Цепь

В первый вечер после его ухода Галадриэль возвращается в комнату, в которой они провели одну ночь, забирается в постель и плачет. В какой-то момент она слышит тихий стук в дверь и прикрывает рот обеими руками; она не может смотреть в глаза Элронду сейчас, когда она в таком состоянии. Вскоре его шаги удаляются. Ночью она лежит без сна, пытается уснуть и не думать о том, где он, а потом в конце концов наступает утро. Еще более измученная, чем прошлой ночью, она собирает его вещи — плащ, тунику, сумку — и возвращается в свою комнату. Когда верховный король вызывает ее, она садится и молча выслушивает его нарекания. Она будет отстранена от командования и не должна больше участвовать в войне, охотиться на орков или выискивать любые другие остатки темных сил и следы их врагов. Она присоединится к королевской страже и вернется в Линдон с ним и Элрондом, как только они выяснят, сработают ли кольца Келебримбора. Она безмолвно кивает, принимая это наказание. — А что насчет южанина? — наконец спрашивает Гил-галад. — Элронд сказал мне, что его вызвали и он в спешке уехал. На долю мгновения она опять слышит его голос и видит, как они стоят рядом на коленях в ее комнате, и чувствует, что слезы вот-вот снова подступят к глазам. Она делает глубокий вдох, ее взгляд застывает. — Все так, как и сказал Элронд, — больше она ничего не говорит. — А что вы нашли в архивах? Она снова смотрит в глаза своему родичу и лжет ему. — Ничего, — отвечает она. — Нет никаких доказательств его притязаний. Никаких записей о его происхождении. Люди были рады его прибытию, и они могут выбирать того, кого хотят видеть правителем. Очень долго глубокие карие глаза Гил-галада внимательно изучают ее лицо и напряженную позу. Он выглядит настороженным и в то же время опечаленным. — Галадриэль, — говорит он наконец, — я не доверяю этому мнимому королю людей. И я не буду притворяться, что рад тому, что ты здесь, а не наслаждаешься жизнью на нашей родной земле вместе со своим братом. Эта война всем нам дорого обошлась и сильно затронула тебя. Я лишь хочу, чтобы ты познала мир и покой. Независимо от того, подарят ли нам кольца больше времени здесь или нет, я хотел бы, чтобы ты отправилась на запад навсегда, если ты этого желаешь. С ее братом? Ее сердце сжимается при мысли, что Финрод может снова быть среди живых. Возможно, они с Амариэ вновь нашли друг друга в конце концов. Конечно, Гил-галад видит в ее глазах отражение той битвы, что бушует в ее сознании. — Я не желаю этого, — отвечает она после паузы. Верховный король кивает с грустным, но смиренным выражением лица. — Тогда все будет так, как я и сказал. Будь готова присоединиться к моей страже, как только мы прибудем в Линдон. Когда ее отпускают, она возвращается в свою комнату. И остается там. Той ночью она раздевается, вешает платье в шкаф и достает мягкую синюю тунику, которую нашла в комнате Халбранда. Подол туники спадает ей почти до щиколоток, когда она натягивает ее через голову, крепко обхватывает себя руками и на мгновение закрывает глаза. Она не должна. Но ее никто не увидит. Никто не будет знать. Совсем скоро она покинет этот город, наденет форму королевской гвардии, вновь займет свое место среди ее народа и оставит все это позади. У нее снова появится цель. Но сегодня она плывет по морю воспоминаний и отчаяния, отвращения к себе и сомнений. Она спит урывками. Чуть ли не дольше, чем она может вспомнить, большую часть своей жизни она спала одна, но теперь ей слишком холодно, слишком одиноко, слишком беспокойно, чтобы отдыхать. Она уверена, что ее душа разорвана и кусочки никогда не соберутся воедино. Проходит три дня. По утрам она встает и старается найти себе занятие. Читает свитки и рассматривает карты, которые служители приносят из архивов. Она пытается определить, каким может быть его следующий шаг, ведь он явно не намерен просто отправиться на юг, стать благодетельным королем людей и искать свой собственный путь к раскаянию и искуплению, к исцелению ран, которые он причинил миру. Конечно нет. Разве это возможно? Он утверждает, что это так. Она не доверяет той части себя, которая ему верит. Она разбирала каждый разговор и каждую реплику, пытаясь понять — где она ошиблась? Когда она впервые упустила правду и вместо этого слепо пошла по другому пути? В конце концов она решает, что это случилось в тот момент, когда они встретились, и снова проклинает себя. Стыд пылает в ее венах жарче любой лихорадки каждый раз, когда она думает о том, какой глупой, какой наивной и доверчивой она должна была казаться. Как сильно она упростила ему задачу. Все это с самого начала было