Цепь

Когда Галадриэль засыпает, Халбранд еще долго лежит без сна, обнимая ее и глядя в темноту. Она спит, как кошка, маленькая и теплая, свернувшись рядом с ним и свободно вторгаясь в его пространство. Он никогда по-настоящему не спит, но очень быстро привык проводить с ней ночи и чувствовать такой удивительный покой. По крайней мере, еще несколько часов у них осталось. В какой-то момент он закрыл глаза и услышал, как она что-то тихо пробормотала во сне, а потом его окружили мерцающие всполохи света и он погрузился в ее сон — или, скорее, они оба оказались в каком-то эпизоде из будущего, образы кажутся неясными, но подсознательно знакомыми. Прошли годы, в этом он уверен. Значит, их работа здесь увенчается успехом. Он стоит высоко на скалистой вершине огненной горы — сквозь облака он не может увидеть Галадриэль, но она там, внизу, ее присутствие подобно якорю, она без сомнений делится с ним своими мыслями. Рядом с ней он чувствует и других, их голоса знакомы ему. Вскоре он понимает, что они все поют, и узнает остальные голоса — Олорин, Айвендил. Что они здесь делают? Он не знает, есть ли там кто-то еще, но каждая нота мелодии призывает к исцелению горы и долины, он слышит песнь возрождения и мольбу о благословении. И у них получается. Тучи отступают и остаются там, куда он их направил. Дом для орков? Странно — но хорошо, пусть так… Воздух очищается, и начинает идти дождь, смывая сажу и пепел, лучи солнца пробиваются сквозь облака и освещают долину, разбрасывая радужные блики по небу. Солнечный свет впервые за много лет озаряет остатки лесов, почти пересохшие ручьи, развалины деревенских домов и башен. Со своего места он видит большую часть долины и слышит, как отголоски песни долетают сквозь пелену дождя и разносятся над скалами. Как ты и обещал, говорит Галадриэль, переполненная радостью и гордостью, а потом видение заканчивается, он снова лежит без сна, слушает ее дыхание и чувствует, как она теснее прижимается к нему, пока он разрывается между надеждой и отчаянием. Это может стать их будущим. Если только она останется рядом с ним, чтобы они могли вместе создать его. Отец. Это твоих рук дело? Он не ждет ответа и не слышит его, но ответ уже спит рядом с ним, положив руку ему на сердце. Спасибо тебе. Он легко касается ее руки, и появляется еще один образ, пришедший из того же сна, — она стоит на коленях на скале, ее ладони прижаты к почерневшему камню. На ее пальце он видит кольцо из митрила — обручальное кольцо, маленькое и изящное, но неуязвимое. Значит, для эльфов будут созданы кольца. Возможно ли это? Они достаточно малы, и для их изготовления им хватит имеющегося материала, если получится использовать золото из Валинора. Кольца могут стать подходящим решением. Он позаботится о том, чтобы у Келебримбора было все необходимое для завершения работы. Одно кольцо для их короля, конечно. Одно для Келебримбора. И одно для Галадриэль. В этом сне она уже должна знать правду о нем, и все равно она рядом. Замужем за ним. Но утром она просыпается, и он почти слышит, как множество вопросов вертится в ее голове. Она уже собирается начать разговор, но вместо этого просто смотрит на него, ее взгляд внезапно становится очень внимательным, она пытаясь решить, что именно спросить, и выглядит встревоженной и растерянной. — Ты хотел мне что-то сказать, — говорит она через некоторое время мягко, почти с сожалением. Он хотел. Он хочет. Он скажет. Но в чем-то Адар был прав. Он всегда был лжецом. Он всегда был трусом. — Ты пойдешь со мной сегодня в мастерскую? — спрашивает он. — Идея, которую мы вчера обсуждали… она кажется многообещающей. Я думаю, что все получится. Его предложение повисает в воздухе, и он ощущает странное напряжение между ними, он не помнит такого с тех пор, как собирался впервые поцеловать ее, — он снова пытается преодолеть расстояние между ними, но чувствует себя застывшим на месте в ожидании ее ответа. — Пойду, — наконец говорит она, кивая. — А потом ты объяснишь, что я видела этой ночью. — Хорошо, — соглашается он. — Ты тоже это видел? Она произносит это как вопрос, но уже знает ответ. От нее исходит острый, холодный страх, но он чувствует в ней и проблеск надежды на то, что это будущее может стать реальным и у них получится совершить то, что они оба только что видели. Кажется, эта надежда достаточно сильная. Прежде чем выйти из комнаты, она поворачивается и обхватывает его плечи, безмолвно притягивая его к себе для долгого нежного поцелуя, который ни один из них не спешит прерывать. — Я тоже не готов потерять тебя, — когда она в конце концов отстраняется, он напоминает ей о том, что она сказала ему вчера. — Я люблю тебя, — добавляет он, и она кивает, почти не встречаясь с ним взглядом, но ее ответ — и я люблю тебя — правдив даже сейчас. — Идем и поможем спасти твой народ. Тихо усмехнувшись, она кивает. — Хорошо. Еще одна попытка.

