — любя, абсолютно зеркально ему самому. — Пожалуйста, Антон, позволь мне… — непроизвольно голос становится практически жалостным, молящим. Арс ненавидит такого себя. Однако, Антону можно слышать и видеть его таким, какой он есть. Сопротивляться его искренним речам, пропитанным преданностью и заботой, просто невозможно. Как и игнорировать сверкающие голубые глаза — двери в душу, для которой мир вертится вокруг их связи. — Хорошо, — всё-таки сдаётся Шастун не без капельки сожаления. Тот лезет под слои своей безгранично огромной куртки и достаёт из кармана толстовки маленький чёрный мешочек. Они оба думали разделить его содержимое пополам, однако Канцлер не уточняла, можно ли так поступить. Если бы подобное было возможно, то Антон бы точно припрятал часть себе. На всякий случай. Но вместо того, тот ещё раз взвешивает на ладони физически лёгкую, но морально слишком тяжелую ношу и передаёт ту в протянутую Арсом ладонь. По его взгляду видно — тот и сам не больно рад обладать подобным артефактом. Смотрит пристально на чёрную ткань, точно вместо глаз встроен рентген, а после — прячет в карман джинс, повторно проверяя, надёжно ли разместилась поклажа. — Если всё-таки передумаешь… — начинает Шастун, но его тут же прерывают. — Не передумаю. К тому же, делов-то… — вспоминает тот инструктаж Канцлера по использованию орудия устранения Маркиза. На словах всё было слишком просто. Время же покажет, как всё окажется на самом деле. Тем более, похоже, что оно практически пришло. Их взгляды привлекает бархатная штора, прикрывающая собою окно. Впервые за поездку кое-что в их окружении изменилось. Можно увидеть, как из-за краёв ткани проступает свет. Стоит Антону потянуться, чтобы в этом убедиться, как дилижанс внезапно вздрагивает и даже спустя несколько секунд, его не перестаёт трясти. Точно бы они едут на стареньком велосипеде по ухабистой просёлочной дороге. Дрожь передаётся в ноги, от них — по всему остальному телу, в том числе и руке, наконец открывающей тканную завесу между ними и окном. — Похоже, мы почти приехали, — подмечает Антон, не отрывая взгляда от изменившегося пейзажа. Тьма рассеялась, хотя скорее, они её просто миновали. Теперь же появилось то, чем можно полюбоваться, а именно: безграничная роща невысоких, но очень крепких яблонь, проскальзывающих мимо них одна за другой. Отсутствие на них цветов и плодов не делает те менее красивыми. Сквозь пышные кроны видно белое небо с лёгким свинцовым оттенком, характерным для облачной погоды, не предвещающей скорого дождя. Колёса бесконного дилижанса весьма бодро преодолевают кочки накатанной дороги, изредка заставляя охать на особенно глубоких выбоинах. Если бы не чёрное, как смоль, серебро колец, Антон бы сказал, что они всплыли в каком-нибудь парке. Чутка диковатом, живущем по своим правилам, но не без чуткого вмешательства человека. Будто самый настоящий плодовый сад, с которого ближе к осени должно собирать урожай спелых яблок. Быстрый ход размывает пейзаж, не давая вглядеться в мельчайшие детали или попытаться обнаружить любые иные признаки жизни помимо безграничных рядов деревьев. Однако даже так торжество зелени, небо, словно бы имеющее потенциал в скором времени очиститься и засверкать ярким голубым цветом, даже помятые кочки невысокой травы у обочины — всё это поражает до глубины души. Природа в Нави никогда и нигде не выглядела столь сочной, красочной и живой, как сегодня на недосягаемой для большинства ушлых глубине. Она просто не может быть такой. Не должна. Как сточные воды мира могут выглядеть так, словно их напитали яркие лучи солнца и освежающие летние дожди? — Маркиз неплохо тут обустроился, — всё, что может сказать Антон, так и не отлипая от окна. Кажется, если бы можно было его самому как-то открыть, в дилижанс бы ворвался бодрящий свежий воздух, от которого любой соня в миг очистил голову от остатков дрёмы. — Раз он не покидает своих владений, нужно же ему где-то устраивать себе вечерний променад, — задумчиво отвечает Арсений, аккуратно придерживая край шторы двумя пальцами. Так, будто на них нет ни единого чистого места. — После того, как мы приехали в такую даль ради него, я всё не могу понять: зачем он вообще сдался Канцлеру, если живёт в такой дыре и, по её же заверениям, никуда не вылезает? Да, «двум охотникам тесно в одном лесу» и так далее, но… Будто бы не имеет смысла. Она — там, он — здесь. Я вот даже с трудом представляю, что это место так-то моя зона ответственности. Всё же, самое главное — люди. То, как они живут, чего хотят, чем занимаются и влияют друг на друга. Анна Алексеевна на словах ничего Антону не завещала, никаких прощальных слов напоследок не было. Однако со стороны всегда казалось, что всё, чем она занимается, связано с людьми. С ушлыми ли, чуждыми или даже мёртвыми, не важно. Главное — разумными созданиями, способными мыслить, говорить и чувствовать. Так и границы Антона заканчиваются там, где всё человеческое исчезает. — Она же тоже человек, — пожимает плечами Арсений, отвлекаясь от вида за окном. — А теперь вспомни, как некоторые охочи до власти. Вот тебе и ответ: пока он в её поле зрения, то в любом случае будет мозолить глаза. Даже если его не видно и не слышно. Возможно, у Антона слишком мало амбиций в этой жизни. Ему никогда не хотелось быть самым-самым. Олимпиады, спортивные соревнования, учёба. До переезда в Москву всё делалось до тех пор, пока приносило удовольствие или же просто не напрягало. После — чтобы порадовать мать. Сейчас же ему и вовсе не нужно стремиться к заоблачным вершинам. Нынче ему бы вообще из болота выкарабкаться. А окажись в городе ещё егерь или два, и вовсе было бы прекрасно! Меньше бессонных ночей и взваленной конкретно на его плечи ответственности, которую приходится держать крепко и не дать ей себя пополам сложить. Однако, раз аристократы мнят себя великими правителями своих крошечных царств, то становится чуть яснее. — Жаль, мы не живём по заветам кота-Леопольда: «Друзья, давайте жить дружно!» — Боюсь, в Навь не провели кабельное, — хмыкает Арс, представляя, как многовековые гордецы нехотя собираются у телевизора, чтобы глянуть советский мультик, так и не сумевший достучаться до людей, несмотря на свой вклад в фонд любимых человеческих присказок. — Да и антенна здесь вряд ли найдётся, — подмечает Антон за секунду до того, как из груди вырывается удивлённый вздох, вторящий арсеньевскому. Словно бы посчитав их диалог слишком мирным и спокойным, практически пацифистским, дилижанс резко замирает, заставляя Арса вцепиться в обивку сидения, чтобы и вовсе не слететь с него на пол. Остановка далеко не из самых приятных. Ощущение, словно бы органы внутри таки сдвинулись на пару сантиметров от своих положенных мест, пускай скорость была не так велика. Да и останавливаются они точно бы посреди очередного «нигде». За сбившейся в угол шторой видны всё такие же бесконечные ряды яблонь, растущих поверх прекрасной изумрудной травы, не скрывающей явной бугристости земли под ней. — Довезли, как мешки с картошкой, — бубнит себе под нос Попов, оглядывая пальто на предмет повреждений и грязи. Пускай тот и отряхивается, но судя по ставшему чуть менее раздраженным лицу, находится в полнейшей целости и сохранности. — Дальше, я так понимаю, пешком? Будто бы в подтверждение, дверца тихонько отворяется, приглашая на выход. Белый свет, чьё существование для Нави слишком неестественно, вторгается в салон дилижанса, тотчас уничтожая ощущение мнимой