только ее идеей. И теперь она должна найти способ оставаться настороже, быть готовой к атаке, но не поддаваться его зову, постоянно сопротивляться устремлениям ее сердца и разума. Она не знает, как сможет справиться с этим в течение длительного времени; это изматывает. Станет ли с годами легче? Хуже всего, думает она, когда не осталось ни врага, которого можно осудить, ни монстра, которого можно вообразить, а только омраченное горем лицо того, кого она любит больше, чем могла себе представить, и ненавидит сильнее, чем способна описать на любом известном ей языке. Если она хотя бы на мгновение ослабит бдительность, то сможет в ту же секунду услышать его и поговорить с ним. Она постоянно чувствует это притяжение в своем сознании, в своем сердце, на своем конце этой проклятой цепи, ставшей петлей на ее шее, оковами, из которых она теперь должна неустанно пытаться вырваться. Так легко было бы перестать сопротивляться и позволить себе отдохнуть хотя бы несколько мгновений. Но она не может этого сделать. Слабость характера и ума привела ее ко всему этому; ее неосмотрительность вызвала разрушительные последствия, масштабы которых она не способна осознать. Только проявив силу и неуступчивость перед лицом ужасной правды, она сможет освободиться от этого кошмара. В течение нескольких дней она пытается обмануть себя и теперь почти готова поверить, что когда-нибудь вновь станет свободной. На четвертый день она отвечает Элронду, который зовет ее с другой стороны двери, его тон легкий и жизнерадостный, обещание хороших новостей в его голосе дарит ей надежду. Когда она приглашает его войти, он вздрагивает, глядя на нее, одетую только в мятую синюю тунику, с босыми ногами и небрежно заплетенными волосами. Она знает, что ее лицо выглядит ужасно — глаза потемнели и опухли, щеки впали из-за отсутствия аппетита. Хотя Элронд быстро приходит в себя и тепло ее приветствует, его реакция отрезвляет ее. Она не может позволить, чтобы случившееся ее сломило. Никогда за все эти века она не позволяла деяниям Саурона сокрушить или остановить ее, и она не допустит этого сейчас. — Создано три кольца, — сообщил Элронд, как только они расположились на балконе с чаем и завтраком. — И похоже, они работают. Мы получили сообщение из Линдона о том, что дерево начинает исцеляться; верховный король надеется выехать в течение недели и намерен доставить два кольца в нашу столицу. Одно, конечно, для его собственной руки, и одно для Кирдана Корабела. Третье должно остаться здесь, у лорда Келебримбора. Он выглядит таким радостным, что Галадриэль не может сдержать улыбку, хотя ее глаза болят от этого движения. — Это чудесные новости, — говорит она, и Элронд кивает. — Так и есть! Мне бы только хотелось лично сообщить об этом Дурину и Дисе. Я все еще надеюсь, что однажды у меня получится с ними встретиться. Он делает паузу и бросает на нее выразительный взгляд, намекая на ее прискорбное состояние. — Эти новости вселяют надежду. И все же ты… Галадриэль, ты похожа на мертвеца, — добавляет он. — Я беспокоюсь о тебе. Я никогда раньше не видел, чтобы ты так плохо выглядела. Ты… ты ждешь ребенка? — Нет! — взвизгивает она громче и резче, чем намеревалась, яростно тряся головой. Нет. Слава Валар, это не так. — Нет, — более спокойно повторяет она, отводя взгляд в сторону. — Я не беременна. Нет никакого ребенка. Детей у нее не будет, понимает она с острой болью в груди, которую не могла предвидеть. Сколько времени прошло с тех пор, как она надеялась, что однажды, возможно, станет матерью? Слишком много — лишь совсем недавно она начала задумываться об этом, только в своих самых потаенных мечтаниях, а теперь — нет. У нее не будет детей. — Ни ребенка, ни объяснений внезапного отъезда лорда Халбранда, и ты не появляешься за пределами этих стен уже почти неделю… — Элронд умолкает, надеясь, что она все объяснит, но она помешивает чай и ничего не говорит. — А что выяснилось насчет свитка? — спрашивает Элронд после очередной паузы, и на секунду ее посещает сильное желание все ему рассказать. Она пытается найти ответ в его теплом и обеспокоенном взгляде — как бы он поступил? — Он не полуэльф, — начинает она и замолкает. Она старается подобрать слова, но они застревают у нее в горле. — Наша помолвка расторгнута. — Расторгнута? По твоей инициативе или его? — Это мое собственное решение, — быстро отвечает она. — Все кончено. Больше добавить нечего. Элронд ей не верит. Но как и в мастерской, он не давит на нее и не заостряет внимание на ее лжи. Вместо этого он наблюдает за ней, и она думает, что он собирает свои собственные маленькие кусочки правды, складывает