***

Галадриэль возвращается в свою комнату, снимает ночную рубашку, надевает бархатное платье изумрудного цвета с перекрещивающимися золотыми цепочками на лифе, расчесывает и приглаживает волосы, придавая им благопристойный вид. Ее руки дрожат, сердце сжимается. Вчера она думала, что уже достаточно сильно волновалась после обнаружения свитка. Но этой ночью она оказалась не просто в обычном сне — и проснулась в смятении, охваченная удивлением и страхом. Увидев чудесное исцеление горы, она ощутила надежду на лучшее будущее для жителей долины. Но в то же самое время ее пронзает безудержный леденящий страх — она боится, что все вопросы, которые она собиралась задать, больше не имеют смысла. Те мужчины рядом с ней во сне — они не были ни эльфами, ни смертными, но она знала их. И они называли Халбранда своим братом. Однажды он сказал ей, что у него нет ни братьев, ни сестер, но… Мелиан называла Ариэн своей сестрой, а Эонвэ — своим братом, и если она сосредоточится, то сможет попытаться сопоставить увиденные во сне лица с образами из ее давних воспоминаний. Но она качает головой. Не сейчас. Пора идти в мастерскую, как она и обещала. Она дала ему это обещание, потому что не смогла заставить себя спросить у него — ты еще один брат Мелиан? Какой из них? Внезапно она чувствует, что ответ ее пугает, и она не хочет понимать почему. И он тоже боится ей сказать. Когда она поднимается по лестнице на вершину башни, ее сердце замирает и ей все труднее дышать, словно огромный железный кулак медленно сжимается вокруг нее, но она продолжает идти навстречу тому, что должно случиться, и вскоре оказывается у входа в мастерскую. Ее присутствие пока остается незамеченным, она стоит в дверях и наблюдает, как они работают вместе, как Келебримбор и Халбранд ухмыляются друг другу, готовя материалы для проверки новой идеи, возникшей у них вчера, другие эльфы сосредоточены на своих задачах, а Элронд с довольной улыбкой рассматривает коллекцию драгоценных камней на столе Келебримбора. Она прислоняется к прохладной каменной стене и смотрит, как Келебримбор мимоходом дает быстрые указания, которым Халбранд непринужденно следует, легко и уверенно работая с лучшими рудами и камнями, с самым горячим кузнечным огнем, будто здесь ему самое место. Она видит его нахмуренные брови, капельки пота на лбу, смотрит на его так хорошо знакомые ей руки, когда он управляется с каким-то шкивом, и ловит себя на том, что прикусывает губу и думает, насколько искусны эти руки, его широкие ладони и длинные пальцы, усеянные мелкими шрамами и ожогами. Разве я не поняла бы все в тот момент, когда прикоснулась к нему? — Галадриэль! — Элронд замечает ее, и она вздрагивает так сильно, что чуть не спотыкается, проходит в комнату, слегка пошатываясь, и приветствует их всех с вымученной улыбкой. — Как раз вовремя, миледи, — радостно сообщает Келебримбор. — Мы скоро начинаем. — Ты спросила у него? — шепчет ей на ухо Элронд, как только она занимает место рядом с ним, чтобы следить за работой кузнецов, и она быстро качает головой, закрывая глаза и пытаясь сдержать внезапно подступившие слезы. — Пока нет, — тихо отвечает она, не решаясь сказать больше. — Сегодня вечером. Она не знает, как объяснить Элронду, что она видела и почему она вообще здесь — она не может даже начать говорить об этом. Халбранд казался таким воодушевленным новым экспериментом, который они попытаются провести сегодня, и она не смогла ответить отказом на его просьбу присоединиться к нему на один день и понаблюдать за его работой с Келебримбором. Я тоже не готов потерять тебя, сказал он ей. Если они потерпят неудачу, она все-таки будет вынуждена плыть на запад. И ему не позволят следовать за ней. Она не готова думать об этом. Или о том, что она будет делать, если у них не получится осуществить задуманное, или о разговоре, который им предстоит сегодня вечером. Или еще о чем-то из этого. Но они продолжают работу, и она наблюдает. Для сегодняшнего эксперимента Келебримбор решил использовать митриловую стружку и брошь из своей коллекции — изящное золотое украшение из Валинора. Еще один сплав, еще одна надежда. Все их предыдущие попытки заканчивались небольшими взрывами, металлы крошились, не соединялись и не блестели, но сегодня… Сегодня что-то изменилось. На этот раз руды не противостоят друг другу — нет, теперь они сливаются, связываются и сверкают, становятся чем-то прекрасным и абсолютно новым, по мастерской разливается волна теплой сияющей энергии, содержимое тигля мерцает знакомым светом. Тот самый свет, который Валар сотворили для эльфов, который уничтожили и поглотили злые силы и который ее собственный род кровью поклялся защищать. Этот свет привел поход ее брата к мрачному концу, и этот свет они теперь пытаются использовать, бросая вызов смерти. Сила незримого мира. У них получилось. С тихим благоговением они смотрят на тигель, в котором крошечный, драгоценный результат их работы переливается, звенит и поет — она может различить этот напев, если внимательно прислушается. Она поднимает глаза от сплава и видит, как все радостно улыбаются, как напряженная поза Элронда сменяется облегчением, видит сияющего Келебримбора, хлопающего Халбранда по плечу. — Смотри, парень! — восклицает он. — Все именно так, как ты говорил. Помощником какого кузнеца ты был — самого Ауле? И они все смеются. Они смеются, как будто это всего лишь шутка, ведь это и должно было быть просто шуткой. Но когда она смотрит на него, она понимает. Конечно, это правда. Осознание проносится через ее разум, как волна, которую она видела в палантире, разрушая и стирая все на своем пути, превращая все в пыль. Как она была слепа, как самонадеянно, упрямо, чудовищно слепа. Но теперь уже нет. Вот он стоит там — и тут же бросает на нее взгляд, даже когда изображает, что смеется вместе с остальными. Она видит, как его глаза расширяются, прежде чем он успевает сдержаться, как сбивается его дыхание и вздрагивают ноздри. Будь он проклят, она знает его, и ей знакомо это выражение на его лице — она уже видела этот взгляд, полный печали и горечи, видела эти проблески страха. Я сожалею о том, что произошло с твоим братом, сказал он. Обо всем этом. Ты не знаешь, что я сделал, вспоминает она его слова и видит их вместе, той ночью в Нуменоре и этой ночью в его постели, когда он, наверное, пытался рассказать ей именно это, а она настаивала, что это может подождать… Прости меня, последние слова, которые он сказал ей на пороге смерти. Все, что раньше казалось бессмысленным, внезапно связывается воедино, а все, что виделось истинным и несомненным, вдруг теряет свое значение, когда она с болью и ужасом смотрит в глаза тому, кого любила так отчаянно, что призвала ради его спасения того самого Вала, которому он когда-то служил. Он не говорит — нет, уж