Цепь

Когда Халбранд и Роккотари достигают берегов Андуина, воздух становится все тяжелее и темнее, зловещая пелена облаков низко нависает над долиной впереди. Они едут по берегу реки вниз по течению, приближаясь к горному перевалу, ведущему в долину, и вскоре он видит нечто похожее на обломки корабля и сломанную мачту нуменорского судна. Чуть дальше среди камней и бревен он замечает движение — орки. Он никогда особо не любил этих существ. Ими было легко управлять и командовать, чтобы пополнять ряды войск, он считал их необходимым инструментом — но очень грубым и неэффективным. Любой проблеск жалости, которую он когда-либо к ним испытывал, уже померк. Пока он обдумывает возможность испепелить их прямо отсюда, еще до того, как они заметят его приближение, раздается громкий вопль, а затем шум голосов и крик боли. Это был не голос орка. Теперь он видит, как орки собираются на противоположном берегу реки, небольшая группа жалких бойцов в разномастных доспехах и с оружием, украденным у погибших. Их всего шестеро — он бы легко с ними разделался, если бы переправился через реку с мечом или копьем в руках. Один из них, кажется, тащит тело солдата, облаченного в чешуйчатые нуменорские доспехи, а другие окружают вторую фигуру, лежащую на земле. Но когда безжизненное тело шевелится, одна его окровавленная рука скользит по грязи, а другая тянется к поясу, словно в поисках потерянного оружия, а окруженная орками фигура вскрикивает, времени на раздумья больше не остается. Приходится действовать немедленно. Даже отсюда он может различить лицо человека, который кричит своему другу, чтобы тот сражался, кричит на орков, хватает меч и изо всех сил пытается встать. Это сын Элендиля. — Уруки! — кричит Халбранд, радуясь тому, что возглас получился таким, как он хотел, его голос звучит громче, чем подобает простому смертному, и все существа оборачиваются и смотрят на него, глухо рыча в недоумении. Сын капитана пользуется тем, что враги на мгновение отвлеклись, и замахивается клинком на ближайшего орка, слегка задев его шею. Зверь издает вопль, но солдат снова атакует, на этот раз ему удается нанести отчаянный удар, и существо падает, кровь хлещет из его горла. — Онтамо! — кричит молодой мужчина лежащему на земле воину. — Онтамо! Солдат, который казался погибшим, но, к счастью, оказался живым, пытается освободиться из хватки орка, вцепившегося в его ногу. Халбранд отрывает взгляд от нуменорцев и осматривается в поисках места, где лошадь могла бы благополучно переправиться через реку, а затем снова кричит: — Отпустите этих людей или будете уничтожены! Орки хрипло смеются и бормочут неразборчивые проклятия — но они отвлеклись, их осталось всего пятеро, и лежащий на земле солдат отползает, а сын Элендиля заслоняет его собой и поднимает меч. Роккотари фыркает и нетерпеливо бьет копытами по земле, порываясь бежать к берегу немного выше по течению, и тогда Халбранд ослабляет поводья и позволяет ей скакать вперед. Чуть дальше виден узкий и неглубокий участок реки с песчаным дном, и лошадь без колебаний прыгает в воду и мчится галопом так быстро, как только может, выпрыгивает на берег и несется к месту сражения, словно чувствует намерения своего всадника. У него нет меча, только небольшой кинжал, который он получил от Галадриэль, и кажется неразумным пытаться на самом деле испепелить орков при двух свидетелях. Исилдур бросается вперед, чтобы сразиться с ближайшим к нему существом, а Роккотари устремляется к другому. — Это место принадлежит урукам, — кричит один из орков, потрясая грубым узловатым кулаком и украденным мечом. — Наш Владыка-отец правит этой землей. Значит, их темный отец все-таки не сгинул. — Вперед, — шепчет Халбранд лошади, освобождает ноги из стремян, спрыгивает с седла и сбивает орка на