их воедино, как это делала она, и что однажды, как только он решит, как со всем этим поступить, они смогут поговорить откровенно. Конечно, он видит, что она едва может дышать, не способна сосредоточиться, все обдумать и обсудить с ним. — Я видел, как ты оплакивала своих братьев и своего мужа. Но я никогда не видел тебя такой, — говорит он ей и тихо добавляет: — Ты знаешь, что можешь мне все рассказать. Можешь рассчитывать, что я сохраню твои секреты, если будет необходимо. Она протягивает руку и сжимает его ладонь. — Я знаю. Я… я не уверена, что смогу это объяснить прямо сейчас. Элронд накрывает ее руку своей и кивает. — Хорошо, — отвечает он. — Тогда давай сосредоточимся на тех приятных новостях, какие у нас есть. Нам не нужно покидать Средиземье. Ты все еще чувствуешь, что твое дело здесь не завершено? Не завершено — все ее планы распались на миллион отдельных нитей предательства, ужаса и сожалений. Да, ее дело все еще не окончено и, вероятно, навсегда таким останется. Она сглатывает, пытаясь справиться с комком в горле, и кивает. — Я полагаю, так и есть, — мягко отвечает она, не зная, как объяснить ему все, и не уверенная, в чем заключается ее задача сейчас, кроме как наблюдать, ждать и надеяться. — Я помогу тебе завершить начатое, — обещает Элронд. — Теперь ты позволишь мне убедить тебя принять ванну? Может быть, найти для тебя какую-нибудь подходящую одежду? Сегодня вечером состоится ужин в честь нашего успеха с кольцами, и король ожидает, что ты придешь. Она вздыхает. Пришло время столкнуться с миром, несмотря на все сомнения и неопределенность. У нее были дни, чтобы побыть наедине со своим горем, и ей не стало лучше после того, как она сидела взаперти здесь, в этой комнате. — Очень хорошо, — отвечает она. — Думаю, ванна пойдет мне на пользу.

***

Три дня Халбранд едет на юго-восток, останавливаясь только для того, чтобы лошадь могла отдохнуть и напиться воды. Равнины сменяются предгорьями, и после скалистого перевала через Мглистые горы он видит место, которое кажется знакомым, — небольшую нишу в скале возле ручья. Он направляет туда лошадь и разбивает лагерь на ночь. Остатки костра и кучка рваных окровавленных повязок рядом с ним в пыли привлекают его внимание, когда он бросает сумку на землю, и у него вырывается короткий горестный вздох. Это место выглядит знакомым, ведь именно здесь они разбили лагерь всего неделю назад, когда он пребывал в полуживом состоянии и бредил в лихорадке, здесь он исцелился от прикосновения Ауле, ответившего на призыв Галадриэль. Его память в основном вернулась, хотя путешествие он помнит смутно, особенно те моменты, когда жар усиливался и когда он спал, возможно, впервые в жизни, и какое-то время действительно ничего не осознавал, пока голос Галадриэль снова не позвал его и повел их вперед, к безопасности. Ты обещала, что простишь меня. Эта мысль причиняет острую боль. Конечно, у него не было оснований надеяться, что она сдержит обещание, данное до того, как она узнала правду. Но клятвы священны для эльфов, а она с самого начала давала ему обещания, которые теперь отказывается выполнять. Он злится и ничего не может с собой поделать. Злится на себя, но и на нее тоже, и он настолько раздражен, что ему лучше продолжать ехать прочь, к сгущающимся над долиной теням. Мучительная боль и жгучий стыд уже сами по себе слишком сильны, а теперь они превращаются в бурлящую ярость, и он почти желает наткнуться на отряд орков или какого-нибудь другого мерзкого зверя, с которым можно расправиться. Найти что-то, что можно уничтожить. Здесь нет ничего, кроме ручья, скал, деревьев и темно-рыжей кобылы, которая толкает его в плечо мягким носом, и он вспоминает слова Элендиля. Считается, что кони с запада связаны со своими всадниками, чувствуют их эмоции в битве и вне ее. Эта лошадь до сих пор была верным и надежным другом, и он протягивает руку, чтобы погладить ее гладкую мускулистую шею. — Можешь прогуляться, Роккотари, — говорит он ей, и она фыркает, будто соглашаясь, — но не отходи слишком далеко. Она снова слегка толкает его в плечо и бредет к ручью. Далеко она не уйдет. Он собирает сухой хворост и складывает его в небольшую кучку на том месте, где погас их первый костер. Стоя на коленях в пыли, он некоторое время смотрит на листья и ветки, а потом заносит над ними правую руку ладонью вниз, пальцы согнуты и собраны вместе. Требуется мгновение, чтобы тщательно сконцентрироваться и сделать пару неудачных попыток, но когда он поднимает руку над растопкой в третий раз, пламя вспыхивает и с треском разгорается, охватывает листья и лижет ветки. Такая мелочь. Пламя. Не