точно не ученик Ауле, и она не задается вопросом — какой именно ученик? Есть только один, который когда-либо ее интересовал, и только один, которым он может быть. Он не сразил меня прямо на месте? — она вспоминает, что он выглядел потрясенным и исполненным благоговения, когда она рассказала ему, и теперь она все понимает. Это то, что ты хотел мне сказать. Она не может контролировать свой разум, который тянется к нему, даже когда земля уходит у нее из-под ног. Как это может… как ты мог скрывать это от меня? Она не способна отгородиться от его ответа, заглушить его голос в своем сознании, и эта глубочайшая связь между ними кажется теперь петлей на ее шее, когда она пытается сохранить контроль над своим разумом и телом. Да. По крайней мере, он не пытается это отрицать. Галадриэль, пожалуйста. Да, это… Нет, она с трудом заставляет это слово проникнуть в ее мысли и непрерывно повторяет его, ведь если она услышит еще хоть что-нибудь, то не сможет сдержаться. Нет, нет-нет… Она извиняется так быстро и вежливо, как только может, игнорируя острые встревоженные взгляды Элронда и Келебримбора, выбегает из комнаты, быстро спускается по лестнице и выходит из башни на солнечный свет. Она задыхается, кровь стучит у нее в ушах. Идти ей некуда, и она не знает, что должна теперь делать — и что он собирается делать? Ее сердце замирает. Она прижимает ладонь к каменной стене башни и моргает, пытаясь сдержать поток слез и сотрясаясь всем телом. Что я наделала? Тысячи моментов и событий, случившихся за последний месяц, вспыхивают в ее памяти в мельчайших подробностях, пробелы начинают заполняться новыми цветами и оттенками, которые она полностью упустила из виду, всецело сосредоточившись лишь на том, что хотела видеть. На том, во что хотела верить. На том, что хотела получить. Ее сердце колотится, легкие горят, руки дрожат, когда она смотрит на башню. Она только что сознательно оставила там Саурона наедине с Элрондом и Келебримбором — она должна мчаться обратно в мастерскую и покончить с этим прямо сейчас. Она не должна позволять ему говорить с ней и тем более с другими эльфами. Она должна кричать от ярости и хвататься за кинжал, а не сгибаться пополам от физической боли, хуже любого удара меча, хуже огненного дождя и камней, засыпавших ее после битвы. Она не должна сейчас прижимать руку ко рту, пытаясь заглушить рвущиеся из груди рыдания. И самое главное, она не должна хотеть понять. Не должна даже пытаться узнать, почему он это сделал. Не должна требовать ответов и выслушивать их, как она собиралась раньше. Но она все еще желает получить ответы. И после всего этого времени, после всего, что он сделал с ней и с теми, кого она любила, после того, как он так долго позволял ей верить в эту ужасную ложь, разве она не заслуживает хотя бы этого? Такой шанс может больше никогда не представиться. И он ответит на ее вопросы. Она возвращается во дворец. Она идет в комнату, в которой еще не спала, где в глубине шкафа под сумкой спрятан старый свиток. Она вытаскивает его вместе с сумкой из тайника и бросает на кровать. Одно мгновение она колеблется. Но она привела его сюда, и она не убежит сейчас. Немедленно объяснись, требует она, зная, что он услышит и последует за ней, если уже этого не сделал. Я сдержала свое обещание, теперь ты должен сдержать свое. Вернись во дворец и объясни мне все.

***

Все звуки в мастерской стихают, когда Галадриэль выбегает за дверь. «Извините меня, пожалуйста», — это все, что она едва слышно пробормотала, а потом бросилась прочь из комнаты, опустив голову и схватившись за живот, словно от боли, и исчезла прежде, чем кто-нибудь успел спросить, что случилось, не говоря уже о том, чтобы попытаться остановить ее. Звуки ее шагов удаляются и затихают по мере того, как она спускается, все смотрят на дверь, а затем Келебримбор и Элронд одновременно поворачиваются к Халбранду, их лица выражают одинаковое недоумение. Что только что произошло? — С ней все в порядке? — спрашивает у него Келебримбор, как будто он должен знать ответ — и он знает, но сейчас ему не хватит времени, чтобы все им объяснить. Скоро они сами все узнают и пусть тогда думают о нем, что хотят, но нет, Галадриэль не в порядке, и это полностью его вина. Когда он погружался в несбыточные иллюзии и позволял себе верить, что она примет правду о его прошлом, ему ни разу не приходило в голову, что кто-то просто скажет что-нибудь лишнее и каждый ее вопрос получит наихудший ответ из всех возможных. Он был глупым. Слабым. Он не мог перестать стремиться к чему-то столь прекрасному, слишком совершенному для такого запятнанного и испорченного тьмой существа, как он, не был способен сопротивляться искушению, хотя знал, что в конце концов это уничтожит их обоих. Он не был готов просто рассказать ей правду, даже когда все уже было почти очевидно. — Я пойду за ней, — говорит он и уходит прежде, чем эльфы успевают спросить о чем-то еще, желчь подступает к его горлу, когда он вспоминает ее охваченное ужасом лицо, блестящие от слез глаза и мгновенно изменившийся взгляд — она смотрела на него так, словно они вообще никогда не знали друг друга. Как будто все, что они разделили, было ложью. Конечно, она будет так думать, даже если на самом деле все случившееся между ними было единственным истинным и чистым моментом в его жалком существовании. Его шаги отзываются эхом на каменной лестнице, когда он спускается, почти ожидая, что она встретит его внизу с занесенным кинжалом, но у подножия башни никого нет. Снаружи все то же яркое солнечное утро, лужайки усыпаны цветами, поют птицы, деревья тянутся к небу, листва колышется на ветру. Никаких стражников с мечами у входа в башню, для него не подготовлены оковы, вокруг никого не видно. Только пустой дворик с расходящимися аллеями и едва различимая мерцающая линия, протянувшаяся вдоль одной из дорожек к дворцу. Она еще никому не рассказала и не поджидает его здесь, чтобы убить. Ее холодный и непреклонный голос проникает в его мысли. Немедленно объяснись. Я сдержала свое обещание, теперь ты должен сдержать свое. Вернись во дворец и объясни мне все. Она всегда остается командиром, даже сейчас; этот приказ почти заставляет его улыбнуться и вызывает слабый проблеск надежды — самое опасное из того, что он может сейчас чувствовать. Еще не поздно убежать, попытаться исчезнуть и затаиться в ожидании бесконечной погони, которая вскоре начнется. Но он уже многое отнял у нее, и сейчас она требует, чтобы он ответил на ее вопросы. И этого хватает, чтобы вынудить его уступить, — этого шанса, что она может не только спросить его, но и выслушать. Нет, он не убежит от нее сейчас. Она не говорит, где ее найти, и ему не нужно спрашивать. Как и во время битвы, он находит путь, по которому она пошла, и следует вдоль цепи к ее двери.