землю. Роккотари бросается к следующему противнику и передними копытами наносит удары по его груди. Пока Исилдур сражается с одним орком, раздаются крики и шум, еще один орк теперь лежит, прижатый к земле сапогом Халбранда, а двое оставшихся продвигаются вперед. — Ты меня слышал, тварь? — рявкает один из них. — Наш Владыка-отец не терпит здесь таких, как ты. Надеясь, что лошадь и его собственное тело скроют его действия, Халбранд протягивает обе руки, используя все накопленные силы, чтобы сжать их глотки на расстоянии, и тянет орков вперед, их ноги волочатся по земле, глаза расширяются от потрясения, с губ слетают сдавленные крики. Когда они оказываются достаточно близко, чтобы он мог физически прикоснуться к ним, он хватает обоих орков и стискивает их шеи. — Меня ему придется здесь потерпеть, — обещает он им, заталкивая намек в их ничтожные умы, и смотрит на них немигающим взглядом, наблюдая за паникой в их глазах, когда они понимают, кто сдавливает их глотки. Они слишком молоды и не могли служить в его армии, но они слышали рассказы. Узрите туман страха, мрачную тень ужаса. Прилив гнева — не такого уж и праведного, а скорее низменного и темного, — поднимается в его груди, а вместе с ним и искушение стиснуть их глотки еще чуть крепче и посмотреть, как жизнь угаснет в их мутных глазах. Он отгоняет эту мысль и продолжает говорить. — Немедленно возвращайтесь к своему хозяину. Скажите ему, что он встанет передо мной на колени или потеряет оставшиеся конечности по одной, прежде чем я лишу его головы. Орки по очереди кивают, и он отпускает их, позволяя им упасть на землю, и они торопливо пятятся назад, отступая к перевалу у входа в долину. Орк у него под ногами молит о пощаде, бессвязно бормочет, что он тоже уйдет с ними, но оставлять в живых даже двух этих существ — уже слишком великодушно. Он выхватывает из-за пояса кинжал и перерезает ему горло, потом быстро поднимает взгляд и обнаруживает, что Роккотари стоит поблизости, защищая лежащего на земле раненого. Исилдур сражается с последним оставшимся противником, и Халбранд хватает орка за плечо, расправляется с ним быстрым ударом клинка и отталкивает его тело в сторону. — Милорд! — восклицает Исилдур, слегка покачнувшись, на его лице отражается облечение, и он бросает взгляд в сторону горного перевала, где вдалеке все еще видны убегающие орки. — Мы будем их преследовать? Халбранд качает головой. — Пусть идут, — отвечает он. — Они сообщат своему хозяину, что истинный правитель этих земель жив. Он подзывает Роккотари, которая слегка подталкивает носом сидящего на земле Онтамо. — Спасибо. Ты молодец, — говорит он ей, достает из своей сумки бурдюк с водой и предлагает его солдатам, и некоторое время все молчат, тяжело дыша, передают друг другу бурдюк и с облегчением глотают воду. — Рад встрече, лорд Халбранд, — кивает Исилдур и указывает рукой на тела павших орков. — Нам удавалось не сталкиваться с ними до сегодняшнего дня. Он думает о том, как долго эти люди бродили здесь — точно не меньше двух недель. Удивительно, как они выжили, несмотря на их ранения и всех орков, которые могут скрываться в этих холмах. — Я же говорил тебе… — начинает Онтамо, но Исилдур со вздохом качает головой, не сводя глаз с обломков корабля. — Мы попытаемся еще раз, — отвечает он. — Я сам попытаюсь. Он там, я знаю это. — Ты чуть не погиб, — возражает Онтамо, затем с трудом поднимается на ноги, слегка покачиваясь, и осторожно касается головы, чтобы проверить, не получил ли он новые ранения. — Мы оба едва не погибли. Снова. — Да, да, тебе не придется больше возвращаться к реке, Онтамо. Но я не оставлю его здесь. Лорд Халбранд, — говорит Исилдур, — мы многое должны вам рассказать, но сейчас я хочу спросить — что вы знаете о палантирах? И где командир Галадриэль?

