Не покидай

      Освоение новых территорий - дело нелегкое. Неизвестно, что может оказаться за ближайшей горой, или кто неожиданно может напасть, приняв тебя за врага. Нужно всегда держать ухо востро, а меч - наготове.       Собирая по частям подвергшиеся нападению поляков земли, бесконечно залечивая их неувядающие раны, в голове раненой птицей бьется вопрос - зачем идти все дальше, на Восток, когда под собственными окнами творится мрак?       "Не лучше ли Царю о ближних позаботиться, нежели рваться в дикие края?"       Московский, погруженный в собственные мысли, задумчиво глядел вдаль в сторону Смоленска, стоя на одной из колоколен Кремля. Его занимали совсем невеселые думы. Война только закончилась, армия потерпела огромные потери, Смольный...       При мысли об Алексее у Михаила сжалось сердце. Он никогда не забудет той ужасной картины, в которой его герой, с такой отвагой готовый принести себя в жертву ради спасения государства Российского, стоял на коленях, скованный кандалами. Михаил прикрыл глаза. Он никогда не забудет этих увечий, которыми наградили Алексея Рюриковича шляхтичи.       "Нет. Пока есть опасность новой войны - никаких расширений", твердо решил он, спускаясь вниз по каменным ступеням. Оставалось только убедить в этом Михаила Федоровича.       Спустившись в царские палаты, он застал Государя, склонившегося над картой на столе. Заметив вошедшего, Царь, довольно потирая ладони, улыбнулся: - А, Миша? Нагулялся? Ну заходи, думать будем.       Понимая, куда клонится разговор, Московский, всем видом показывая, что нисколько не в восторге от этого, нехотя подошел к столу. Государь же, или не заметив, или сделав вид, что все хорошо, посмеиваясь, расставлял на карте деревянные фигурки, изображающие различные предметы: вот одна, похожая на маленькую избушку - острог; вторая, похожая на крошечные купола церквей - войско. Все они повторялись по несколько раз, мелькая на начерченных дорогах, переходя могучие Уральские горы и останавливаясь на чистом полотне карты. - Пойдем по следам Ермака Тимофеевича, посмотрим, что там дальше есть, - явно довольный своей затеей, сказал Государь.       Михаил недоверчиво смотрел на испещренную всевозможными путями карту и злился своим же мыслям: не о том царь думает, не о том...

***

       Мир менялся до неузнаваемости. Строились и разрушались города; люди, впервые отведав вкус власти, бились за клочки земли, словно они помогут им в конце концов завладеть всем миром. Люди… Странные существа. Готовые убить за несчастную версту в своих владениях, но сквозь пальцы смотрящие на собственные приказы об истязаниях своих же сородичей за украденный кочан капусты или блестящие золотые кругляшки. Деньги их называют, кажется.       Да и пусть бы поубивали друг друга, земле от этого ни горячо, ни холодно. С какими бы почестями или их абсолютным отсутствием они ни были похоронены, все равно превратятся в ничто и прорастут сквозь толщу глины и камня молодой травой или деревом. Земле все равно. Да, может, и легче будет, хотя бы на территориях от Урала до Дуная. Истерзана она людьми, измучена бесконечными пожарами и конскими звенящими следами в тяжёлых железных подковах, испещрена протоптанными дорогами, по которым вынуждена носить и пеших, и всадников, и тяжелые навьюченные возы, в которых часто нагружено то, на что люди меняли оторванные из ее недр золотые кусочки. Но как ни устала она, все же щедра. Исправно кормит и поит нерадивых, непонятно как и откуда взявшихся, ее жителей, позволяет вгрызаться тяжёлым плугом и острой бороной, чтобы люди вырастили кормящие их круглый год посевы.       То ли дело вековые льды на далеком севере. Ни забот, ни тревог. Да и людей-то этих загадочных они видели дай бог раз или два за свою бесконечную жизнь. На севере много не вырастишь, чтобы жить припеваючи. Сперва попробуй, приноровись к ничтожному плодородному слою, толщиной всего каких-то несколько десятков сантиметров - чуть сильнее копнёшь и разметаешь его по всей поверхности промерзшей на немыслимую глубину земли. Да и даже если получится, то что ни посадишь, колючий мороз уничтожит. Оттого люди мерзлоту и не тревожили - резона нет. Так, посмотреть только захаживали.        Добрались, надо сказать, далеко. До самого Берингова пролива.