***

Проходит всего несколько минут, прежде чем она слышит стук в дверь. Ей кажется, что она шагает навстречу собственной гибели, когда пересекает комнату на негнущихся ногах, поднимает задвижку и открывает дверь, обхватывая рукоятку кинжала. Будь он проклят, у него хватает дерзости стоять там и выглядеть при этом таким же опустошенным, какой и она сама себя чувствует, боль отражается в каждой черточке его лица, она ощущает, как океан горя и сожаления разливается между ними, этот прилив грозит утопить ее, если она не будет изо всех сил пытаться нормально дышать и сохранять самообладание. Как будто не по его вине все это случилось с ними. Как будто не он отнял у нее то, что она уже никогда не сможет ничем заменить, уничтожил то, что уже не получится вернуть. — Галадриэль. Ее пальцы крепче сжимаются на рукоятке кинжала. Она хочет пронзить его сердце; она хочет броситься в его объятия и заплакать. Стоя прямо за дверью, она не решается пошевелиться. — Галадриэль, — снова говорит он мягким голосом и поднимает руки, будто сдаваясь, — пожалуйста. Она широко распахивает дверь и шепчет сквозь зубы: — Заходи скорее. Даже сейчас она действует инстинктивно, отступает в сторону, впускает его в комнату и выглядывает в коридор, чтобы убедиться, что там никого нет. Она дрожит с головы до ног, переполненная яростью и горем, но не боится. Возможно, она должна бояться. Но уже в любом случае слишком поздно — для них всех. Она закрывает дверь, запирает ее, оборачивается и смотрит на него, готовая поднять свой клинок, хотя понимает, что сейчас ее оружие — не более чем символ, если он хочет причинить ей вред. — Я сдержала свое обещание, — ее голос звучит твердо, хотя губы дрожат, а сердце колотится. — Я пошла с тобой в мастерскую. Теперь выполни свое обещание. Скажи мне, кто ты. — Ты знаешь, кто я. Он говорит голосом Халбранда, приближается к ней в облике Халбранда, смотрит на нее с такой нежностью и надеждой, что она вынуждена отвести взгляд, качая головой и отказываясь принимать его ответ — ты знаешь, кто я, — потому что она узнала правду, и в то же время она теперь больше не знает его. Они понимали друг друга так глубоко, что ее почти пугало то, как быстро и неотвратимо все произошло. Она поделилась с ним своей затаенной болью, темнейшими секретами и самыми заветными надеждами — всем. Она увидела его сожаления, внутренний конфликт, сомнения и глубокие незаживающие раны в его душе. Она уговаривала его освободиться от ошибок прошлого, поверить в то будущее, которое они создадут вместе, и она искренне верила, что это возможно. Ее спутник, ее любовь, ее партнер во всем — как все это могло быть обманом? Хрупкая надежда на то, что даже сейчас это каким-то образом не окажется ложью, насмехается над ней, пока она отчаянно пытается найти хоть какое-то разумное объяснение случившегося. — Я думала, что знаю, — шепчет она. — И очевидно, что я ошибалась. Но нет — когда она смотрит на него, он качает головой. — Ты не ошибалась, — говорит он, приближаясь к ней еще на шаг, и она по-прежнему не отступает. — Тогда ответь на мой вопрос, — требует она, поднимая подбородок, чтобы не отрывать от него взгляда, когда он подходит ближе. Она всегда знала, насколько он выше ее, но сейчас он изменился прямо у нее на глазах, сбросив личину простого, незначительного человека, теперь она видит его расправленные плечи и уверенную осанку. Он похож на короля, с горечью думает она. Они стоят друг напротив друга, ее голова запрокинута назад, зубы упрямо стиснуты, лицо выражает непокорность, а непролитые слезы обжигают глаза. Она не моргает, не вздрагивает. — Скажи мне, — повторяет она. — Ты — это он, разве не так? Тот, кого я искала? Гортаур Жестокий. Саурон Обманщик. Он кивает. — Это я. — А почему ты сразу не сказал мне, как тебя зовут, когда мы встретились? Этот вопрос звучит смешно даже для нее, как только она его задает, и он усмехается, прежде чем спросить: — Как тебя называют твои враги? Она хмурится, но потом понимает и вздыхает, ненавидя то, что она его понимает и что ее вообще это волнует, но все же признается: — Я не знаю, и мне все равно. Он кивает и смотрит на нее, склонив голову таким знакомым движением, а затем спрашивает: — А как твои родители называли тебя, Галадриэль? Кто дал тебе имя, которое ты мне сказала? Она отводит взгляд, думая о добром, понимающем, терпеливом Келеборне. Давно потерян для нее, вероятно, навсегда. Как просто было любить и быть любимой так, как это принято среди ее народа, быть рядом с истинным эльфом, чье благородство было правдой, чье слово заслуживало доверия. — Мой муж, — говорит она. — Мои родители звали меня Артанис и Нэрвен, и ты знаешь, что я не об этом тебя спрашиваю. — Не об этом, — признает он с едва заметной улыбкой, которую она хотела бы никогда не видеть и от которой не может отвернуться даже сейчас. Он вздыхает. Ей хочется немедленно броситься к нему, поцеловать или убить, она не уверена, и поэтому остается на месте. — Я помню время, когда никому не нужны были тела, дыхание или имена. С момента нарушения изначальной тишины и сотворения мира у меня было много имен — и многие тебе известны. Но то имя, что я назвал тебе, — единственное, которое я сам выбрал для себя. Ее плечи опускаются. Как и на корабле в ту ночь, когда она пообещала ему свою руку, она чувствует мучительную тяжесть неизвестности — и того ужасного знания, которое ей открылось. Она не способна осознать бесконечное количество новых возможностей, все эти варианты будущего сейчас лежат перед ними, и все они туманные и зловещие. — А это имя тебе тоже досталось от мертвеца? Тьма заполняет его глаза при воспоминании, которое всколыхнул ее вопрос, и он качает головой. — Это был ребенок. Убит орками вопреки моим приказам. А герб я взял у его отца. Она бросает взгляд на лежащую на кровати сумку, куда уже сложила одеяло и плащ, немного припасов и бурдюк с водой, а еще свиток и книгу, которые она похитила из архива. — Его отцом был король Халдрет? — спрашивает она, и он кивает. — А его матерью была королева Бронвин. Хорошие люди, — отвечает он. — Ты выяснила все это в вашем зале знаний? Она кивает и какое-то время не может решить, о чем говорить дальше. Он ничего не отрицает. Он не пытается причинить ей вред. Он отвечает ей, словно он ребенок, которого поймали, когда он тайком проказничал, а не дух старше