***

В ночь перед тем, как покинуть Эрегион вместе с гвардией верховного короля, Галадриэль в последний раз надевает тунику Халбранда. Она оставит ее здесь, говорит она себе, забираясь в постель. Ее вещи уже собраны для путешествия. Завтра она уедет, и единственное направление, в котором она может двигаться, — вперед, к Линдону, навстречу всем бесконечным дням, которые она теперь должна пережить. Прошла неделя с тех пор, как они расстались, хотя кажется, что миновало столетие. Она устала. И она осознает горькое предательство собственного тела, ведь единственное время, когда она чувствует тепло, — ночью в своей постели, в его одежде. Каждую ночь она лежит без сна, позволяя себе только одну эту прихоть, ведь туника — это мелочь по сравнению с ее собственной абсолютной беззащитностью во сне. Она почти научилась прятаться от правды в такие моменты, словно эта одежда — просто обычная вещь, оставленная человеком, который сделал ее вдовой во второй раз за ее долгую жизнь, человеком, который не погиб и при этом никогда не существовал. Она должна постоянно оставаться бдительной и не ослаблять свою защиту от того, кто так безжалостно погубил ее мечты и украл надежды на лучшее будущее, — поэтому она не спит и строит свою стену. Она строит ее, ведь если она останавливается, то думает о нем, а если она думает о нем, то может услышать его, а значит, она должна воздвигнуть неприступную крепость — по крайней мере, в своем собственном разуме. Мысленным взором она видит стену и идет вдоль нее, выстраивает фундамент из тяжелых белых каменных блоков, таких больших, что она вообще не должна быть способна сдвинуть их с места. Как только блоки сложены в преграду высотой с дерево, она приносит камни помельче и идет по верху стены, раскладывая их один за другим. Каждую ночь она возводит участок стены вдоль границы, уходящей в вечность. Но как бы далеко ни тянулась стена, она сама всегда оказывается у двери. Она пыталась отойти от нее, пыталась бежать вдоль стены так долго, что должна была потерять дверь из виду и больше не слышать доносящийся от нее низкий гул. Но все ее попытки уйти были напрасны. Как бы далеко она ни бежала, где бы она ни оказалась, она все еще у двери. Эта дверь всегда рядом, и она сама, наверное, уже никогда не сможет от нее отдалиться. Она соорудила и укрепила эту огромную дверь — она выше двух мужчин и шире двух лошадей, черная, как ночь, и незыблемая, как железо. На ее поверхность она наложила чары сокрытия, призвав все доступные ей умения. Она не хотела ее создавать. Но проем в стене не закрывался, камни растворялись в пустоте, сколько бы раз она ни пыталась установить новые блоки. У этой двери нет ни петель, ни ручек. Она не должна открываться. Мысленным усилием она укрывает дверь кружевом вьющейся лозы, растущей вдоль стены. Затем она представляет себе дерево — его ствол шире, чем она может обхватить, оно должно расти так близко к двери, чтобы полностью загораживать проем и скрывать дверь от ее глаз. Дерево не вырастает там, где она хочет. Оно укореняется в двух шагах от двери, и лестница из ветвей поднимается вверх по спирали вокруг его ствола, ступени приводят ее к большой платформе, сооруженной вокруг дерева. Площадка широкая и удобная, увитая ниспадающими лозами, которые она может отодвинуть в сторону или опустить и спрятаться за ними, это место напоминает ей одновременно птичье гнездо и сторожевую башню. Она сидит на краю платформы, в этом убежище, куда может войти только она, ее тело неподвижно, а глаза закрыты в ее постели в Эрегионе. Она не спит, но некоторое время чувствует покой и умиротворение, наблюдая, как колышутся лозы на теплом ветру, и представляет, как перед дверью вырастает сад цветов. Сегодня тихо. Прошлая ночь не была спокойной. Все началось с тихого стука, который она легко могла оставить без внимания, пока укладывала камни, сплетала лозы, произносила заклинания и пела ветвям, уговаривая их расти быстрее и становиться крепче. Но стук усилился и превратился в бой военного барабана в ее сознании, неустанный штурм ее защитных барьеров, звук грохотал в ее голове и прокатывался вниз до самых ступней