безопасности крошечного замкнутого пространства, в котором не было ничего кроме них двоих. Да и залетевший воздух тоже особенный — пахнет свежей листвой и знакомой яблочной кислинкой. Только вот, в отличии от привычного аромата плесени, пыли и мокрой земли, он совсем не придаёт сил. Скорее отягощает разум желанием найти его источник и, наконец, успокоить своё рвущееся изнутри любопытство. Слишком навязчивый, чтобы его игнорировать, но недостаточно яркий, чтобы уловить каждую нотку. — Ладно, на выход, значит на выход, — вздыхает Антон, кое-как соскребая себя с сидения и чуть не ударяясь головой о низкий потолок. — Если что, там есть приступка, — напоминает ему Арсений, предотвращая глупую попытку спрыгнуть с весьма внушительной высоты, которую до того они не замечали. Попробуй, будучи во тьме, едва ощущая себя человеком, подметить столь незначительные детали, когда мчишься стремглав к единственной существующей цели. — Ох уж эти анахронизмы, — всё же Антон достигает земли без спотыканий и падений. Однако его это не спасает от ощущения неправильности. Ни то в окружении, ни то в себе самом. Всё равно, что вскочить по первому сигналу будильника, не давая себе ни секунды прийти в себя. Или же проснуться после дневного сна, не понимая, какой день и время суток. Казалось бы, сейчас определённо всё ещё должна быть глубокая ночь с её чёрно-белым полосатым небом и мрачными тенями, вьющимися от любого окружающего предмета. Яблоневый сад явно похож на Дивайн. Тоже логово аристократа, существующее по его правилам. Однако, в отличии от погруженного в хаос, но весьма понятного бара Паука, это место беспардонно спокойно, а от того — слишком необычно. Маркиз создал свой собственный мирок, идущий наперекор всем законам Нави. — Позволишь? — спрашивает Антон, протягивая руку Арсению. Конечно, тот и без его помощи с лёгкостью бы выпорхнул из дилижанса. Тем более, кому, как не графью в прошлой жизни такое подходит больше всего? Однако, хочется иногда разыгрывать красивые сцены из сказок. Тем более, когда вы вдвоём посреди сада, а вашим транспортом был дилижанс из давно ушедшего века. Жаль только, чёрная огромная куртка и толстовка под ней никак не сочетаются ни со здешней атмосферой, ни с арсеньевским пальто. Разве что со скрываемыми им узкими джинсами, вполне способными прикинуться своеобразными брюками из девятнадцатого века, когда мужским парадным костюмам были не чужды обтягивающие, точно вторая кожа, лосины. На ещё едва блестящих от намазанной несколько часов назад бесцветной гигиенической помадой губах появляется лёгкая улыбка с ноткой ехидства. В голове Арса сейчас наверняка проскакивают схожие мысли о сказках со всеми присущими им принцами, принцессами драконами и злыми колдуньями, которым всегда не терпится нарушить едва настигшую героев идиллию. Его ладонь куда более мягко, даже галантно и по-артистически чопорно протягивается на встречу. Попов явно вознамерился отыграть начавшуюся сценку, применяя весь свой талант. Ему не хватает всего какой-то доли секунды, чтобы дотронуться до излишне выпрямленных и напряженных пальцев Антона, как всё обрывается, едва начавшись. Тяжелая дверь дилижанса с грохотом захлопывается прямо перед носом у Шаста, а высокие деревянные колёса приходят в движение и резво уносят махину дальше по накатанной дороге, кажущейся бесконечной. Испуг и паника хлёстко бьют по ногам, заставляя те хотя бы попытаться догнать своевольную повозку, которой они оба явно зря доверились, потеряв какую-либо бдительность. Можно же было не выпендриваться, не изображать из себя сказочного принца, которым Антон никогда не был. Он не думает и даже не спешит кидаться проклятиями в след дилижансу, неумолимо становящемуся всё меньше и меньше с каждой секундой безуспешной и бессмысленной погони. Кроме того, дыхание потихоньку начинает подводить, а местный воздух — душистый, липкий, кисло-сладкий, совсем не помогает его восстановить. — Да что же это… мать тво…ю… такое…?! — хрипло произносит тот спустя пару минут, когда посреди дороги остаётся лишь он один да бесконечные изумрудные ряды деревьев по обоим сторонам от неё. Складывается впечатление, если что-то в его жизни может пойти не так, то оно обязательно пойдёт. Будь то договоры, обещания, планы и даже не слишком банальная по факту, но весьма простая в своей сути поездка в транспортном средстве. В пору рвать и метать, но… Если не можешь повлиять на ситуацию, остаётся лишь смириться с ней. Вроде так говорят? — Даже у самоходного дилижанса должен быть конечный пункт, — произносит Антон вслух всё ещё несколько хриплым голосом, сильно контрастирующим со всепоглощающей тишиной и спокойствием сада. — Не станет же он вечно катать Арса по кругу? Мысли о том, что в теории может, и даже не по кругу, а по бесконечной спирали, несколько напрягают. Вызывают неприятное волнительное жжение, расходящееся от позвоночника до самых кончиков пальцев. Избавиться от него помогает лишь одно — твёрдый и уверенный шаг, направленный в сторону от накатанной дороги. Туда, где его встречают раскидистые ветви невысоких яблонь, лишь чудом не цепляющихся за одежду и взмокшие после бега волосы. Каким именно чудом — Антон бы предпочёл узнать, как можно скорее. Уж слишком симпатична местная сказка, чтобы оказаться милой и доброй историей со счастливым концом для всех и каждого. Скорее уж чем-то на вроде всем известного «Колобка». Наивные картинки для детей скрывают за собой весьма нелицеприятную мораль. «Главное, чтобы во всём этом Арсений не оказался хлебным мякишем, которого собирается сожрать лиса», — раздумывает тот, в очередной раз обходя яблоню, благоухающую кисло-сладким ароматом, которому неоткуда взяться. Вероятно, будь сейчас период цветения, вся бурная зелень и вовсе бы исчезла, уступив место всепоглощающей белизне лепестков. В Яви сие зрелище наверняка бы собрало сотни любителей инстаграммных фото и может быть пару десятков человек, которые просто хотели бы полюбоваться захватывающим зрелищем, сравнимым с периодом ханами в Японии. Да только сам Антон предпочитает подобный изумрудный пейзаж. Окажись он в тотальной белизне яблоневых соцветий, то и вовсе бы сошел с ума. В сравнении с зияющей пустотой, выжигающей глаза своей лицемерной чистотой, он предпочтёт уже знакомую тьму, в которой можно найти путь, зная свою цель. «А вот куда я сейчас прусь… — Раздумывает Шастун, ступая вперёд пускай и не спеша, но всё так же твёрдо, не оборачиваясь и не думая сворачивать с намеченного в голове пунктиром направления вперёд. — Я, конечно, должен буду найти Арса, без этого никуда. Однако… мы оба пришли за Маркизом.» Путь и цель неразрывно связаны. Порой криво, косо, излишне запутанно, но одно существует ради другого, сколько ни говори об их значимости по отдельности. Трава не шуршит под ногами, даже на считаные секунды проминаясь под тяжелыми подошвами. Ни единого звука не раздаётся от буйной зелени листьев. Всё вокруг замерло, точно ни живо, ни мертво. Только Антон идёт вперёд. Он точно жив, точно не желает стоять на месте. У него есть цель, ради которой они с Арсом прибыли в логово аристократа. А это значит — какой бы глубокой ни была эта нора, он найдёт путь. Или даже сам путь соизволит явиться перед тем, кто издревле прокладывал его сквозь миры для слепцов, ушлых и чуждых. В отличии от героев, ему для того не нужно ни у кого одалживать клубка ниток. Егерь собственной персоной окажется определённо получше создаваемого им артефакта. Деревья перед