***

*** Апрель, 1655 год. Царствование Алексея Михайловича.       "Господи, куда ж нас несёт..."- кутаясь в тяжелую соболью шубу и до самых глаз натянутые платки от пронизывающего до костей ледяного ветра с колкими снежными крупинками, чертыхаясь, мрачно думал Московский. Порывистые воздушные потоки заставляли сощурить глаза, непременно слезящиеся, в еле заметные щелочки. Глядя на бушующий простор темных вод из-под покрытых толстым слоем инея ресниц, он готов был молить кого угодно, чтобы этот кошмар скорее прекратился. В Москве-то сейчас хорошо, благодать... Солнышко начинает по-весеннему тепло пригревать, верба распустилась. Скоро Светлое Христово Воскресение отмечать будут, а там и до Пасхи рукой подать. Хорошо... А он - здесь. У чёрта на куличиках. Вот же взбрело в голову государю-сумасброду тащить их неизвестно куда. Страна и так не пойми на что похожа, всюду разорения, остатки поляков рыщут туда-сюда, голод, сирот полным-полно. Нет же, на Восток, говорит, дальше пойдем. Тьфу, собака, Господи прости! Еще и корабль этот, не приведи Господь, от волн этих потонет. Еще бы лодку рыбацкую снарядили, первопроходцы эдакие. - Канаты! Канаты держи! Не зевай! На корабле царила всеобщая возня. Команда, вся в мыле, с красными от мороза щеками и носами, кое-как справлялась с грозной стихией. От ветра руки все потрескались, того и гляди лопнут; канаты, реи, мачта покрыты слоем льда, как бы удержаться только. - Гришка! От руля не отходи, не то сгинем все, как есть!       "Собаки!" - зло сплюнул Михаил, уже не прося у Бога прощения, скрываясь от непогоды в трюме. Там было не намного теплее, но все же. Отогревая мало-мальски оставшимся дыханием горящие ладони, Московский зажег свечу, ставя ее на опасно кренящийся стол с разложенной картой. Долго он вглядывался в начертанные на длинном полотне морские пути, сверля их острым взглядом из-под нахмуренных бровей, будто карта сейчас оживет и укажет им верный путь. Но чуда не произошло. Со злостью он сорвал с головы пушистую меховую шапку и швырнул куда-то в темный угол. Да как же тут не сгинуть! Сгинут все, как пить дать! Ну Царь, ну подлость какую устроил! Его, столицу! и на север. Иди, говорит, Миша, с ними, приглядывать будешь, чтобы не вышло чего. Царь, а без него же в голове. Поплясал бы тут сам по ледяному насту, да не замерзнуть насмерть попытался. В палатах-то хорошо: и тепло, и еда с питьем, а они тут лёд топят, да хлеб над углями отогревают. Тьфу!       Вдруг откуда-то сверху прозвучал вскрик, заставивший переключиться с гневных мыслей о своей судьбе на происходящее вокруг. Слух заострился, Михаил, кажется, забыл, как дышать. - Земля! Земля по правому борту!        Московский не мог поверить своему счастью. Неужели его мучениям пришел конец? Схватив на ощупь шапку, нахлобучив кое-как, взлетел по вертикальной деревянной лестнице с узкими перекладинами на палубу, чтобы воочию увидеть спасительную сушу. Но... Не увидел. Пурга стоит - хоть глаз выколи. Сделав из ладони подобие козырька, прикрывая глаза, чтобы хоть что-то разглядеть сквозь рой колючих снежинок, подошел к стоящему у самого борта начальнику экспедиции. - Семён Иваныч... Не ошиблись ли?       Дежнёв от неожиданности вздрогнул. Развернувшись, он не сразу узнал Московского во всем его"обмундировании", но, когда все же понял, кто перед ним, черты его лица чуть расслабились и можно было опустить приказной тон главенствующего над командой и говорить со столицей начистоту, не скрывая тайных мыслей. Он поёжился, плотнее кутаясь в меховой воротник, напряжённо оглянулся вокруг на предмет случайных свидетелей их разговора и тихо сказал: - Нет, Михаил Юрьевич, не ошиблись. Там, за бураном, будем сходить на землю. Расскажу я вам…       На середине осёкся. Все ещё