ног. Барабанный бой звучал все громче, пока не зарокотал подобно грому, и она уже не слышала ничего другого, и как бы она ни боролась, она не могла заставить его утихнуть. Разозленная тем, что она каким-то образом это допустила, и все еще уверенная, что способна его одолеть и всегда сможет во всем его превзойти, она совершила ошибку. Она попыталась дать отпор. Даже в ее сознании, или, может быть, особенно там, она почувствовала, как эта попытка ослабила ее. Она кричала ему — прочь, прочь, ПРОЧЬ! — но лишь подтвердила, что слышит его, и невольно заставила огромную дверь просто рассеяться, на ее месте осталась только зияющая черная пустота, пространство, к которому она не решалась приблизиться, и лишь смотрела, как единственная сияющая нить света тянется от нее самой в глубину этого темного провала. Послушай меня. Она задрожала всем телом, но не ответила. Галадриэль. Я знаю, что ты меня слышишь. Она все еще продолжала молчать. Она перевела взгляд на вершину стены и еще выше — на звезды. ПОСЛУШАЙ МЕНЯ! Она учится. Она стала сильнее. И она направила всю свою силу в пустоту, где должна была быть дверь, выбросила его из своего сознания и толкнула дверь на место благодаря лишь усилию воли, вспышке гнева на себя из-за того, что услышала его, и злости на него за все. Она ощутила, как дверь захлопнулась, и барабанный бой затих с одним быстрым потрясенным вздохом. Но потом стало так тихо, воцарилось такое глубокое безмолвие, что ее гнев превратился в нечто намного худшее и в конце концов пролился из ее глаз. А этой ночью ее окутывает спокойная, умиротворяющая тишина, но вскоре даже она начинает обжигать ее. Она покидает наблюдательную площадку, спускается по спирали ветвей, выходит в сад перед дверью и бесцельно идет вперед. Но и здесь тихо. Полнейшее безмолвие. Она становится на колени в траве и наблюдает, как покачиваются цветы, прислушивается к чему-то, чего она никогда не слышит, пока ночная тьма снаружи не рассеивается и снова не восходит солнце. Ей пора уходить. Она заставляет свой мир сновидений исчезнуть и возвращается в комнату, чтобы принять ванну и переодеться. Но когда она, уже готовая к отъезду, в последний раз стоит в своих временных покоях, и вокруг до сих пор так тихо, что сама тишина начинает звенеть у нее в ушах, она хватает проклятую синюю тунику и заталкивает ее в свою сумку, прежде чем уйти.

***

Ночь длинная, холодная и тихая. Они собрали вещи, привели напуганную лошадь, которую нуменорцы оставили выше по реке, разбили лагерь недалеко от горного перевала, вскипятили над огнем немного речной воды и взяли по маленькому кусочку лембаса из сумки Халбранда. По пути он почти не ел, не испытывая в этом особой потребности, но Исилдур и Онтамо наслаждались скромной трапезой, словно это был настоящий пир. Сейчас они спят рядом у костра, а Халбранд несет вахту. Лошади дремлют около спящих солдат, время от времени фыркают, негромко ржут и переминаются с ноги на ногу, стоя на одном месте. Здесь не ухают совы, не снуют мелкие зверьки, не воют волки и не бродят олени — кажется, все живое покинуло это место, кроме орков, и никто не появляется ночью. Ни звезд, ни луны, ничего, кроме бесконечной тьмы вокруг маленького круга света от их костра. Утром они свернут лагерь, попытаются достать из воды видящий камень, покинут это место и направятся вниз по течению реки к Пеларгиру, расположенному недалеко от моря. Они проплыли мимо этого портового города во время их путешествия вверх по реке — сейчас кажется, что это случилось в другой жизни, в жизни другого человека, которую он прожил и оставил позади. Во всяком случае, есть о чем подумать, чтобы скоротать время, — об украденном камне в реке. Его знания о палантирах ограниченны. Великие зрячие камни были созданы в Валиноре дядей Галадриэли, высокомерным эльфом, возомнившим себя ценнейшим учеником Ауле. Возможно, он действительно таким и был. В конце концов, именно Феанор сотворил Сильмариллы, Феанор создал палантиры, Феанор сразился с тремя балрогами. Но теперь Феанор мертв. А Халбранд жив, несмотря ни на что. Он не погиб. Не превратился в бесплотный дух, парящий в пустоте. Не