самого времени, владеющий темными колдовскими силами, сотворивший свирепых зверей для службы врагу и погубивший бесчисленное множество эльфов, людей и даже орков. — Я думала, — наконец говорит она, — что ты можешь быть полуэльфом. Не… но я не… почему? Как ты мог скрывать это от меня? Почему ты сделал это со мной? Она резким движением вскидывает руку, и в тесном пространстве между ними вспыхивают искры, когда она невольно делает незримую цепь между ними видимой, и она обвивается вокруг их рук, словно подтверждая ее слова и позволяя ему увидеть это — то, что их связывает, — но он все еще выглядит растерянным. — Сделал что? — Это! — вскрикивает она и сильно толкает его в грудь. Он мгновенно перехватывает ее руку с силой, которой она прежде в нем не чувствовала. — Почему ты заставил меня… — ее голос срывается, когда она наконец отводит взгляд, не в силах больше это выносить. Любить тебя. Понимать тебя. Желать тебя. Все это. Каждый раз, когда он смотрел на нее таким прямым и откровенным взглядом, — что таилось в глубине, и почему она этого не почувствовала? — Я не заставлял тебя, Галадриэль, — говорит он, качая головой. — Зачем мне это делать? — Почему бы и нет? Гибели моих братьев, моих родных, моего мужа было недостаточно? — в отчаянии спрашивает она. — Тебе всего было мало? И ты должен был еще… — Нет, — возражает он, когда она запинается, пытаясь подобрать слова, — нет, этого никогда не было достаточно, никогда и ничего не было достаточно, всегда чего-то не хватало тому существу, которым я был когда-то. И ты видела, чем это закончилось. Ты проследила мой проклятый путь до конца. Она смотрит на него расширенными от удивления глазами. Крепость — истерзанные останки орков, слившиеся с каменными стенами, вспыхивающие языки пламени, отголоски криков и воплей… — Он убил тебя, — шепчет она. Темный эльф, который насмехался над ней, сравнивал ее с самим Морготом и намекал, что она будет достойной преемницей трона древнего врага. Который заявлял, что убил Саурона, защищая своих детей-орков. Он был в том мимолетном воспоминании, вооруженный копьем и ревущий от ярости среди отблесков пламени. Он снова кивает. — Ты видела это так же, как и я. Он пронзил меня моим собственным копьем. Ты поступила бы хуже — и я это заслужил. На секунду он отводит взгляд, стиснув зубы, а потом касается ее руки, и знакомое чувство наполняет ее, когда она непроизвольно переплетает свои пальцы с его, и тут же замечает это, у нее перехватывает дыхание, но она не отстраняется. Ее сердце колотится, она чувствует себя оцепеневшей, как будто снова оказалась в ледяной пустыне, но все-таки не боится. И она должна знать. — А где ты был, — спрашивает она, — пока я все эти годы преследовала тебя? Он мрачно усмехается, в этом смехе мало веселья, лишь горькая ирония. — Ответ тебе не понравится. — Ты скажешь мне правду, — резко произносит она. — Я не услышу больше лжи из твоих уст. — И ты ни разу ее не слышала, — твердо отвечает он и наконец смотрит прямо на нее с тем же печальным выражением в глазах, которое она так хорошо знает и которому всегда верила. — Я говорил тебе правду… — Ты обманывал меня всеми возможными способами! — вскрикивает она. — Ты позволил мне довериться человеку, которого не существует. — Нет, — настаивает он, сжимая ее руки, — это не так. Ты знаешь меня по-настоящему. Все, что осталось во мне хорошего, все, что стоит знать, ты видела. И знала, и понимала, и любила. Она не уверена, ее собственная это мысль или его. Она больше ни в чем не может быть уверена. — Пожалуйста, поверь мне, — мягко говорит он, — это не ложь. То, что было между нами, — не ложь. Я позволил тебе верить в то, что не было правдой. Но любовь к тебе — возможно, единственное чистое и правильное чувство в моей жизни. Это не ложь. Она хочет поверить ему. Она хочет вернуться в прошлое, в то время, когда они еще не встретились, и никогда не садиться на тот корабль. — В основном я нигде не был, — продолжает он, и ее сердце замирает. Значит, верховный король был прав. — Мой дух покинул мое последнее тело, и много лет у меня не было ни обличья, ни планов. Только недавно… Он замолкает и пожимает плечами, а она не решается спрашивать, каким образом и когда именно он оказался в этом теле, похожем на человеческое. Вместо этого она говорит: — Что ты сделал с эльфами с помощью этого митрила? В ответ на ее вопрос грустная улыбка приподнимает уголки его рта. Она уже понимает. — Я их спас. Вот и все. У Келебримбора есть все необходимое — он добьется успеха. Она хмуро смотрит на него и не чувствует в его словах обмана. Но она не уверена, что может теперь полагаться на свою интуицию, — она хочет верить ему и каким-то образом знает, что это правда, но ее не покидает ощущение, что она не может — и не должна — доверять своим предчувствиям. — И ничего больше? Но почему? В чем твоя цель? — Я надеялся, — говорит он после долгих размышлений, — что тебе не придется возвращаться в Валинор без меня. Что ты вообще меня не оставишь. Разве не этого она желала в своих самых сокровенных мечтах, которые не могла выразить вслух, — найти какой-то способ обойти проблему его смертности и ее бессмертия? Получить больше времени, быть вместе с ним не только одну жизнь смертного — и вот решение. Он существует дольше, чем солнце и луна. Он никогда не умрет и не покинет ее. — Чего бы ты хотел от меня? — шепчет она. — Если бы… — Только то, что ты уже мне пообещала, — отвечает он, и ей кажется, что ее сердце не выдержит, если она над этим задумается или услышит, как он говорит об этом, — я хочу лишь воплотить наши общие замыслы. Я буду подчиняться твоей воле, пока ты будешь со мной. — А когда… — ее голос затихает, она не высказывает свои предположения, но они достаточно ясны. Когда ты захочешь получить больше власти. Когда ты потеряешь самообладание. Когда ты сделаешь что-то опасное и разрушительное. — Как бы ты хотел, чтобы я поступила? — Ты видела то, что возникло между нами, — серьезно говорит он, и она замечает, что цепь все еще обвивается вокруг них, и он сжимает ее руки, подчеркивая свои слова. — Воспользуйся этим. Она сразу понимает, о чем он говорит, но качает головой и чувствует, как жар приливает к щекам. Не должно все зависеть от нее. Разве это возможно? Неужели… нет, этот путь не может быть верным. Она думает о битве и понимает теперь, что ее чувства не