подозревая, что кто-то подслушать может, взял Московского под руку и увёл подальше к носу корабля. Для верности ещё чуть осмотрелся и продолжил. - Расскажу, откуда путь этот знаю. Не подумайте только, что мысли эти ветром мне надуло. Все правда. Но история странная, видит Бог, сам чуть разума не лишился. Когда пора была отходить с Чукотки, встретилась мне одна пожилая шаманка. Поманила в юрту и давай травы свои жечь. Я уж было недоброе почуял, вдруг окурить меня вздумала да беду на всех навлечь, хотел было тихо уйти. Только к выходу попятился, а она - хвать! - за рукав и говорит: « - Не спеши. Сядь. Чудо открою.» Опешил я, но думаю, дай послушаю, чем черт не шутит, прости Господи. Усадила меня на кучу шкур оленьих и давай ходить кругом, да чудно так: глаза закатила, в одной руке пучок травы тлеет, в другой - бубен расписной всякими солнцами да узорами, песцовые хвосты по краю болтаются, ходит вокруг очага и танцует будто. Сижу, думаю, все, вот старость-то, уже всякое мерещится, помирать бабке скоро, а она как подскочит ко мне и заговорит не своим голосом. Спрашивает: « - Ты на морских облаках идти дальше хочешь? Хочешь узнать, что за краем Большого мира?» Огорошила, право слово, думаю, какие морские облака ещё… А она знай себе, твердит, облака да облака. Смотрит на меня в упор, будто ответа ждёт, а я и сказать-то что - не знаю. Выхватила палку из очага и на полу выводить что-то стала. Вроде и не понять сначала было, а потом, смотрю - так ведь это корабль. А облака, значит, паруса имела в виду. Да, говорю, приказано нам за край земли отправиться, земли новые ищем. Опять выпучилась на меня. Молчит. И я молчу. Травой опять чуть помахала, в огонь кинула и искать в плетёнках что-то начала. Приносит кусок оленьей шкуры выделанный, вроде пергамента нашего, а на нем нацарапано что-то. Передо мной уселась, развернула тряпицу на полу. Пригляделся - на карту похоже. Принялась руками по ней водить, приговаривает: « - На небе все дороги указаны, все; наши предки хранят знания эти, да не со всеми делятся. История это древняя, боги помнят…» Слушаю это, крещусь мысленно. В такой глуши и снова язычники. Но рассказу внимаю. - Как от Кол-звезды глаз к востоку обратишь, увидишь великого нашего предка - Пегитгена. Рядом с ним - олениха и оленёнок. Как раз между ними и будет то, что ищешь.       Слушаю и диву даюсь, рот раскрыл, да только глазами хлопаю. Вот же чудной народ: и предки у них в небе, и оленихи с оленятами. Спрашиваю, как же мне быть, на небо что ли оправляться искать? Вроде рано мне ещё туда, успеется. А она смехом как зайдётся. Говорит, зачем на небо, путь на воде твой отразится. Смекнул, что на Орла идти надо, к северо-востоку, стало быть. Только не пойму, что найти там я должен, кругом одна вода. Меня пальцем к себе поманила и шептать начала: - Ещё бабка моя мне рассказывала, мол, в море два острова есть. Ничто там не растёт, никто там не живет, пустота да лёд. Но однажды Пегитген, всходя на ночной престол, не удержал поводья своей звёздной упряжки и две из них покатились вниз по небосклону, да так там и остались. Одна, что побольше - олениха, маленькая - оленёнок. Вот и светят они над двумя островами. Им бы с неба спуститься, в разлуке живётся тяжко, обнять бы друг друга, да не могут. И каждый из них по кусочку от себя откусил и на остров свой плюнул. Упали те искры на землю, ярким светом все озарили. Говорят, что от искр этих родилось двое, мальчик и девочка, но их разделяет Великое море, как и их звездных предков небесное. Никто их не видел никогда, легенда это старинная, мало кто верит, но я знаю, правда это, истина. Тому, кто этих детей найдёт, будет счастье великое...        