ним чудесным образом не расступаются и не исчезают. Они продолжают перегораживать путь, вынуждают обходить их кривенькие узловатые стволы. Не дают видеть дальше нескольких шагов до тех самых пор, пока основанная лишь на наитии и предчувствии теория не перерастает в истину. Удивляющую, но не приносящую облегчения. Появление в ставшем уже привычным пейзаже заставляет сердце забиться где-то в желудке. Яблони никуда не делись. Их здесь всё такое же сводящее с ума бесконечное множество. Только среди них, на открывшейся после очередного узловатого ствола поляне, появилось высокое, раскидистое дерево. Именно оно в первую очередь бросается в глаза, ведь ни на одной из длинных мощных ветвей нет ни листочка. Оно выглядит мёртвым. Даже вида не разобрать. Толстый, покрытый трухлявой корой ствол напоминает о дубе, однако на деле, стоящий перед Антоном исполин может оказаться чем угодно. Дендрологом он никогда не был, а при виде сей мрачной картины и вовсе предпочёл бы обойти поляну стороной. Если только не пара жирных «НО», вынуждающих врасти обоими ногами в траву. К счастью, лишь фигурально. Потому как после детального изучения дерева, глаза тут же прикипают к белоснежной фигуре, стоящей прямо под его кроной. — Прошу прощения, что не встретил прямо у парадного входа, но и ты меня пойми, Антон — приглашение было рассчитано только на тебя. Пускай между ними значительное расстояние, Шастун прекрасно слышит голос мужчины — приятный, чистый, лёгкий баритон с которым точно можно было бы стать недурственным радиоведущим. Тот весь одет в белое, буквально с головы до пят: начиная с широкополой шляпы и костюма, заканчивая теряющимися в зелёной траве ботинками и белоснежными перчатками, второй кожей покрывающими пальцы. Даже сияющие в улыбке зубы кажутся ослепительными, точно бы незнакомец вставил себе виниры и стремится продемонстрировать свою дорогую обновку всему миру. На самом же деле, в Яблоневом саду нет больше никого, если не считать укатившегося в запертом дилижансе Арсения. Только Антон и незнакомец, о котором ему уже определённо довелось наслышаться. Ведь среди всех немногочисленных обитателей сада человеческий облик должен быть лишь у одного. У его владельца. У Маркиза. — А я думал, мы идём как за одного, — пытается не показывать своего волнения Шастун, маскируя возникшую зажатость якобы беззаботным пожатием плеч. — Ни в коем случае, — излишне серьёзно отвечает мужчина, ни то правда не заметив шуточного тона Антона, ни то просто делая вид. — Я весьма уважаю суверенитет фамильяров. Многих обстоятельства заставляют сепарироваться от ведунов, так что считать тебя и твоего спутника за одного гостя я никак не могу. Спокойная и уверенная манера речи собеседника заставляет чувствовать себя не в своей тарелке. Хотелось бы для начала познакомиться с этим самым Маркизом, прежде чем тот сам узнал бы имя Шастуна. Вполне вероятно, подобное поведение свойственно всем аристократам, ставящим себя гораздо выше остальных обитателей Нави. Всё же, находящиеся в руках сила, власть, да и в конце концов, авторитет, в значительной степени раздувают самомнение. Пускай даже Маркиз и даёт волю сияющей улыбке, та явно рождена не из светлых, точно его одежды, чувств. Антон более чем уверен в этом. Пускай и безосновательно. — И куда тогда экипаж отвёз моего фамильяра? — Хочешь знать всё и сразу? — чуть приподнимается уголок губ Маркиза, хотя в голосе совсем не слышно усмешки. — Прелестно. Однако, для начала позволь хотя бы пригласить за стол. Долгожданному гостю негоже стоять на ногах во время беседы, — пускай произнесённое слабо похоже на заботу о благополучии антоновых ног, тот едва ли обращает внимание на слабый укор в свою сторону. Стоит мужчине сделать всего полшага в сторону, как из-за его спины показывается стул и уголок стола, укрытого белоснежной кружевной скатертью. Стоит же пройти чутка вперёд, следуя за хозяином Яблоневого сада, как на идеально ровной, без единого залома ткани оказывается выставлен целый ряд угощений. Разноцветные варенья в прозрачных баночках, мягкое сливочное масло, нарезанный хлеб, выглядящий гораздо аппетитнее любого покупного батона или даже багета из пекарни, нечто, что можно охарактеризовать, как скрученную в рулетки пастилу и нарезанный кусками домашний мармелад, а в центре — круглый, никем ещё не тронутый яблочный пирог, от которого разве что пар не идёт. Антон может поклясться — все яства появились не раньше приглашения к столу. И, пускай все они больше напоминают собой плоды летнего дачного урожая, простота только красит. Все выглядят точно бы сошедшими с самых ярких и аппетитных из возможных натюрмортов. Только свежих фруктов не хватает. Невольно засмотревшись на еду, Шастун вздрагивает от неожиданности, когда прямо у него под носом Маркиз отодвигает один из двух имеющихся стульев, явно приглашая наконец присесть. И, пускай на том оказывается весьма мягкая для пятой точки обивка, по-настоящему расслабиться в сложившейся ситуации просто-напросто невозможно. Факторов предостаточно: пропавший в саду Арс; мрачное древо, распростёршее над ними свои голые ветви; странная в своей удовлетворённости улыбка усевшегося в двух метрах напротив Маркиза; возложенная на Антона миссия… И тут, глядя на дряхлый, трухлявый ствол, Антон понимает, что попал. Нет, не в ловушку того, кого когда-то называли Вячеславом, а в ловушку собственных неправильных решений. Таких, к примеру, как всё же повестись на просьбу Арсения отдать их орудие устранения Маркиза. — Такой красивый зелёный сад, а тут нате — сухое дерево. Не лучше ли было бы его срубить и посадить новое? — в итоге спрашивает Шастун, стараясь хоть как-то обосновать своё излишнее внимание в сторону волнующего его объекта. «Как там сказала Канцлер? «Ты сразу поймёшь, какое дерево тебе нужно, как только его увидишь»? Молодец, Антон, браво! Увидеть-то ты увидел, а дальше что?» «Надеяться, что Арсений появится вовремя,» — единственный ответ, на который способно его подсознание в сложившейся ситуации. — «А он появится, можно не сомневаться». — Не всё то мертво, что выглядит таковым. При должном уходе даже это дерево сможет распуститься и зацвести. Хотя, оно безусловно требует большего, — любовно осматривает ветви мужчина, прежде чем вновь перевести взгляд своих серо-голубых глаз обратно на Шаста. – Угощайся. Я помню, когда-то подобное было тебе по нраву. Смысл услышанного доходит не сразу. Сперва хочется как-нибудь вежливо отказать от предложения вкусить что-либо из находящегося на столе. Всё же, в голове предупреждающе всплывают всевозможные поверья об опасности употребления пищи из миров фей, мёртвых, являющихся по сути обыкновенной Навью. Да, Антон и так её часть, но Яблоневый сад больше походит на личный мир Маркиза, подчиняющийся слегка иным, не до конца известным правилам. Последняя же часть обрабатывается в голове особенно долго. Просто потому что не желает стыковаться с текущей действительностью. Причина не только в весьма равнодушном отношении Антона к хлебу с маслом и вареньем, а уж тем более — бутербродному мармеладу и пастиле, но и в том, кто произнёс фразу. Маркиз — с которым Шастун встречается впервые. По крайней мере, это первая их встреча в двадцать первом столетии, на которое пришлась очередная жизнь Антона Шастуна. Ведуна, у которого нет воспоминаний о долгих веках прошлого, в которых ему приходилось рождаться и умирать. — Вы меня знаете, — приходит к вполне логичному выводу Антон, откидываясь