закован в цепи в камере в Залах Мандоса. Он больше не правая рука великого врага. Не тот, кем он был когда-то, не Майрон, сияющий бриллиант из кузниц Ауле. Но и не какое-либо из тех ужасных воплощений, что появились позже. Нечто новое или очень старое пытается начать все сначала. Наверное, Галадриэль тоже это поняла, и поэтому просто отпустила его. Она не была готова убить его и не видела другого выхода. Как он и решил в ту первую ночь, первую из многих ночей, которые он не смог бы провести с ней, если бы сказал ей правду, он сделает так, как она просила. Защитит жителей Южных земель от орков и от Саурона. Кажется, первую часть этого плана гораздо легче воплотить без нее, чем вторую. Но пока его путь будет именно таким. Он понял, что существование в теле, в любом теле, до сих пор кажется ему непривычным. Даже несмотря на умиротворение и покой, которые он узнал рядом с Галадриэль, несмотря на все, чему он научился, используя этот человеческий облик, чтобы есть и пить, сражаться и трахаться, он постоянно чувствует, что всего лишь населяет это тело. Всегда ли ему придется прилагать столько усилий? Возможно, не всегда. Во всяком случае, говорить свое имя другим со временем стало проще. Его называли по-разному. Большинство его имен произносили не с уважением и благосклонностью, чаще всего их выговаривали со страхом или отвращением. Сначала мелодичный голос Галадриэль, называющей его Халбрандом, доставлял беспокойство и раздражал, но позже стал для него зовом сирены, песней любви, призывом к оружию. Есть нечто странное, какой-то мрачный юмор в том, как изменилось его самоощущение за те несколько дней после пробуждения в эльфийских залах исцеления в Эрегионе. Его извечная потребность в борьбе и неповиновении сослужила хорошую службу Халбранду из Южных земель. И теперь он полон решимости доказать Галадриэль, что она была права насчет него тогда, а сейчас ошибается. Вполне справедливо, что для реализации его плана потребуется нечто большее, чем спасение ребенка и пары солдат, что-то более значительное, чем создание магических украшений. Но все же он чувствует прилив отчаяния, ведь не знает, что именно придется сделать. И она не подскажет ему, она вообще не станет с ним говорить. Нет, она хочет укрыться в крепости, выстроенной для того, чтобы не впускать его и не позволять ему приблизиться. Она возводит стену на границе между их разумами, и он видит этот барьер, когда закрывает глаза и думает о том, где она может быть сегодня ночью. Но ее саму он не видит. Перед ним — только стена, сложенная из массивных черных камней, высокая, как деревья, она простирается далеко в темноту, тянется в бесконечное будущее и бездонное прошлое. И дверь. Если стена темная, как ночь, холодная и незыблемая, то дверь соткана из теплого света и подобна неиссякаемому источнику надежды. У двери нет ни петель, ни ручек, ни замков. Большую часть времени одно только ее чистое сияние не позволяет ему приблизиться. Он не может коснуться двери, но не способен и отойти от нее. Каждый раз, когда он закрывает глаза и думает о Галадриэль, он видит стену и оказывается у двери. Он идет вдоль стены, пытаясь понять, как далеко она простирается, и дверь словно движется вместе с ним. Он не может отойти от нее, и поэтому несколько ночей назад он сел перед дверью и в первый раз попытался прикоснуться к ней, постучать. Это не было похоже на то, как если бы он просто стучал в дверь ее комнаты во дворце Келебримбора, но когда он погрузил руку в ореол света и думал о том, чтобы постучать, он действительно услышал звук стука. Она не ответила. Он представил, как стучит громче, настойчивее, призывая ее ослабить защиту и убрать барьер, лежащий с ее стороны двери, пусть даже ненадолго. Он хотел рассказать ей о своем плане, услышать ее «да» или «нет» и хотя бы на мгновение ощутить тепло ее присутствия. А поскольку он не устает быстро и не любит, когда ему отказывают в том, чего он хочет, он продолжал стучать очень долго. Часами. Потом он начал мысленно колотить в дверь сильнее, с каждой безуспешной попыткой все больше злясь на нее, и это было ошибкой, он знал это тогда и знает