обманули ее, их общая сила была не только ее собственной, которой она делилась с ним, а чем-то большим — чем-то более могущественным, чем она. Сама вселенная, думает она. Сама вселенная устроила это? Но ведь этого не может быть. Конечно, она не должна… Но тут она вспоминает слова Ауле и сон об огненной горе, ее охватывает дрожь и она снова качает головой — нет, этого не может быть. — Цепь, Галадриэль, — подсказывает он, как будто она все еще не догадывается, что он имеет в виду, но она уже поняла. — Если… — он качает головой, словно все ее предположения о будущем и невысказанные обвинения так же отвратительны для него, как и для нее. — Тогда тебе нужно просто потянуть. В ее сознании возникает образ ее самой, сидящей на золотом троне и делающей то, о чем он говорит, и она вздрагивает. Она наконец обрела безграничную власть над своим извечным врагом. Она держит в своих руках его величайший страх, но ей невыносимо представлять себя темной и всесильной, искаженной жаждой могущества и справедливости. Если бы она захотела, то смогла бы подчинить себе не только его, но и весь мир, думает она, и перед ней стремительно мелькают образы, приводящие ее в трепет и пугающие до глубины души. — Ты сказала мне однажды, что мы встретились с какой-то целью, — напоминает он ей о недавнем времени, когда он отказывался видеть то, в чем она была убеждена. Теперь она сама не готова поверить. — Я не понимал этого тогда, но это становилось для меня яснее с каждым днем. Все, что я сделал и чем был, до сих пор вело меня еще глубже в бездну, но ты — ты уже привязала меня к своему свету, хотела ты этого или нет. Я не знаю, почему это случилось, но я не откажусь от этого. Ты знаешь, что я пытался сделать, когда мы встретились? Она качает головой, но потом внезапное осознание чуть не заставляет ее снова заплакать, когда она понимает, что она сделала, что они оба сделали. Возможно, это был последний шанс, и теперь он упущен. — После стольких жестоких неудач я наконец пытался сдаться. Даже зная, что это, скорее всего, закончится пустотой и кулаком Мелькора на моей шее, как это было целыми столетиями. Но что еще мне оставалось делать? И они не позволили мне приблизиться. Шторм, уничтоживший мой корабль, был предназначен для меня. Зверь, убивший тех людей, был послан за мной. Но ты… — его голос прерывается, и он наклоняется ближе, прижимаясь к ее лбу своим, и она не отстраняется. Закрыв глаза, она продолжает слушать. — Ты была права. Мы встретились ради какой-то цели. Ты и сейчас это понимаешь — ты видела, что может произойти в будущем и чего мы способны достичь вместе. Я сожалею больше, чем ты можешь себе представить, о каждом ужасном поступке, который я совершил, и обо всем, что случилось в прошлом. Пожалуйста. Его голос затихает, и следующие слова, разрывающие ее сердце, она слышит только в своем сознании. Я боюсь того, кем я стану без тебя. Пожалуйста, не отталкивай меня. Скажи, что останешься рядом со мной и поможешь мне все исправить. Их слезы смешиваются, она судорожно вздыхает, не в силах открыть глаза. Когда эти люди все узнают, они изгонят меня. И ты тоже, слышит она его голос в ту ночь, и ты тоже, ты тоже, ты тоже. Да, я останусь с тобой, хочет она сказать. Да, отпусти прошлое и начни заново вместе со мной. Но все это, конечно, лишь очередное заблуждение — мысль о том, что она сможет сдерживать его худшие порывы и никогда не поддаваться своим собственным, что света, за который она цепляется, будет достаточно для них обоих. Это слишком рискованно, такую возможность нельзя даже рассматривать. Невозможно так много требовать от одной души, какой бы сильной ни была ее воля. Ее собственная теневая сущность из этого пугающего видения об искаженном будущем насмехается над ней. Посмотри, ты приманила его к себе, как мотылька к свече. Ты станешь тираном. Владычицей тьмы. Он боится потерять ее, но еще больше она боится потерять себя в том, чем они могут стать. Она не может — она не должна. — Я скорее отрублю себе руку, — ее собственный голос кажется ей чужим и надломленным, — чем соглашусь держать в ней поводок самого могущественного из майар. Ты не можешь просить меня об этом. Он молчит, а ее глаза все еще закрыты, но она чувствует, что ее слова ударили его подобно молоту, его охватывает холодная дрожь, а его надежда отступает, как морские волны во время отлива. Через мгновение она ощущает, как он протягивает руку к ее поясу и вынимает кинжал из ножен. И она все еще не боится. Ведь этот клинок — не для нее. Она смотрит, как он вкладывает оружие в ее руку и сжимает обе ее ладони вокруг рукоятки, лезвие направлено на него, и несколько секунд — или столетие, или целую эпоху — он держит ее руки в своих. Она не в силах поднять глаза, она может только смотреть на его руки, которые спасли ее от гибели, заплетали ей волосы, подгоняли ее доспехи и доводили ее до экстаза. Руки, за которые она хваталась ради выживания, которые она сжимала в поисках дружбы, поддержки и любви, любви, эти руки сейчас мокрые от слез, которые она отчаянно не хочет проливать, только не из-за него, не из-за этой неотступной разрывающей боли в ее груди. Он мягко сжимает ее руки вокруг кинжала и становится на колени, ее глаза наполняются слезами, когда она смотрит вниз, смотрит ему в глаза и видит в них такую печаль, что ее собственная боль становится еще сильнее. — Я понимаю, — отвечает он, но его голос говорит ей, что он не понимает, хотя и ожидал этого. — Моя жизнь в твоем распоряжении. Ее руки, сжимающие кинжал, замирают на уровне его горла, открытого перед ней. — А что случится, если я убью тебя, — спрашивает она, ее руки дрожат, — ты просто возродишься и начнешь все сначала? Он слегка пожимает плечами. Все не так просто, думает она, но результат тот же, даже если пройдет еще один век, прежде чем он снова ступит на эту землю. Она не сможет уничтожить его окончательно, независимо от того, как далеко он зашел по пути искажения. Это не в ее силах — и не в ее власти. — Я не уверен, — отвечает он, и она думает о том, сколько раз такое существо может воссоздать себя, прежде чем от него ничего не останется. — Но если это доставит тебе радость, ты должна это сделать. Ты более чем заслужила эту победу. Наверное, она действительно заслужила, но ради чего? Она бесчисленное количество раз представляла себе этот момент — ее враг схвачен, стоит