на неудобную резную спинку стула. На мгновение яркая улыбка Маркиза, сверкающая и сияющая, замирает, становится подобной солнечным лучам на фотографиях — неестественной, фальшивой. Секунду спустя этот эффект исчезает, его сменяет нечто новое. Искренность, от которой становится не по себе. Вячеславу Чепурченко, тому, кто когда-то не без помощи Канцлера стал аристократом, определённо приносит удовольствие всё происходящее. В отличие от Шаста, нервно сжимающего руки в кулаки под столом. Паук явно утаила несколько немаловажных деталей, о которых хотелось бы знать заранее. — Знаю? О, Антон, — имя из его уст звучит в точности как пахнет Яблоневый Сад — кисло-сладко, душно, так, что хочется передёрнуться, — в кругах нашего… калибра, осведомленность — признак хорошего тона. И долга. Особенно, когда речь о столь значительной фигуре, как Егерь, ответственный за столь обширные… владения, — Маркиз взмахивает своей одетой в перчатку рукой, так, словно Антон причастен к этому месту, и оно не является личной вотчиной аристократа, в которой Шасту дан минимум свободы действий. — Твой фамильяр, кстати, — очаровательное создание. Такая преданность. Буквально тень. Посмотри на себя Антон со стороны в этот момент, то увидел бы, как на челюсти заходятся желваки. Во всём виноват тон сказанного. Насмешка, нисхождение. И это всё к Арсению, которого тот отослал хрен пойми куда на том проклятом дилижансе. — Приятно, наконец, пообщаться без этой… тени. С глазу на глаз. Как подобает аристократу и стражу его земель, — он наклоняется чуть вперед, интимно, как будто делится секретом. — Это формальности, понимаешь? Знакомство, обсуждение границ, взаимных обязательств… Веками заведенный порядок. Игнорировать его — верх невоспитанности. Я ведь слышал, как нелегко тебе пришлось после… ухода твоей предшественницы. Анна оставила после себя немалое наследие. И пустоту. Особенно для того, кто так молод в своем нынешнем воплощении, — взгляд внезапно становится «сочувствующим», но отталкивающим. Антон не понимает, что именно с Маркизом не так. Вроде бы его даже нельзя назвать слащавым или же каким-то излишне глянцевым. Только вот нутро буквально орёт и трезвонит по всем извилинам мозга, что здесь что-то очень сильно не так. Особенно неспокойно от маячащего на периферии зрения трухлявого дерева. — Формальности… — голос Антона плоский, точно разделочная доска, но желваки на челюсти выдают ярость. — Обязательства… Канцлер считает твои владения проблемными. Требующими решения. Рад, что формат тебе по душе. Без… теней. Антон не мастер игры слов. Предпочёл бы ей партию в покер. Однако не он сейчас задаёт правила, так что единственное, что остаётся — пытаться подстроиться и понять, чего именно от него добиваются. Потому он и решил выдать причастность Канцлера. Всё равно шанс того, что Маркиз в курсе их встречи довольно велик. Мало ли какая белка могла пробегать по улицам и скакать меж ветвей вязов неподалёку от Бусинки незамеченной. Из лёгких Маркиза слышится легкий вздох, будто укор нерадивому ученику. Тот берет серебряный нож, небрежно вертит его над идеальным пирогом. Лезвие ловит отблеск невидимого солнца — холодный, как внезапно сузившиеся зрачки мужчины. — Канцлер… всегда отличалась излишней… активностью, — голос теряет липкую сладость, становится гладким и опасным, подобным первому обманчивому льду на озере. — Мои владения, милый Антон, оплачены сполна. Болью. Отчаянием, — он отводит взгляд, будто разглядывая узоры на пустой чашке. Тон — нарочито грустный, но в нем змеится стальная нить. — Ты же знаешь о мальчике? Болезненном. Обреченном. Которому Явь отказала в праве на будущее. Вопросительная пауза, требующая не ответа, а внимания. Взгляд возвращается обратно на Антона. Быть его объектом внимания не особо приятно, ведь в нём немой укор, тут же прикрытый флером благородного страдания. Пальцы в перчатке сжимают рукоять ножа так, что костяшки белеют. — Навь… стала пристанищем. Но чтобы укорениться здесь, нужна Жертва. Великая, — подбородок мужчины чуть кивает вглубь сада. От этого жеста не по себе. Тут же вспоминается умчавшийся с Арсением внутри экипаж. — Не по воле моего сердца, поверь. Отчаяние… ломает барьеры. Заставляет искать опору в… немыслимом. Ты ведь понимаешь отчаяние, Антон? Когда теряешь то, что дороже жизни? Когда цепляешься за последнюю соломинку? — бархатный голос пропитан ядом, Антон не сомневается, не нужно быть егерем, чтобы его почувствовать. Холодная волна накатывает снизу живота. Больной мальчик. Жертва. Отчаяние. История, знакомая по обрывкам от Канцлер. Но подана так… будто он, Антон, виноват в этом отчаянии. Манипуляция, явная. Глаза Маркиза — пара медвежьих капканов, прикрытых лишь нарочитой вежливостью. Снаружи — лишь легкая тень в уголках губ. — Твоя история… печальна. Но она — далёкое прошлое. Сейчас ты — Аристократ. Владелец… — взгляд скользит по бесконечным зелёным садам и останавливается на сухом древе, столь сильно выбивающемся из пейзажа — ...всего этого. Я — егерь, пришедший обговорить с тобой, что можно и нельзя, и где проходят эти границы. Честно сказать, меня устраивает то, что мы не лезем в дела друг друга, можем сохранить и дальше такой порядок, какой уже есть. Так что формальности соблюдены. Что дальше? — руки непроизвольно тянутся друг к другу, чтобы начать крутить кольца на пальцах, но Антон вовремя останавливается. Нельзя выдавать своих нервов. Потому на полпути друг к другу ладони отправляются к карманам. Там всё, как и всегда. Немного мелочи, сигареты, зажигалка. Улыбка Маркиза становится жестче, теряя последние остатки тепла. Самодовольный блеск в глазах гаснет, сменяясь ледяным раздражением. Он не ожидал такой стойкости, такой отрешенности. — Что дальше? — Повторяет, растягивая слова, точно оторванную со ствола яблони смолу. — Дальше — будущее, Антон. Наше будущее. На этих землях, — разводит руками в мнимом жесте открытости. Белые перчатки выглядят уж больно театрально. — Я жажду… взаимопонимания. Во избежание трений. Мои методы… — взгляд его прилипает к сухому древу. На миг в глазах мелькает нечто неожиданное, Антон не может ручаться, но эмоция походила на… Ностальгию? Или же бессилие? Рассмотреть толком не удаётся, она тут же исчезает, — …могут смутить неофита. Но они эффективны. Маркиз берет нож и плавным движением отрезает идеальный кусок от идеального пирога. Подносит его к Антону на кончике лезвия. Яблочная начинка алеет, как свежая рана. — Я уверен, ты умён. Чувствуешь баланс. Цену… спокойствию. Особенно сейчас, когда у тебя есть… что терять, — Его взгляд становится пронзительным, хищным. — Этот разговор… пролог к нашему… сотрудничеству. А сотрудничество начинается с доверия, — он настаивающе подвигает тарелку с отрезанным куском пирога, вареньями и пастилой прямо к Антону. Запах становится удушающе сладким. — Отведай. Дай мне знак доверия. Милости просим. Запах ударяет в ноздри — не просто яблоки. Тяжелый, густой, как сироп от кашля, с подложкой чего-то… землистого. Гниющего. Антон смотрит на пирог. На безупречную глазурь. На яркие ягоды в варенье. «Пахнет… смертью», — вдруг осознаёт Антон. Этот запах… сладковатый аромат разложения. Но не того приятного, встречающегося в Нави повсеместно. Это разложение несёт с собой не меланхолию и покой, а страх, панику, хаос. Вещи, которые отравляют собой Навь. — Не бойся, милый, — слово звучит как плевок. — Это не яд. Это… будущее, — он встает, плавно обходя стол. Его тень падает на