теперь, но… Хотя он и не мог коснуться преграды или сдвинуть ее, он продолжал бить в дверь и бушевать в течение, наверное, долгих часов, пытаясь сокрушить барьер и крича на нее. Спустя некоторое время она закричала в ответ. Она кричала ему, чтобы он убирался прочь, ПРОЧЬ! — и дверь рассыпалась в пыль, и хотя было ясно, что она его не видит, на мгновение он увидел ее. Разгневанную, дрожащую от ярости, со слезами на глазах. Он замер, не в силах больше кричать. За ее следующим криком последовала мощная вспышка ослепительного света, ударная волна такой силы, что она швырнула его на землю, выбив дыхание из его легких. Раздался громкий раскат грома, дверь снова захлопнулась и засияла еще ярче и горячее, чем прежде. Снова, как и во все предыдущие ночи, он не мог прикоснуться к двери, и теперь не мог даже подойти достаточно близко, чтобы попытаться, — но все же уйти он тоже не смог. Часть его понимает, почему она это делает, но эта часть крошечная и слабая, и она не способна заставить его мыслить здраво и усмирить закипающий гнев, который копился в нем на протяжении всего пути и который он постоянно пытался сдержать. Он был жестоким повелителем. Наверное, он заслуживает того, чтобы теперь с ним поступили так же безжалостно. Но сейчас именно она использует тьму как оружие. Это она теперь жестока с ним, и это похоже на месть, как бы решительно она ни отрицала такое обвинение. Она так и не привыкла договариваться и уступать, чему он вынужден был научиться в прошлом, и поэтому она и сейчас не будет пытаться стать мягче. Это ее решение, ее способ справиться с ситуацией, и другие варианты она не рассматривает. И ее ответ — это проклятая стена. Она создала дверь только потому, что стена была повреждена и не желала закрываться. Он знает, почему стена не смыкается, и она, конечно, тоже это понимает. Если стена действительно будет закрыта полностью, то цепь разорвется. Какая-то часть ее не желает этого допускать. И каждая часть его самого не хочет, чтобы это произошло. Но вместо того, чтобы признать изъян в своей стратегии, она увидела только брешь в стене. В ее защите. Она считает свою привязанность к нему ужасным недостатком. И это причиняет ему боль, это неправильно, и это разжигает его гнев. Он вздыхает и смотрит на огонь, вынуждает его гореть ярче, наслаждаясь властью над пламенем и своим умением заставлять его танцевать, расти, изгибаться и принимать любую форму, какую он пожелает. Сегодня вечером больше нечего делать, только следить за костром, высматривать врагов, которые не посмеют напасть, и стараться не думать о ней. Нет, сегодня он не пытается с ней заговорить. Он не смыкает глаз и не оказывается снова на расстоянии вытянутой руки от двери. Вместо этого он идет вдоль берега реки и находит место, где вода освещена снизу глубоким сиянием, мерцающим светом, проникающим из-под обломков корабля. Судя по всему, это палантир. Забавный парень этот Исилдур. Трудно сказать, сколько ему лет, ведь подобно всем представителям его народа, он проживет долго, вероятно, столетия. Оба этих молодых солдата могут считать себя старше своего попутчика, обычного человека. Возможно, все они состоят в родстве в какой-то степени, ведь оба этих мужчины ведут свой род от Мелиан. По словам Исилдура, его старший брат нашел камень в каком-то храме на западной стороне их острова, и они вдвоем спрятали его в доме их отца. Затем молодой человек взял его с собой на борт корабля, полагая, что вряд ли вернется домой. Утром они достанут его из воды. Этот предмет может оказаться полезным. И союз с Нуменором тоже может быть выгодным. Если он поможет этим людям добраться домой, вернет потерянного сына капитана на родину, то заслужит их расположение и сможет заключить такой союз. Возможно, они оба решат остаться здесь и помогут ему возродить эти земли. Так много вариантов, так много альтернатив и возможностей, и все они кажутся слишком отдаленными и неясными. Утром, когда темнота сменяется сумрачным серым рассветом, трое мужчин сворачивают лагерь и идут к берегу реки. Исилдур хмуро рассматривает корабль. — Под ним почти невозможно что-либо увидеть, — говорит он. — Нет