перед ней на коленях, ожидая наказания. Она поднесла кинжал ее брата к его горлу и убила его именно таким образом в своем воображении. Но — нет. Не так. Много раз она убивала Саурона мысленно, отправляла его дух обратно в залы Мандоса, чтобы он предстал перед его судом. Она уничтожила существо из огня и дыма. Она пробила доспехи и перерезала горло жуткому колдуну. Она пронзила сердце огромного волка, на клыках которого еще оставалась кровь ее брата. Но никогда еще она не сталкивалась со своим врагом так. Когда он воплощен в облике того, кого она знала, кому доверяла. Когда именно с его душой навечно и бесповоротно связана ее собственная душа. Она никогда не причиняла вреда Халбранду, и он никогда не причинял вреда ей. До сегодняшнего дня. И теперь ее победа горька и пуста. Она опускает кинжал и становится рядом с ним на колени, обхватывает руками его лицо и видит поднимающуюся внутри него бурю. Она не знала его полностью, но то, что она знала, было правдой. И тот, кого она знала, не был непоправимым злом. Наверняка Ауле не ответил бы на ее призыв, если бы видел в нем лишь зло. Но она не может быть с ним, только не после всего случившегося. Не может выйти за него замуж, называть его своим супругом, своим королем. Не может завести с ним детей и отпустить их в мир, зная об их скрытых способностях и таящейся внутри них опасности. Неважно, какое их общее будущее она представляла; теперь все, что она видит, это тьма и горе. Все остальное исчезло. — Оставь меня, — говорит она, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос не превратился в рыдания, грозящие захлестнуть ее. — Я не причиню тебе вреда. Возвращайся домой. Они пропустят тебя. Я знаю, что Ауле позволит тебе пройти. Покорись воле Манвэ. Если твое желание — это раскаяние, ты должен вернуться домой и искать прощения. Ей остается только надеяться, что она права. Она видит его напряженно сжатые челюсти и чувствует гнев, охвативший его вслед за ее предложением, словно он не рассказал ей только что о своей предыдущей попытке, словно она — последняя доска их жалкого плота и ее внезапно унесло волной так далеко, что он больше не может до нее дотянуться. Но он лишь с трудом сглатывает и говорит: — Таково твое желание? Я не хочу этого, признание вырывается против ее воли, но ты должен это сделать, если действительно надеешься обрести покой. Тяжелый вздох, грустная улыбка; она почти ничего не видит сквозь слезы, но уже не может отвести от него взгляд. — Боюсь, у меня осталось мало шансов обрести покой, если я не смогу разделить его с тобой, — говорит он. — Но я буду искать его здесь, в Средиземье. Я не стану вновь пытаться отправиться на запад. Она могла ожидать, что так все и будет. В любом случае, разве она уже не приняла решение? Она не расскажет эльфам. Она не готова смириться с тем, что после всех этих лет ее поиски просто закончились, она не способна заставить себя причинить ему вред и не может позволить себе остаться рядом с ним. Все ее чувства скованы холодом, словно она опять оказалась в далеких северных землях, она едва может пошевелиться, ее мысли путаются, она не в состоянии принять решение, и силы покидают ее. — Ты должен уйти, — комок в горле почти душит ее, когда она поднимает с кровати сумку и протягивает ему, держа ее перед собой, как щит. — Сейчас. Пойдем со мной. Прежде чем она успевает передумать, прежде чем решается стряхнуть с себя леденящее оцепенение, бросить свиток в камин, отвести его обратно в мастерскую, чтобы продолжить работу, или бежать к стражникам в королевских покоях, или начать плакать и никогда не останавливаться, она подходит к двери и делает ему знак следовать за ней.

***

Они молча идут к конюшням. Она не будет смотреть на него, не будет ничего говорить. С большим трудом она закрывает свои мысли от него, из-за этого усилия ее плечи напрягаются, а зубы сжимаются. Удивленный их появлением смотритель конюшни поспешно уходит, молча кивнув в ответ на резкий приказ Галадриэль. — Лорда Халбранда срочно вызвали. Пожалуйста, подготовь его лошадь. Когда эльф идет выполнять ее распоряжение, она стоит неподвижная и безучастная, глядя в сторону. Только когда служитель возвращается, передает Халбранду поводья нуменорской лошади, на которой он приехал сюда, и уходит вглубь конюшен, Галадриэль оборачивается и смотрит на него. Весь свет исчез из ее глаз, они темны от отчаяния и полны слез. — Куда ты поедешь? — тихо спрашивает она. — Думаю, в Пеларгир, — отвечает он, вспоминая место, где планировали собраться выжившие. — Я скажу людям, что тебя задержали по важному эльфийскому делу. На мгновение слабая тень улыбки пробегает по ее лицу, и она кивает. — Не вынуждай меня убивать тебя, — говорит она. — Даже и не думал. Он возвращает ей легкую грустную улыбку и осторожно тянется к ее руке, но она не отстраняется. После секундного колебания она обхватывает его запястье, как делала много раз прежде, и бросается вперед, обвивая руками его талию и прижимаясь лицом к его груди, ее плечи трясутся. Он бросает поводья и обнимает ее обеими руками, сначала легко, а потом сильнее, когда чувствует, что она не пытается высвободиться. — Я ненавижу тебя, — шепчет она в его тунику, и он обнимает ее крепче, сдерживая рвущийся наружу нервный смех, и вместо этого целует ее в макушку, не готовый ее отпустить. — Я тоже себя ненавижу, — уверяет он ее. Возможно, даже больше, чем она способна его ненавидеть, это постоянное ощущение так же привычно, как дыхание. Но ненависть — не единственное, что он слышит в ее приглушенных рыданиях, не все, что она чувствует. Все это по-прежнему здесь, истрепанное и разорванное, из последних сил сдерживаемое, но не исчезнувшее. Как и в день их стычки с Адаром, она даже сейчас хочет защитить его от еще больших страданий. Она не готова — но это еще не конец. Через некоторое время она отпускает его и отходит назад, прочищая горло и вытирая лицо обеими руками. — Ты должен уходить, — она берет поводья лошади и передает их ему, быстро отворачивается и успевает сделать уже несколько шагов, прежде чем к нему возвращается способность говорить. — Namárië, Галадриэль. Так много еще можно сказать, но сегодня она больше не будет слушать. И все же она останавливается, склонив голову, всего на мгновение, прежде чем уйти, не оглядываясь. Ее голос мягкий и полный печали. Namárië, meldanya.