Антона, холодная и тяжелая. Маркиз останавливается слишком близко, от чего его присутствие ощутимо физически. Запах от него теперь — смесь дорогих духов, яблочной гнили и чего-то старого, затхлого, как в склепе. — Семена нового начала. Пророщенные в лучшем соку этого места. На самой плодородной почве, — он наклоняется, его шепот обжигает ухо Антона, как ледяное дыхание. — Съешь. И стань… цельным. Как должно было случиться тогда. Мы воссоединимся. Я возьму то, что должен был получить — твою душу и плоть! А это… — он указывает на пирог, варенье — …лишь проводник. Транспорт для семян преображения, — его рука в перчатке вдруг резко хватает Антона за запястье над столом. Хватка — стальные тиски. Холод проникает сквозь ткань куртки. — Добровольно… или твоя тень навсегда останется удобрением для моих яблонь. А тебя… я вырву. Ты здесь. У самой основы, — его безумный взгляд скользит к Сухому Древу, и в нем — смесь ненависти и вожделения. — Где моя сила спотыкается о твой гнилой остов! Но для этого… сила не нужна. Только твое согласие… или твоя агония. Выбирай. Тишина в Яблоневом саду становится абсолютной. Даже иллюзия ветра в листве замирает, будто прислушиваясь. Липкий, сладковато-гнилостный запах от стола обволакивает Антона, смешиваясь с ледяным дыханием Маркиза у самого уха. Стальные пальцы в перчатке впиваются в запястье, обещая синяк даже сквозь толстый слой куртки. Холод от прикосновения проникает глубже ткани, до кости. Антон не дергается. Не пытается вырваться. Его зрачки сужаются до точек, впиваясь не в торжествующее лицо Маркиза, а в то самое Сухое Древо позади него. Странное, чужеродное якорище в этом море зелени. Ключ? Ловушка? Он не знает. Но оно единственное реальное в этом искаженном мире. В голове проносится: «Арс. Где ты?» Паника, холодный ужас, накатывающий волной из-под живота, не вырывается наружу. Вместо нее поднимается что-то другое. Ледяная, кристальная ясность егеря на краю пропасти в чужой Нави. Ясность человека, у которого пытаются отнять самое дорогое. Он медленно, с усилием, словно преодолевая невидимое сопротивление, поворачивает голову. Взгляд его зеленых глаз встречается с серо-голубыми — безумными, голодными, полными ненависти и вожделения. — Доверие? — голос Антона звучит тихо, хрипло, но не дрожит. Он не отводит взгляда. — Ты говоришь о доверии… после того, как запер моего фамильяра? После того, как поставил ультиматум? — каждое слово бьет по театральной маске Маркиза. Тот моргает, в глазах мелькает что-то дикое — боль или ярость. — Ты не понимаешь необходимости! — шипение Маркиза похоже на свист ветра в сухих ветвях. Хватка на запястье Антона усиливается до боли. — Этот сад… он — я! Он мое спасение, моя крепость! А ты… ты пришел сюда от той паучихи! — Маркиз трясет рукой Антона лихорадочно, растеряв вычурное благородство. — Твой ворон… он уже здесь. Где-то в глубинах. Мой сад чувствует чужака. Он голоден. Каждое дерево здесь — это душа, полная отчаяния и гнева. Они разорвут его. Медленно. Превратят в сучок на яблоне, вечно плачущий смолой… если ты не дашь мне то, что должен! Арс… корни… боль… Картина врывается в сознание Антона с такой силой, что он стискивает зубы. Не от физической боли, а от ужаса за Арсения. Маркиз улавливает эту микро-слабость. Торжество вспыхивает в его глазах. — Да, Антон, — он наклоняется еще ближе, шепот — ледяное лезвие по коже. — Твой фамильяр борется прямо сейчас. Но он один. А мой сад… он жив. И он на моей стороне. Съешь. Или я позволю им вплести его корни в корни моей матери. Он будет вечно чувствовать ее боль, ее безумие, ее ненависть… к тебе. Антон закрывает глаза. Глубокий вдох. В ноздри бьет все та же сладкая вонь гниения. Он слышит гулкий стук собственного сердца в висках. И сквозь него — голос инстинкта. Или лучше сказать, отзвук прошлого. Дерево. Коснись дерева. Узнай. Он открывает глаза. Взгляд его пустой, направленный сквозь Маркиза, на Сухое Древо. Пустой и… решительный. Это спокойствие останавливает Маркиза на миг. — Ты говоришь о долгах, Вячеслав? — Антон произносит тихо, почти задумчиво. Его голос теряет хрипоту, становится ровным, холодным. — О том, что я что-то должен. Он медленно, с преувеличенным усилием, словно каждое движение дается ценой невероятных усилий, поднимает свободную руку. Не к пирогу. Не к варенью. Он протягивает ее мимо стола, мимо Маркиза — к шершавой, трухлявой коре Сухого Древа. — Может, ты прав. Может, пора узнать… какой долг связывает нас. Его пальцы касаются древесины. Удар. Не физический. Внутренний. Как удар тока, пронзающий руку, вгрызающийся в мозг. Антон вздрагивает всем телом, едва не падая. Мир гаснет. Стол, Маркиз, сад — все растворяется в черноте. А та, в свою очередь, превращается в цветные видения, далёкие, точно воспоминания из глубокого детства. Но на самом деле им гораздо больше лет. Гораздо больше одной человеческой жизни.

***

Он не Антон Шастун. Он — мальчик, но тоже Антон… Фамилия… Она явно была тогда другой, но она и не важна. Зато он чувствует, что ему лет четырнадцать. Тело легкое, но странно чуждое. На нем — старомодный костюм, помятый после долгой дороги в карете. Вокруг — роскошь усадебной гостиной: позолота, тяжелый бархат, портреты суровых мужчин в мундирах. Запах воска, пыли и… болезни. Тонкий, едкий, как уксус, запах, пропитавший всё вокруг, даже людей. Перед ним — другой мальчик. Бледный. Хрупкий, как фарфоровая кукла. Глаза — знакомые, серо-голубые, но без безумного блеска Маркиза, лишь с глубокой усталостью и тенью страха в глубине. Слава. Внук Великого Князя. Тот, кому повезло всё ещё оставаться живым. «Ты приехал!» — голос Славы слаб, но искренне радостен. — «Скучно здесь одному. Все боятся… заразиться.» Он кашляет, прикрывая рот платком. На белой ткани — алая роза. Дни сливаются в череду прогулок по усыпанным гравием дорожкам парка, красивого, зелёного, с фонтанами, беседками и парочкой привезённых издалека павлинов, гордо расправляющих свои хвосты. Их двое детей, но рядом со Славой постоянно вьются няньки, врачи, священники и, конечно же, его мать Мари, понимающая исключительно французский. Паша считает забавным то, как она кричит на крепостных, а те ни слова не понимают. Тихие беседы в полутемной комнате Славы, где окна всегда прикрыты, ощущаются каждый раз маленьким приключением. Слава говорит о книгах, о звездах, о море, которого никогда не видел. Говорит шепотом, словно боится разбудить боль. Его мать, с лицом, изборожденным тревогой, наблюдает за ними сквозь щель дверного проёма с тенью странной надежды во взгляде. И ворон. Всегда рядом. Черный, зоркий Арсений. Он сидит на спинке кресла Антона-мальчика, каркает тихо в ответ на слова Славы, клюет крошки с подноса. Слава побаивается его, но и заворожен. «Он как тень твоя, Антон,» — говорит он однажды. — «Всегда с тобой. Мне бы такую…» А потом — шепоты. Слава, лихорадочно возбужденный, тащит Антона в цветущий зимний сад. «Мама нашла ее! Настоящую Ведьму! Она сказала… сказала, что я могу жить! Но не здесь! Там! В Нави! Ты же можешь перейти Калинов мост? Ты же егерь?! Ведьма так сказала. Помоги мне, Антон! Отведи меня туда! Только ты можешь!» — в его глазах — не детский восторг, а отчаянная, животная жажда жизни. Антон-мальчик смотрит в эти горящие лихорадкой глаза. Он знает правила. Паша вбивал их: «Не переводи слепцов без крайней нужды. Навь для них — смерть или безумие.» Но Слава… он не просто слепец. Он друг. Он умирает. Жалость и юношеская бравада смешиваются