Михаил не сразу понял, что рассказ подошел к концу. На Дежнёва смотрит, как будто пытается в его мысли проникнуть. Да, дела... Уже и капитан головой от мороза тронулся... - Кхм, Семён Иваныч... Ты не захворал часом?       Михаил старался осторожно выведать, серьезно ли тот ему сказки рассказывает или просто баек от этих язычников наслушался. "Еще не ровен час взбесится, кинется, кто знает, что за трава там у этой ведьмы была", - думал Московский, с подозрением оглядывая мореплавателя. На всякий случай даже отступил на шаг. От Дежнёва этот жест не ускользнул, строгий взгляд потеплел, густые казачьи усы разошлись по сторонам от улыбки. - Да не беспокойтесь, Михаил, не околдован я, не пужайтесь. Я по звездам путь сверил, точно все так, как шаманка сказала, вон, видите? - указал он на белеющую вдалеке землю.       Московский проследил взглядом, куда указывал Дежнёв. Так-то оно так, да только звезд за пургой и черными облаками не видать... Внезапно он встрепенулся, будто окунули его в ледяную воду. В груди зажглась не пойми откуда взявшаяся злость. Скрипя зубами, обратился к Семёну, хватая его за грудки: - Ты что же, мореход, сгубить нас вздумал? Какие звезды?! Темно, как в Чистилище! За дураков нас держишь?! Ты вокруг-то посмотри, - провел он рукой, размашистым жестом рассекая вокруг себя воздух и снова крепко хватая его за овчинный воротник. - Куда нас завел! На верную смерть! - Пощади, батюшка! - вскрикнул Дежнёв, хватаясь за руки Москвы, словно утопающий. - Намедни ночь ясная стояла, все видно, как днем, тогда-то путь нам и начертал! Не погуби! Знать, Божья воля, уготовить нам испытания такие!       Москва, все еще не веря, что человек перед ним не безумен, сверлил его грозным взглядом, обшаривая каждый закоулок на дне глаз Дежнёва. Но все же после долгих раздумий смягчился. Руки опустил. Раздраженно поправил растрепавшуюся шубу и устремил взгляд на приближающийся остров. Тягостное молчание повисло между ними. - Вот что, Семён, - нарушил его Московский. - Коли погубить нас вздумал - не жить тебе. Эй, хлопцы! - крикнул он в сторону команды, заставляя всех обратить на него взволнованные взоры. - Причаливаем.

***

       В неизведанных холодных водах Берингова пролива действительно лежат два острова. Один побольше, другой - поменьше. Только ни великий чукотский предок Пегитген, ни олениха с оленёнком к ним отношения никакого не имеют. Как появились однажды вместе с Большой Землей, так и существуют по сей день. Даже людей сколько-то у себя приютили. И, действительно, доля сказки в этом есть - появились на островах мальчик и девочка.       Мальчика люди назвали Имэлин, девочку - Ингалик.       Имэлин рос молчаливым, даже диковатым, что было под стать его природе - вокруг, бывало, ни души, да с чайками и моржами много ли наговоришься? Людей он обычно сторонился, хоть они и дали ему жизнь. Не чувствовал он к ним ничего, вот и все тут. В светло-серых глазах цвета прозрачного льда не отражалось ничего, кроме безразличия и печали. Все-таки, хоть и нелюдим он был, а в груди жило странное чувство, что ждет его где-то человек, который этот лёд даже взглядом одним сможет растопить. Вот только где его искать? Имэлин часто бродил по побережью, наблюдая за стаями проплывающих мимо китов, вдыхал морозный бриз, наслаждаясь солёным ветром в волосах цвета ночного северного неба. Даже однажды, возвращаясь с рыбалки со всеми своими снастями и кадкой со свежей рыбой, от скуки пиная камешки у прибрежных вод, встретил белую медведицу с медвежонком. Хоть и красивые звери, но нужно осторожным быть, вдруг голодные. Мальчик остановился, не спуская глаз с белоснежной пары. Медвежонок, как и все дети, оказался детёнышем любопытным: водя в воздухе блестящим черным носиком, учуял, видимо, запах еды и, смешно переваливаясь на снегу, поковылял прямиком к кадке с добычей. Медведица