***

Галадриэль уходит из конюшни прежде, чем успевает по-настоящему задуматься о том, что сделала. Она не может предсказать свою реакцию, если оглянется назад и увидит, как он уходит. Поэтому она не поднимает взгляд, не оборачивается и держит свой разум закрытым. Лишь ценой неимоверных усилий ей это удается. Она не понимала, насколько глубоко переплелись их души, пока не попыталась заблокировать их связь. А теперь уже слишком поздно. Мне тебя жаль — ты никогда теперь от меня не избавишься, слышит она свой собственный голос. Каждое воспоминание подобно стреле, пронзающей ее грудь и сбивающей дыхание. Ее ноги кажутся тяжелыми, как камень, когда она поднимается по лестнице, охваченная страхом. Добравшись до вершины башни, она видит, как Элронд расхаживает по мастерской, а Келебримбор стоит у огня. — Прошу прощения, — ее голос звучит неожиданно для них обоих, и они тут же оказываются рядом с ней, сбитые с толку и обеспокоенные. Ее лицо должно быть красным и заплаканным, и она не знает, как долго ее не было, прежде чем она вернулась одна и в таком состоянии. — Надеюсь, вам не пришлось прерывать работу. — Мы ждали, моя дорогая, — отвечает Келебримбор с растерянным видом, — когда вы с лордом Халбрандом вернетесь… но… где он? Она сжимает губы, ее опущенные руки дрожат, взгляд блуждает между ними. Элронд смотрит на нее с таким беспокойством, что она едва это выдерживает, его брови нахмурены, он внимательно вглядывается в ее лицо. Келебримбор нервно переводит взгляд с нее на подготовленные им инструменты, он выглядит несколько потерянным, и она чувствует себя так же. Полностью потерянной. Еще некоторое время она молчит, и Элронд понимает, что что-то не так, его лицо омрачается тревогой. Она пытается улыбнуться ему и ей почти удается. Еще не поздно им рассказать. Элронд ей поверит. Королевская стража схватит его. Его посадят на корабль, отправят на запад, и правосудие свершится раз и навсегда. Она может сказать Гил-галаду, что он был прав, что именно ее навязчивая одержимость выманила ее давнего врага из укрытия. И тогда она сможет отправиться домой. Не останется больше неоконченных дел, не будет причин убегать. Однажды — возможно, даже совсем скоро, наступит день, когда она вновь увидит своего брата. Своего мужа. Кто из ее родных уже может снова быть среди живых, исцелив душу и восстановив тело в благословенном краю? Так много потерь, все имена, которые она хотела выкрикнуть в лицо Халбранду в день их встречи, каждая жизнь, отнятая слишком рано. Она так долго жила благодаря лишь силе своего стремления к цели, и теперь, после ужасного завершения ее поисков, она чувствует себя брошенной на произвол судьбы. Сможет ли она когда-нибудь действительно вернуться домой после того, что она сделала и кем стала, сможет ли по-настоящему исцелиться? Что осталось от нее сейчас? Все это время, год за годом она взбиралась на вершины, пробиралась через пустоши и сражалась в самых опасных уголках мира, продолжая погоню за слухами, знаками и призраками. Каждый момент был наполнен праведным — и да, мстительным — гневом и всепоглощающим желанием настигнуть это существо, ставшее самым главным, определяющим символом всего, что она потеряла. Она многим пожертвовала на этом пути и не желала сдаваться, пока не увидит, как его призовут к ответу за каждое злодеяние. А теперь он ушел безнаказанным и разгуливает на свободе — и она сама это допустила. Ведь несмотря на лавину ярости и сожаления, она чувствует тревожную неуверенность и боится того, какой приговор может быть вынесен в Маханаксаре. И она проклинает себя, потому что не может вынести мысли о том, что те истинные частички его души, которые она знала, будут обречены на вечные страдания и тьму. И не придет ли она в итоге к тому же? После столетий одиночества она наконец нашла того, кто ясно видел ее и понимал ее сокровенные мысли. Они больше не могли отличить меня от того самого зла, с которым я боролась. Спустя столько времени она даже не узнала своего врага, когда лежала обнаженной в его постели. Что бы это ни говорило о ней, это не может означать ничего хорошего. Поэтому она лжет. — Его срочно вызвали, — наконец произносит она, и голос ее звучит глухо. Она чувствует пустоту внутри, а ее тело кажется хрупким, как будто оно может разбиться, если толкнуть его слишком сильно. Все, вокруг чего она строила свои дальнейшие планы и надежды, исчезло. — В их отряде есть эльф, который смог связаться со мной. Он… он передает свои извинения. Брови Элронда поднимаются; он ей не верит. Но ничего не говорит. — Очень жаль, — с грустью произносит Келебримбор, качая головой. — Я уверен, что он хотел бы увидеть, как все будет сделано. И мы готовы начать, миледи, — только не хватает одного элемента. Он указывает на выложенные в ряд на столе драгоценные камни и на результат удачного утреннего эксперимента, а затем с грустной улыбкой переводит взгляд на пояс Галадриэль, где в ножнах покоится кинжал Финрода. Клинок, который она носила столетиями, ожидая именно этого дня, но которым так и не воспользовалась. Она слушает, как Келебримбор говорит о том, что необходимо использовать чистейшую руду и теперь, когда он пожертвовал своей золотой брошью и убедился, что метод работает, ему требуется золото из Валинора. — Видишь ли, мы хотим создать три кольца, — подводит он итог. — Небольшие, но мощные изделия… Я считаю, что их распределение по эльфийским городам даст нам преимущество, и если мы правы, эти объекты действительно обратят увядание великого дерева, смогут поддержать силу нашего народа и позволят нам остаться здесь. Мы не знаем, надолго ли, но… — У нас будет время, чтобы узнать больше и найти дополнительный митрил, если получится, — говорит Элронд с надеждой в голосе. Оба мужчины выглядят так, словно им тяжело просить ее об этом, и Элронд успокаивающим жестом касается ее плеча. — Боюсь, истинное творение требует жертв, — добавляет Келебримбор, но Галадриэль уже кивает, наконец вытаскивая кинжал из ножен. Он так долго был частью ее самой; она держалась за него так же крепко, как и за клятву добиться правосудия. Теперь она сжимает его обеими руками, переворачивает и рассматривает каждую линию лезвия, переплетение золотых ветвей, чувствуя его знакомую тяжесть. — Все в порядке, — говорит она им и передает кинжал Келебримбору. — Я понимаю. Она очень многого еще не понимает и, возможно, никогда не поймет, но в одном она уверена. Что бы ни пришлось совершить, чтобы эльфы смогли остаться в Средиземье, она увидит, как это будет сделано. Она не покинет эти берега, пока их не покинет он. Неважно, сколько времени на это потребуется.