новый язык или вид, не новый элемент или мощное оружие, а простое пламя. И это похоже на сотворение целого мира. И сейчас это приносит ему даже больше радости, чем разрушение, понимает он с удивленным смешком. Он уже очень давно не наслаждался такими простыми вещами и не замечал их. Не создавал пламя, призывая космическую энергию, которая в основном и позволяет огню существовать. Магия не сложна, по крайней мере, та ее разновидность, которую он и ему подобные могут использовать. Когда ему перестало хватать его силы и способности управлять самими стихиями? Гибели моих братьев, моего мужа, моих родных тебе было недостаточно? Ее голос — клинок в его груди. Ему недостаточно было служить кому-то. Его не устраивали ограничения и запреты. Но ни одна из тех свобод, к которым он стремился, никогда не была настоящей рядом с Мелькором, как и в кузнях Ауле. Он переходил от одного хозяина к другому, пока его собственный свет медленно тускнел. Некоторое время он сидит у костра и поддерживает огонь, наблюдая, как он разгорается все сильнее, пока не начинает размеренно мерцать в сгущающихся сумерках. Как и в море, когда он чувствовал, что ему мешают вернуться домой, теперь он так же твердо уверен, что ему содействуют и поощряют продолжать — и что они должны были идти по этому пути вместе с ней. Конечно, именно так все и должно было случиться. Ничего не остается, как продолжать двигаться дальше без нее и надеяться, что она изменит свое решение. Или что он каким-то образом сможет переубедить ее, если со временем докажет, что она ошибалась. Они очень быстро стали так близки, и теперь он постоянно ощущает холод без нее. Это новый и ужасный вид одиночества. Она прилагает все усилия, чтобы держаться замкнуто и отстраненно; она не отвечает, когда он пытается с ней заговорить. Через некоторое время он берет в руки сумку, которую она отдала ему перед его отъездом. Ее содержимое скудное, но аккуратно упакованное. Сверху уложен завернутый в ткань лембас, а также маленький нож и полный бурдюк с водой. Затем плащ, а под ним плотно скатанное одеяло. В самом низу он находит сверток в простой белой ткани, а внутри него — небольшую книгу и старинный свиток. Книга написана на эльфийском языке, но в ней приведены способы ведения земледелия в долине Южных земель. Древние обычаи и приметы, графики посевных работ и типы почвы. Все эти фермы теперь погребены под слоем пепла, но когда-нибудь эта книга еще может пригодиться. На свитке изображен тот же герб, который он сейчас носит на поясе. Он прослеживает линию королей от первого до последнего, список заканчивается записью, которая, наверное, и заставила Галадриэль задуматься, не был ли он полуэльфом. Это дары, хотя они легко послужили бы доказательством, чтобы выставить его вором, могли бы стать поводом для преследования и заключения под стражу. Он вздыхает и качает головой, борясь с новым приливом гнева при мысли о том, что она могла так поступить. Но она бы уже это сделала, если бы хотела, чтобы его схватили. Нет, она предоставила ему свободу, изгнала его, как он и ожидал. Позволила ему плыть по воле течений этого мира и совершать все его будущие деяния в одиночку. Это не та свобода, какую он искал, а пустое одиночество, которое обещает длиться вечно. Но желание доказать ее неправоту остается. Стремление заслужить ее прощение. Потребность вновь увидеть, что она смотрит на него так же, как в том сне, с восхищением и любовью, а не с разочарованием и гневом. Он покажет ей, каким он может быть. Чего бы это ни стоило, что бы ни пришлось совершить, он сделает все необходимое. Это еще не конец. Но сейчас есть люди, которых нужно найти, выжившие, которых нужно объединить, орки, с которыми предстоит расправиться, и обещания, которые необходимо сдержать. Я не был лидером, сказал он Галадриэль в Нуменоре. Его беспокоит мысль о том, что ему придется научиться быть настоящим правителем без нее, но ему нужен план, отправная точка. У него возникает идея, вероятно, слишком безумная, чтобы сработать, но в конечном счете это может стать единственным способом добиться успеха. Когда Роккотари возвращается к огню, он рассказывает ей о своем замысле, и она фыркает. — Глупо? Еще одно фырканье и тихое ржание. Она неторопливо подходит и слегка толкает его в плечо. — Хорошо, — говорит он. — Что ж, тогда ты должна быть готова снова отправиться в путь, как только мы прибудем на место. Если лошадь его поняла, то она, похоже, не возражает. Когда наступает утро, она уже рядом, в ожидании седла, уздечки и всадника, который гонит ее вперед на юго-восток, и она пускается галопом под восходящим солнцем.