рыкнула, мол, назад ступай, непутёвый, вдруг опасно. Имэлин замер, наблюдая, покосившись, за тем, как из кадки одна за другой исчезает результат нескольких часов его терпеливого труда. Но виду не подал. Даже улыбнулся. Посматривая на медведицу, медленно положил на землю удочки, поставил кадку и сам сел на колени. Снял теплую рукавицу и только было потянулся к медвежонку своей тоненькой рукой, чтобы погладить, как мама оскалилась и рванулась на помощь своему малышу. Имэлин в испуге отдернул руку и зажмурился, готовясь принять свою кончину из-за простого любопытства. Но ничего так и не произошло: острые зубы не впились в него, волоком никто не тащит по промерзлой земле, даже и волосок не дёрнулся. Открыл один глаз и обомлел - медвежонок, пока еще тихо, рыкнул и в один короткий прыжок оказался между ним и медведицей. Защищал. Мальчик в недоумении наблюдал за "разговором" между матерью и ребенком. Они что-то бормотали на своем медвежьем, мотая из стороны в сторону головами, будто споря. Имэлин не дышал. Наконец, непростой разговор подошел к концу. Медведица, явно недовольная результатом, спрятала острые клыки и нехотя отошла к кадке - вдруг сынок что-то оставил. А медвежонок, сверкая черными глазками, похожими на гладко обточенную морской волной гальку, приблизился к мальчику. Любопытный мокрый носик обнюхивал каждый его сантиметр, оставляя после себя влажные от горячего дыхания следы. Имэлин с восторгом следил за каждым его движением. А медвежонок неожиданно лизнул его в щёку и, явно довольный своей шалостью, уселся напротив мальчика, свесив набок свой розовый язычок, будто улыбаясь. Мальчик снова потянулся к неожиданному новому другу и, сначала робко, но потом все смелее, зарылся пальцами в густую белую шерсть. Невероятное чудо. Сейчас такого не увидишь, чтобы человек и дикий зверь вот так, с абсолютным доверием, позволяли к себе приближаться. - Привет, Умка, - улыбнулся Имэлин. Медвежонку, видимо, имя пришлось по душе и он, смешно похрюкивая, зарылся носом в его тулуп.       Он мог бы часами играть с этой большой и теплой снежинкой, но стало смеркаться. Вот и первые звезды. Медведица, явно собравшаяся с прогулки домой, "позвала" медвежонка, выпуская из пасти белые облака теплого пара. Медвежонок нехотя выбрался из мехового укрытия Имэлина, лизнул ему руку на прощание и побежал за мамой. - До свидания! - махал им вслед мальчик, ярко улыбаясь. - Буду ждать тебя снова, друг!       Медвежонок остановился на пригорке, постоял немного, по-щенячьи высунув язык и вдруг встал на задние лапы, как бы в ответ махая мальчику. - Вот так! Молодец! - смеялся Имэлин, хлопая талантливому артисту.       Вскоре медвежонок, виляя маленьким хвостиком, скрылся за высоким сугробом. Имэлин снова остался один. "Друг... Самый лучший друг," - улыбаясь, подумал мальчик, счастливо глядя на яркие северные звёзды.       Приближающаяся ночь подгоняла Имэлина вернуться назад в поселение. Ушедший в свои думы, он совсем забыл, что вернулся без добычи. "Ох и получу сейчас от тёти", - мысленно сокрушался он, не решаясь войти в дом. Уже было хотел убежать, обставить все так, что свалился в воду и касатка его на дно утащила, но цепкая рука тёти крепко схватила его за плечо. - Ну, вернулся наконец, паршивец! - втянула она его в разгоряченное жерло натопленного дома. Только войдя, лоб покрылся мелкими бисеринками пота. Не удивительно, в такой мороз мальчик был одет в свою самую тёплую одежду, которая моментально сыграла отрицательную роль в теплом помещении. Имэлин снял шапку, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Пока он снимал одежду, уже ставшую сырой от растаявшего инея, чтобы просушить на деревянной перекладине возле печки, тётя деловитыми резкими движениями складывала его рыбацкие принадлежности. Знаете то чувство, когда ждёшь чего-то неприятного? Будто внутри оказываются несколько маленьких морских ежей, покалывающих своими острыми иголочками. Такое же чувство поселилось и у Имэлина, краем глаза заметившего, как тётя заглядывает в кадку, где должна была быть рыба. Он специально не оборачивался и будто старался как можно дольше тянуть время, расправляя все самые мелкие складочки на одежде, чувствуя, как где-то за спиной начинает злиться его тётя.       