в нем. «Я… я попробую,» — слышит он свой голос. — «Но вместе с Арсением. И ненадолго. Чтобы ты увидел.» Слава сияет: «Да! Да! Конечно! Твой ворон… он такой умный.» …Темнота подвала. Сырость, пахнущая плесенью и землей. Холодный камень под спиной Антона. Он очнулся здесь. Голова гудит, во рту — привкус чего-то сладкого, одурманивающего. Предательство. Он доверился. Привел Славу в Навь, показал краешек ее тайн — мрачные тени, шепот ветра в нездешних ветвях. И… Слава ударил его сзади чем-то тяжелым, когда он отвернулся, чтобы позвать Арсения, почуявшего неладное. Над ним — Слава. Но это не хрупкий друг. Это искаженное гримасой лихорадочной решимости лицо хищника. В руке — нож. Охотничий, с тяжелой рукоятью. Лезвие тускло блестит в свете коптящей свечи. Арсений бьется в углу подвала, попав в какую-то невидимую сеть из теней, его карканье глухо и бессильно. «Прости, Антон,» — шепчет Слава, и в этом шепоте — только безумная надежда, ни капли сожаления. — «Ты должен был стать моим. Моей основой. Ведьма сказала… душа чуждого, вплетенная в Навь даст новые корни. Но твой ворон… он все почуял! Испортил момент! Теперь… теперь придется иначе. Твоя плоть станет моим всем. Твоя кровь… оросит почву. Ты же понимаешь? Ты обещал помочь. Я должен жить!» Антон пытается крикнуть, вскочить. Тело — свинцовое. Он видит отчаяние в птичьих глазах Арсения. «Паша… он убьет меня за такую глупость…». — мелькает иронично насмешливая над самим собой мысль. Нож поднимается. Глаза Славы горят нечеловеческим светом. Он бормочет слова заклинания, услышанные от Канцлер. Удар. Острая, жгучая, невыносимая боль ниже ключицы. Собственный крик кажется далёким. Но он же рвёт горло. Боль глубоко внутри тела, но разъедает заодно и сознание. Хлюпающий звук. Тепло растекающееся по груди. Липкое. От него страшно и тошнит. Антон задыхается. Мир звенит, темнеет по уголкам зрения. Он видит очень размыто, сквозь туман и звёзды, как Слава вырывает нож. Видит, как Арсений, с диким воплем сорвавшись с места, бросается на лицо мальчику-убийце, клюет, рвет когтями. Слава вскрикивает, отмахивается. Перья летят. Крики птицы и человека… А потом шлепок о землю. Последний звук, что это тело услышало живым. …Комната Славы. Он сам — призрачно бледный, в окровавленной рубашке, но живой. Рядом — его мать, лицо — маска ужаса и отчаяния. На полу — мертвый ворон, крылья сломаны, шея под неестественным углом, а спустя пару мгновений то испаряется, не оставляя ни пёрышка, ни пылинки. Только тело. Человеческое тело лежит на столе. Умершее раньше времени. Душа ушла вместе со спасительно для обоих смертью фамильяра. «Non non non! Achève l’incantation, dépêche-toi! Nous devons faire vite avant sa mort! Tu ne l’as pas frappé directement dans le cœur, n’est-ce pas?! Il n’est pas encore mort, tout de même?!!» — рыдает мать. — « Il n’est pas encore mort, tout de même?!» Слава смотрит на труп остекленевшими глазами. Глазами человека, желающего верить в то, что это его только что предали, а не он сам взял на себя этот грех. Все скрываются, хлопая дверью подвала, оставляя труп в одиночестве, даже не прикрыв тому глаза. …Канцлер в углу. Тени скрывают её лицо, но взгляд оценивающий, а ещё спустя несколько секунд на её алых губах появляется смешок. Маленький егерь оказался слишком наивен и попался в столь глупую ловушку отчаянных слепцов. И всё это пока его помнящий дядюшка оставил усыновлённого племянника в гостях на несколько недель. До смешного глупо. Её опиумная трубка течёт белым клубком змей по комнате. Голос спокойный, но те, кто её знают, точно бы поостереглись бы: «Душа егеря ушла. Смерть фамильяра означает и смерть ведуна. Однако плоть — это якорь. Нивелировать отсутствие души можно большой жертвой. Двумя душами. Родными. Добровольно… или нет. И подпиткой. Множеством мелких жертв.» Слава слушает внимательно и переводит всё матери, дословно, ничего не упуская. Та замирает, потом кивает. В её глазах решимость, которой не следует существовать ни в одном из миров. Решимость человека, готового отдать свою жизнь и принудительно отобрать её у мужа. …Кошмарная ночь в усадьбе. Крики. Мольбы. Зловещие свечи в бальном зале, в который перетащили тело. Мать в белом, держащая мечущегося мужа. Канцлер, движущаяся как паук, чертящая знаки кровью слуг. Слава дрожит у тела Антона. Корни-змеи из темноты. Хруст костей. Треск лопающейся кожи. Прорастающие побеги, листья. Превращение. Рождение Сада из кошмара. Тело Антона, прорастающее в Сухое Древо. Слава, чьё тело проваливается вместе с телом Антона в Навь. Там ему суждено стать душой-тюремщиком и заключённым Сада. Последнее, что видит Сухое Древо перед бесконечными зелёными рощами архей, это Канцлер, улыбающаяся своему будущему племяннику напоследок.

***

Антон отдергивает руку, точно обжегся, но не телом, а всеми внутренностями разом, а заодно ещё и душой в придачу. Он отшатывается, спина больно ударяется о резную спинку стула, заставляя тот опрокинуться. Воздух с хрипом врывается в легкие, но он слабо помогает прийти в себя. Глаза широко открыты, но они всё ещё видят сотни других картинок прошлого, все четырнадцать лет того тела, из которых последние минуты потрясли больше всего. Шок и стыд за прошлую доверчивость смешиваются с гневом и новыми знаниями. Он видел всё в деталях. Честно сказать, предпочёл бы их забыть. Но самое главное, Антон видел корень этого кошмара. Прошел сквозь свою смерть и то, что случилось с его телом после. Видел рождение Сада из крови и отчаяния. И видит сейчас перед собой не аристократа, а того самого мальчика с ножом, чье отчаяние обернулось вечной пыткой для сотен душ. — Ты… — вырывается хриплый шепот, переходящий в сдавленный кашель. — Ты… убил меня. Использовал… а они… — он не может произнести это вслух. Голос срывается. Потому как он сейчас стоит в саду из архей. В саду, в котором каждое дерево однажды было человеком, а теперь с него снимают урожаи, чтобы приготовить сидр и пироги. Это сад живых мертвецов, не знающих покоя. И всё ради поддержания одного единственного человека, которого просто так не приняла бы Навь, потому как болезнь делала его слишком слабым. Маркиз застыл. Его театральная маска сползла, обнажив ярость и смущение от этого узнавания его самого жалкого начала. — ЗАМОЛЧИ! — его голос — нечеловеческий визг, от которого дрогнули идеальные яблони вокруг поляны. Он рвет Антона за руку, отшвыривая его от Сухого Древа — трупа Антона, от его немого свидетеля его позора, поделившегося с самим собой его историей. — Не смей трогать воспоминания! Не смей вновь отворачиваться от судьбы! Это МОЕ! Царство, оплаченное кровью! И твоё в том числе! Ты обещал мне помочь, ты должен остаться здесь, завершить… Внезапно, где-то в глубине бесконечного сада, раздается оглушительный, нечеловеческий крик. Не боли, а чистой, первобытной ярости. Крик, который Антон узнал бы из тысячи жизней. Арсений. И этот крик — не слабости. Это боевой клич, пронизывающий до костей, ведь его издаёт явно не помещающийся в объятиях рук ворон. Маркиз резко обрывается, его голова поворачивается в сторону крика. На его лице — сначала недоумение, затем — чистейший ужас. Он больше не смотрит на Антона, его устремлён мимо. Куда-то в сады, откуда доносится эхом звук борьбы. — Нет… Невозможно… Он не мог… до него добраться! — произносит тот перед тем, как закричать, хватаясь за свою голову. Антон на несколько секунд замирает, наблюдая за тем, как черты Славы начинают меняться. Они