возможности его осветить. Мы пытались пробраться по этой стороне, когда напали орки. — Камень там, — Халбранд указывает на то место, где он и сейчас видит его, хотя остальные его не замечают. — Ночью он светился. Похоже, это тот самый предмет? — Да, — без колебаний отвечает Исилдур, уже направляясь к воде, но Халбранд хватает его за здоровое плечо. — Подожди. Исилдур неодобрительно смотрит на него, но останавливается и не пытается прыгнуть в реку, и Халбранд отпускает его. — Я его вытащу, — говорит он. — Я не ранен. Исилдур, стой на страже. Онтамо, будь готов помочь мне выбраться из воды, если что-то пойдет не так. Онтамо мрачно рассматривает нагромождение сломанных досок, содержимое корабля разграблено, его остов обгорел, искореженные и обугленные обломки почти полностью затонули около причала, вода в этом месте глубокая, но спокойная. — Что, по твоему мнению, может пойти не так? — спрашивает он смиренным, но встревоженным тоном. — Ничего. Но если я слишком долго буду оставаться под водой или возникнут трудности, мне может понадобиться твоя помощь. Ты умеешь плавать? — Трудности? — лицо Онтамо бледнеет, но он кивает. — Да, я умею плавать. — Хорошо. Договорились. Что ж, можете отвернуться, если хотите, парни, — говорит Халбранд и наклоняется, чтобы снять сапоги. Они собираются ехать верхом весь день — он войдет в реку обнаженным, но не прикоснется к этому камню. Одеяло из его сумки лежит на берегу, и он поднимает его, снова находит взглядом камень и обдумывает свои следующие действия. — Ты боишься прикоснуться к камню, лорд Халбранд? — спрашивает Исилдур, оглядываясь через плечо. Он ухмыляется, но его взгляд становится серьезным, как только он видит выражение лица Халбранда. — Да, — отвечает он. Многие считают, что камни показывают видения того, что было, что есть и что еще может произойти. Говорят, что они соединяются друг с другом на большом расстоянии, как разумы эльфов благодаря осанвэ. — Если то, что ты рассказал мне об этом камне, правда, тебе тоже не стоит прикасаться к нему без особой причины. Исилдур кивает и отворачивается, чтобы следить за горным перевалом. Халбранд прыгает в воду. На мгновение его сковывает холод, но когда он открывает глаза, то может ясно разглядеть дно реки и увидеть разбросанные под водой куски дерева и стали. Камень лежит среди беспорядочного нагромождения обломков. Он выныривает на поверхность и кричит нуменорцам, что нашел его, делает глубокий вдох, ныряет обратно и тянет за собой одеяло. Плыть к этому камню тяжелее, чем погружаться в море, чтобы освободить Галадриэль от веревки. Он чувствует исходящий от сферы поток силы, которая притягивает и в то же время отталкивает его. Камень светится изнутри глубоким багрово-коричневым светом, словно в его сердцевине горит огонь, сияние усиливается, когда он подплывает ближе, и как только он собирается накинуть на сферу одеяло, она внезапно начинает испускать мерцающий свет, и перед его внутренним взором вспыхивает видение ярко полыхающего пламени. Огромное недремлющее око, горящее жарче огненной горы, пылающее яростью, следит за ним, словно желая испепелить его прямо здесь, в глубинах реки. Он с трудом накидывает одеяло на камень, заслоняя ужасное видение, сжимает по два угла ткани в каждой руке и резко тянет одеяло вверх вместе с завернутым в него камнем, плотная и темная шерстяная ткань ослабляет его сияние. С отчаянным усилием он плывет к поверхности, держа сверток как можно дальше от своего тела. — Онтамо! — кричит он, вынырнув из воды и откашливаясь, его сердце бешено колотится, а легкие горят. — Сюда. Когда он достигает берега, молодой солдат уже стоит там на коленях с протянутыми руками, он хватает сверток и вытаскивает его на берег, а затем помогает Халбранду выбраться из воды, и он, все еще задыхаясь, откатывается от камня на безопасное расстояние, стремясь оказаться как можно дальше от этого кошмарного ока. То, что может и не сбыться, мысленно повторяет Халбранд весь день, пока они едут по берегу реки, следуя за ее течением к морю. То, что пока не сбылось. И кое-что из того, что еще может случиться, насмехается камень в ответ.