Справедливости ради, никакой тётей или даже просто дальним родственником она ему не была. Просто когда-то по решению старейшины, так как была единственной бездетной, она должна была приютить его в своём доме: где же это видано, ребёнок, сирота, можно сказать, да ещё в таких суровых условиях. Чувств никаких она к нему не питала, относилась «постольку поскольку» - еще бы, не родной ведь. Каждый раз смотря на Имэлина, она винила его во всех смертных грехах, будто он был виноват, что та не замужем и без детей. И эта обида настолько укоренилась у нее внутри, что мальчик стал своего рода козлом отпущения - за любой проступок на него обрушивались бесконечные проклятия и даже побои. Поэтому, его нелюдимость им обоим была даже на руку: ей его присутствие не мозолило глаза, ему было проще молча уйти и бродить от рассвета до поздней ночи, чтобы избежать очередных издевательств и наказаний. Но сейчас он сделать этого не мог, поэтому молча выслушивал ее гневные слова, смиренно принимая свою участь. - Ах ты мерзкий мальчишка! Ничего путного сделать не можешь! Решил голодом всех уморить?! - провизжала она. - Ай! - только и вскрикнул Имэлин, когда та резко и больно схватила его за ухо. От боли он зажмурил глаза, по щекам покатились слёзы от обиды и несправедливости. Почему? Почему она так не любит его?.. - Убирайся с глаз моих, бестолочь! - зло брызжа слюной прошипела она, с силой швыряя его на соломенные циновки соседней маленькой комнаты. - И чтобы на глаза мне не смел показываться! Бес!       С этими словами она в последний раз зыркнула на него и с грохотом хлопнула дверью, оставляя бедного мальчика наедине со своим детским горем. Он пролежал свернувшись калачиком ещё довольно долгое время, все ещё не открывая глаз, позволяя горячим слезам скатываться на жёсткий настил. Когда их уже совсем не осталось, он сел, вытирая с лица мокрые дорожки. Бедный ребёнок. Он совсем не понимал, откуда у всех этих взрослых к нему столько ненависти. Да, почти у всех. Как только его нашли первые поселенцы, во многих он вызвал скорее тревогу, чем сочувствие. С одной стороны, это был маленький мальчик, тихий и спокойный, но совершенно один среди снегов и иногда выплывающих на берег морских обитателей. Один. Именно это и насторожило людей: как ребёнок смог выжить в полном одиночестве, не имея элементарных жизненных навыков, на этом обледенелом клочке земли? Нечистая сила, не иначе. Его обходили стороной, а если и встречали на своём пути, то старались как можно скорее уйти подальше. Верили, что его ледяные глаза могут повлечь недоброе, стоит лишь один раз в них заглянуть. И своим детям запрещали играть с ним, пугали, что им владеет злой дух. Вот только лёд и мороз был не в его глазах, а в сердцах этих бездушных людей.       Дверь в комнату тихо отворилась, пропуская в темноту тонкую полоску света. Имэлин словно загнанный зверёк, весь сжавшись, отполз от света подальше в темный угол, обнимая дрожащие худые колени руками. - Льое… - раздался тихий пожилой голос за дверью. Луч стал шире, освещая маленькое помещение. - Эпэқэй! - жалобно, чуть снова не плача, простонал Имэлин, бросаясь к женщине, изо всех сил обнимая и прижимаясь к ней всем своим естеством. Мягкая рука легла ему на голову, успокаивающе поглаживая волосы. Это был единственный человек во всем поселении, не оттолкнувший его, а наоборот заботящийся и при любой возможности защищающий от нападок обидчиков. Она была матерью той самой нерадивой тёти, так безжалостно относящейся к мальчику. Каждый раз после очередной ссоры в доме вспыхивали скандалы и споры, какой же этот мальчик, хороший или плохой. Бабушка твердила, что хороший.       