расплываются, подобно намокшей необожжённой глине. Его белый костюм начинает облетать, подобно лепесткам яблони. То, что оказывается под ним мало чем походит на кожу. То земля и корни деревьев, трепещущие, рассыпающиеся. — Арс, так ты нашел могилу Маркиза. Нашел дерево, под которым нужно было высадить семена кунжута… От этого осознания Антон отмирает. Его свободная рука дергается вниз. Глубоко в карман толстовки. Движение — молниеносное, отточенное. Щелк. Яростное пламя бензиновой зажигалки вспыхивает ярким оранжево-желтым язычком. Антон, рванувшись вперед вопреки воплям Маркиза и его попыткам перехватить Шаста, подносит пылающий огнь прямо в шершавую, сухую, мертвую кору Сухого Древа — в свое собственное древнее тело. Пламя лижет древесину, пропитанную его кровью, болью и проклятием усадьбы. Оно лишь касается шершавой коры Сухого Древа — и вздрагивает весь Сад. Не взрывом, а глубокой, животной судорогой, сотрясающей корни до последнего отростка. Мертвый ствол стонет немой вибрацией, черные трещины расползаются по нему, как паутина смерти, изливая густой, маслянистый дым, пахнущий горелым прахом и вечным тлением. Древо содрогается, его ветви скрипят и рушатся, калеча идеальный ковер травы, рассыпаясь в черную, зловонную пыль. Боль впрыскивается в корни Яблоневого мира. Деревья корчатся, их зелень буреет и осыпается пеплом, белые стволы покрываются язвами черной гнили. Трава вянет. Воздух разрывает многоголосый скрежет и вой — агония, ярость, ужас сотен душ. Земля ходит ходуном. Маркиз вскрикивает — хриплый стон собственной муки. Его костюм сминается, форма мерцает, сквозь кожу проступают темные корни. — Что… что ты н-а-д-е-л-а-л?! — скрипит его голос, теряя силу. Он чувствует, как рвутся нити, связывающие его с Садом — его крепостью, его телом. Он умирает с ним, агония зияет раной для истинного убийцы. Труха струится сквозь пальцы его рассыпающихся рук. Но его глаза, последние островки чего-то живого, цепляются за Антона. Не с ненавистью теперь. С чем-то бесконечно более сложным и горьким. С фиксацией десятилетий ожидания, смешанной с обидой и… странной, искаженной тоской, горьким эхом той юношеской привязанности, что когда-то сделала Антона избранной жертвой, а не просто чуждым. — Ты… думаешь… победил? — его голос шелестит, как сухие листья под ногами, тихий, но режущий сквозь грохот апокалипсиса. Он поднимает руку — уже полупрозрачную, рассыпающуюся, и указывает едва различимым пальцем-веточкой прямо на Антона. Кашель сотрясает его, из распадающегося рта вылетают не слюна, а мелкие, черные лепестки, похожие на обугленные цветы яблони. — Посмотри… на себя и своего ворона. На своего… святого дядю… Павла… — каждое слово выдавливается, выплевывается с лепестками. В его взгляде — не злоба, а почти жалостливое презрение, смешанное с горьким узнаванием. — Любовь… слепит… Гораздо… хуже ненависти… А он… клялся… вековыми клятвами… что любовь… худшее проклятие… для помнящего… — маркиз закашливается снова, его плечи дергаются. Черные лепестки усеивают гниющий воротник. — Но глянь… на вас сейчас… Ради своей… бабы… Ищет способ… вырвать ее… из череды Слепцов… А ты не сдержал… не сдержал своего обещания помочь, а я ведь ждал… Всегда ждал только тебя… — голос ослабевает до шепота, но от этого становится только страшнее, интимнее, будто он делится последней, самой горькой тайной, и его последние слова рассыпаются вместе с его телом. Остаются только пыль и перегной. Антон стоит, но под ногами уже нет тверди — только густая, пульсирующая жижа, поднимающаяся по щиколотки. Она пахнет гнилыми яблоками, болотной тиной и медью — запах разлагающегося Сада. Земля превращается в черный кисель, стремящийся утянуть его глубже, в себя, но не в Навь. В чудовищную выгребную яму, в которой в итоге не останется ничего, ни воспоминаний, ни ужасных созданий. Вокруг трещит и скрипит кошмарным хор: это не просто звуки разрушения, а человеческие вопли, искаженные агонией деревьев. Они выходят из трескающихся стволов, из падающих ветвей, сливаясь в один протяжный стон замурованных душ, которым наконец дали возможность исчезнуть. Перед ним, словно проклятый маяк, продолжает гореть Сухое Древо. Черные трещины пожирают его кору, из них сочится густой, маслянистый дым, пахнущий его собственной древней кровью и тлением. Антон отворачивается, чувствуя приступ тошноты. Дезориентация бьет волной. «Это было мое тело. Моя могила,» — мысль кажется чужой, невозможной, но корчи дерева напоминают конвульсии умирающего плотью. Однако сейчас не до философии. Страх за Арсения затмевает всё. Сквозь грохот и вой прорывается его крик: — Арс! — голос хрипит от невыносимой горечи воздуха, но звучит яростно. Он не ищет пути назад в Явь, нет и секундной мысли о том, что возможно выплыть одному, оставив Арсения в этом аду. Он должен найти его. Сейчас. Антон прыгает с одной полурастаявшей кочки на другую. Ноги вязнут в черной жиже, вырывать их приходится с усилием. Он цепляется за стволы еще стоящих яблонь, их кора скользит под пальцами, облепленная гнилью. Каждое прикосновение бьет в мозг вспышкой чужой агонии — последние «воспоминания» жертв, стремящихся напоследок поделиться своей болью. Он стискивает зубы, продираясь сквозь ливень черных, обугленных лепестков и падающих сучьев. — АРСЕНИЙ! ОТЗОВИСЬ! — снова кричит, сплевывая грязь, что пытается проникнуть в его тело всеми возможными способами. Он должен быть где-то здесь, ведь смерть Славы — его рук дело. Но рядом ли? Ведь звук издавался откуда-то издалека. Тем более найти друг друга в творящемся хаосе должно быть сложно. Однако не для того, кто всегда находил. Небо над головой темнеет, становясь похожим на отвратительный бульон. На его фоне пламя горящего сухого древа кажется настоящим пожарищем. Ярким, оранжево-красным, устремлённым в небеса пляшущими языками и чёрной копотью. Видимым из каждого уголка бесконечного Яблоневого Сада. Ноги по колено в гнили, их приходится выдёргивать с мерзким хлюпом, чуть не срывая с себя кроссовки, когда слышится знакомое: — Антон! — хриплый низкий голос, звучащий с неба, подобно раскату грома. За ним, точно молния, появляется синее свечение десятков глаз. Издали не заметно, но сперва они все лихорадочно сканировали землю, пока один не нашел искомое. Теперь каждое окаймлённое перьями око взирает прямо на Шаста, боясь вот-вот упустить его из виду в этом хаосе. Арсений пикирует, рассекая своими крыльями дым и смог горящего дерева. Его крылья потрёпаны, перья взъерошены, как после урагана, а один из глаз подтекает, оставляя в воздухе особо яркий голубой след. Однако остальные глаза-звезды не отрываются от Антона, горят холодным, знакомым светом — маяки в этом рушащемся кошмаре. Жив. Цел. Пусть помят, изранен — но жив. Облегчение растеклось по Антону теплой волной, смешавшись с липким ужасом окружающего ада. Нет времени на раздумья. Лапы Арсения с острыми когтями мелькают в воздухе с очевидным намерением. Антон вскидывает руку навстречу — жест доверия, отточенный временем. Холодное, неумолимое сжатие вокруг запястья и предплечья. Боль — острая, знакомая, цена их связи, плата за спасение — впивается в плоть с привычной надёжностью. Хватка крепка, но и хирургически точна, ведь нужно не только вытащить из гниющих трясин, — важно не сломать. В этом сжатии — вся тревога Арсения, его спешка, его страх упустить. Рывок! Мощный взмах побитых крыльев подхватывает и вырывает из объятий вязкой, хлюпающей пасти земли. Мир вокруг