Бывало, успокаивая боль от пощёчины замороженным куском мяса, Имэлин, тихо всхлипывая, спрашивал: - Эпэ… Почему меня так не любят? Что я сделал? Может, я и правда плохой, как все говорят?       В ответ на это бабушка обнимала его и гладила по голове. Он поднимал на неё полные слез глаза, смотря в доброе улыбающееся, покрытое десятками морщинок, лицо, в поисках правды. - Ну что ты, золото, - говорила бабушка, целуя его в макушку. - Ты не плохой. Они просто никак не могут принять, что ты во сто крат лучше всех.       Вот и сейчас, сидя с ним в обнимку прямо на полу, баюкая словно новорожденного, она твердила то же самое. Имэлин уже не плакал, просто задумчиво смотрел в одну точку, погруженный в безрадостные мысли. - Бабушка, - тихо начал он. - А если я хороший, значит, мне в жизни будет хоть немножечко счастья? Ты рассказывала, что всем хорошим людям оно даётся. Когда же и я его увижу?       Бабушка улыбнулась. - Ну конечно будет, золото. Когда-нибудь точно увидишь. - А когда? - Ха-ха, нетерпеливый какой, - ласково сказала она, потрепав его по темным волосам. В ее глазах зажегся лукавый тёплый огонёк. - А хочешь, расскажу тебе про маленький остров, на котором счастье это можно найти? - Да, хочу, расскажи! - Ну, слушай. Когда-то давным-давно, когда первые люди сошли на его берег, вокруг была лишь одна пустота: кругом только лёд да море неспокойное. Стали люди остров обживать, дома строить. Появилась деревня. И пошли как-то раз рыбаки к берегу, чтобы невод проверить. Только спустились и видят: сидит у самой воды девочка. Подумали сначала, что из деревни озорница какая убежала, хотели уже побранить, да смотрят - не похожа она на их детей: волосы у неё длинные, белые-белые, как свежий снег, глаза синие, блестят как звёздочки, сама маленькая, хрупкая. Подивились, спрашивают: « - Кто ты, девочка? Откуда здесь появилась?» А она молчит, боится, словно никогда раньше людей в своей жизни не видала. Пожалели ее рыбаки, привели в деревню. Там ее обогрели, накормили, стали понемногу расспрашивать… - А она что? - А она все молчит. Подивились люди, но наседать не стали. Девочка росла, понемногу попривыкла и за доброту их, словно по волшебству, чудеса происходить стали: когда рыбакам в море выходить надо, а там непогода разыгралась, выйдет она, на тучи посмотрит, глазками сверкнёт, глядь - и солнце выходит; животное какое заболеет - она придёт, погладит немного и бегает уже оно как ни в чем не бывало. - Значит, она волшебная? - Да, внучек, волшебная, - с улыбкой продолжала бабушка. Имэлин помолчал и снова спросил, смущаясь. - … А она красивая? Бабушка в ответ ласково смеётся. - Такая, что ни в сказке сказать. И добра к тем, кто ей же добром и платит. Только счастье-то она всем даёт, а сама печальная постоянно, будто грустит о ком-то. Ребятишки вроде ее не обижают, в свои игры берут, а она - чуть не плачет. - Как я… - прошептал Имэлин. - Чего говоришь? - Как зовут ее, бабушка? - уже зевая, быстро нашёлся с вопросом мальчик. - Зовут ее Ингалик. А в деревне «северной звёздочкой» зовут, как глазки ее сверкают. - Хорошая она, значит, - проговорил Имэлин, поудобнее устраиваясь у бабушки на руках. - Я вырасту и обязательно с ней подружусь. Только завтра.       Бабушка тихо посмеивалась, продолжая гладить его по макушке, пока Имэлин медленно проваливался в сон, в котором наконец нашёл свою Северную Звёздочку.