плывёт. Антон висит в ледяном, пропитанном гарью ветре, удерживаемый только стальными тисками когтей и собственной хваткой за лапу Арсения. Боль пульсирует в руке, но она ничтожна перед ликованием полета и зрелищем гибели Сада с высоты. Бескрайний, некогда яблоневый Сад корчится в предсмертных судорогах. Деревья, словно исполинские свечи, оплыли черной жижей и рушатся с глухим стоном. Земля пузырится, дрожит, извергает изнутри наружу потоки грязи. В центре этого крушения — его Древо. Пламя пляшет на иссохшем тельце безумным, оранжево-багровым вакхическим танцем. Клубы черного, жирного дыма тянутся к черно-бурому небу, точно пытаясь наполнить собою всё это пространство. Чтобы здесь больше не осталось таких понятий, как «земля» и «небо». Только бесконечная грязь, которой суждено превратиться в ничто. На любование этим пейзажем они тратят от силы пару секунд перед тем, как Антон делает глубокий вдох грязного воздуха. У него есть одно желание: сбежать отсюда как можно скорее. Исполнить его можно одним единственным способом. Он пытается всплыть. Именно что пытается. Потому что впервые переход ощущается чем-то неестественным. Испытанием, которое нужно пройти. Тело выворачивает, словно кто-то невидимый ухватил за кости и тянет в разные стороны, выжимая жилы до последней капли. Сад удерживает до последнего — липкая, холодная масса словно бы вцепляется в рёбра, лёгкие, сердце. Давление в ушах глухо бьёт, в груди растёт жгучая тяжесть, как у ныряльщика, который слишком глубоко ушёл. Воздуха не хватает. Горло стянуто, в носу солёная щекотка, тело бьёт ознобом. Мир вокруг дрожит, как поверхность воды, когда снизу её толкает что-то огромное. И вдруг — рывок. Безжалостный, резкий. Он словно пробивает головой толщу льда, и в лёгкие врывается воздух Яви — холодный, влажный, с привкусом мокрого снега. Сегодня он ощущается даже приятно, освежающе. Антон падает на колени, ладони вязнут в рыхлой каше из снега и прелых листьев. Лёгкие горят, сердце колотится так, что стук отдаётся в висках. Рот хватает воздух в попытках отдышаться. — Выбрались… — сиплый, низкий голос звучит прямо над ним, а спустя пару секунд Антон поднимает голову и видит размытое чёрное пятно с парой голубых точек. — Арс… — выдыхает он, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд. Замыленные глаза приходится даже протереть, чтобы наконец начать различать детали окружения. Ворон чуть наклоняет голову, поправляет перья, потрёпанные всем произошедшим. Но его явно не так сильно сейчас волнует свой внешний вид в сравнении с состоянием Шаста. Тот прыгает рядом, оглядывая его со всех сторон, оставляя за собой на снегу следы когтистых лап. — Долго… держало, — откашливается Антон, в очередной раз мотая головой. Для того, чтобы решиться встать на ноги, требуется время и не меньше на то, чтобы принять относительно вертикальное положение всем телом. Снег налипает на ладони, тает и стекает холодными дорожками под рукава. Голова кружится гораздо хуже, чем с похмелья, и каждый вдох даётся с усилием. Воздух Яви кажется таким неосязаемым в сравнении с последними минутами в Нави, где он был точно бы под водой. Но гораздо более мерзкой в сравнении со владениями Андрея. Пошатываясь, он делает первый шаг. Под ногами хрустит ледяная корка на слежавшейся листве. Арсений что-то спрашивает, вроде бы в порядке ли он, но в ушах звенит. Отвратительное состояние. Напоминает тот момент, когда приходишь в себя после обморока. Тогда по началу даже не понимаешь, кто ты такой, думаешь, что сошел с ума, ведь не можешь вспомнить своё имя. Антон прекрасно себя помнит. Только вот помнит он гораздо больше положенного. — Ты же не потерял мобильный? Отсюда надо бы выбираться, — произносит Арсений, залетая ему на плечо. Больное от его же когтей, но Шаст даже не вздрагивает. Его разум не заботится о столь мелкой проблеме, когда есть гораздо более неприятная, давящая на подсознание. Шастун уже понимает, где они. Узнавание пришло тихо, без вспышки — просто окружающий мир, казалось, лёг на память, совпав линиями и запахами. Но где именно они находятся сейчас относительно остального мира — он не может сказать. На месте семьи Славы не осталось никого, кто мог бы вспомнить эти стены. Все они давно ушли в Навь, стали частью яблонь. О существовании этой усадьбы теперь никто и не подозревает. Он не достаёт телефон, не пытается искать трассу или даже понять, где они оставили машину, ключи от которой потерялись в Яблоневом Саду вместе с пропавшей после обращения Арсения одеждой. Спешить не хочется. Вместо этого неровный шаг направляет его по саду, в котором чёрные ветви яблонь в тяжёлых наростах инея изгибаются так, что иногда приходится наклоняться, чтобы пройти. Сквозь них проглядываются кроны старых лип, их тёмная кора, потрескавшаяся и шелушащаяся, а под снегом местами виднеются полузасыпанные каменные дорожки. — Когда-то здесь была теплица, — произносит Антон вполголоса, не замечая, как слова вырываются с губ. — Стекло сверкало на солнце, и даже зимой можно было ходить в одной рубашке. — Шаст? — волнительно спрашивает Арсений. — Ты читаешь прошлое этого места? — Не совсем, — звучит отстранённый ответ. Они приближаются к разрушенному временем зданию усадьбы. Остатки стен торчат, как обломки челюстей, вырванных из земли временем. Каменные ступени наполовину занесены снегом, в щелях пророс и увял жухлый бурьян. Пейзаж красив даже сейчас, спустя пару веков. Только на сердце грусть, тяжесть и холод. Холод, пронизывающий до костей. До души. До той части её основы, чьё тело умерло здесь. В подвале под этим поросшим мхами и травами зданием, в котором он проводил весёлые деньки отрочества вместе со своим больным другом Славой. Воспоминания о подвале вновь заставляют продрогнуть. Тёмный, низкий, с запахом сырости и металла. Там он лежал — недвижимый, холодный, глядя в темноту невидящими глазами. Лежал и слышал, как наверху скрипят балки, как в саду трещат шеи, как Навь через его тело принимает в себя людей, одно за другим. Шёпот и стук — неясные, но всё же слышимые, даже сквозь толщу досок и земли. В горле возникает ком, а тело вновь передёргивается в попытке откинуть от себя нахлынувшие воспоминания об ощущениях, а глаза жмурятся, прогоняя жуткие картинки прошлого. Арсений чувствует дрожь. Он не знает причины, но видит эффект. Слышит сдавленное дыхание. Фамильяр спрыгивает с плеча на снег перед Антоном. Не спрашивает. Смотрит вверх своими голубыми точками — вопрошающе, тревожно. Потом клюет снег рядом с его ботинком, отвлекая, направляя внимание вниз, к реальности, к нему. Он ходит рядом, следуя за неуверенным шагом Антона, готовый поддержать, если тот пошатнется. Его молчаливое присутствие — якорь. Физическое напоминание, что сейчас — другой век. Другая жизнь. И он, Арсений, здесь. Живой. Настоящий. Защитивший его. Снова. Антон останавливается. Видит выдранные перья, подпалину на боку, усталость в позе. Видит немую заботу в его поведении. Уголки губ Антона дергаются в попытке чего-то — улыбки? гримасы? Он кладёт руку на холодную голову ворона, проводит пальцами по взъерошенным перьям затылка — короткий, крепкий жест. «Спасибо. Я справлюсь», — думает он, поворачиваясь спиной к руинам. К подвалу. К прошлой смерти. — Что там, телефон, да? Ага, связь ловит, ну слава Богу. Предлагаю нашей геолокацией озадачить именно Матвиенко. Он же вроде как когда-то перевозками людей занимался, да? Ну вот сейчас офигеет, из какой глухомани нас вытаскивать.