Cambiano

Нью-Йорк, Сохо 1987, март Антонио поставил портфель к себе поближе, чтоб не вводить никого в грех, пощупал замочек и наконец сделал первый глоток. Коньяк был хорош, лучше, чем у него в «Kings»: Антонио давно подозревал, что поставщик подсунул «левый». Не только коньяк в «Bourbon» был лучше. Антонио оценивающе оглядел знаменитый рок-клуб от люстры до бара: нет, обновить до такого уровня весь «Kings» разом они с друзьями-совладельцами пока не смогут. На сцене настраивали свет, мигали лампами, бренчали струнами. Антонио лениво потягивал из стакана и прислушивался: может, кого-то из музыкантов удастся переманить или хотя бы пригласить выступить? На улице лило, столики заполнялись, хотя было еще рано. Со стороны сцены донёсся взрыв смеха и радостных приветствий: — О, Стейси! — Стейси, ты?! Антонио разглядел черный тощий силуэт, увенчанный копной кудрей; проверил, что портфель рядом, и заказал ещё коньяка: под дождь соваться не хотелось. Резкий струнный звук царапнул диссонансом, как будто исказился знакомый голос. Антонио попытался поймать мотив, прислушался и даже привстал. Да нет, не может быть. Кто здесь мог бы знать и играть это? Он впился глазами в музыканта, но разглядеть лицо не получалось, в глаза бросались только красная повязка через лоб и крупный рот в алой помаде. Антонио распихивал толпу и пытался уловить воспоминание: не в его клубе, не в Нью-Йорке вообще... Он подобрался к самой сцене, пока смог поймать взгляд. Такая же попытка узнавания, недоумение, неверие — и звук оборвался, музыкант шагнул навстречу вниз. С танцпола он казался нечеловечески высоким, но и рядом был выше на полголовы. Антонио глянул вниз: «ковбойские» сапоги на каблуках. — Чума... — Возьми семейства ваши оба? — Марио, ты, не может быть! — Антонио машинально перешел на итальянский и без раздумий распахнул объятия. —------------------------------------- Италия, Венето 1965, октябрь ...Пахло летом. Антонио поднял глаза на хоры: там до Рождества хранили лучшие яблоки последнего урожая, но репетиции предусмотрительно велись внизу. Разве что зимой можно будет пошарить под скамьями, вдруг да закатилось яблоко-другое. Падре, он же регент, задерживался, мальчишки начинали толкаться. Антонио со скуки разглядывал статую Мадонны и старался не слушать непристойных шуток, чтобы потом не краснеть на исповеди. На голубом плаще Марии краска снизу облупилась — Антонио не помнил ее свежей. Со скуки же он ковырнул штанину с торчащей ниткой и воровато пригладил дырку. К завтрашнему празднику им надо спеть розарий так, чтоб прослезились все. «Антонио Анджело, — наставляла мама, — видит святой Себастьян, если узнаю, что ты пропустил репетицию, лозу не пожалею!» Порой Антонио завидовал Бассанио, Салерио и Грациано, которым не досталось ни лучшего, ни хоть какого-нибудь голоса, а ты теперь торчи тут в церкви, пока друзья играют в роще. Ребята вдруг притихли: регент вошёл с незнакомой женщиной и мальчиком. — Прослушаем сейчас же, госпожа. Сынок, ты знаешь «Ave maris stella»? Антонио со всеми вместе вытянул шею. Мальчишка был чернявый, кудрявый и по самый нос замотан в большой шарф, а под ним оказался бледным и большеротым, как лягушка. «Лягушонок» прокашлялся, осекся, — среди ребят прокатился смешок, — и запел вечерний гимн. Антонио любил эти молитвы и представлял себе зелёную морскую зыбь и яркую звезду. Он умел вытягивать верхние ноты, но «лягушонок» взял ещё звонче и выше. Регент что-то смахнул с глаз, и стало очевидно, что «лучший голос» больше не один. Антонио об этом не жалел. *** Самым торжественным событием дня был обед. Антонио возвращался из школы, тщательно мыл руки, влезал в «обеденную» рубашку и усаживался за круглый стол в гостиной. Зеленые занавески и цветы на окне бросали тени, и скатерть тоже казалась зеленоватой. Завтрак и ужин матушка делала сама, но готовить и накрывать обед приходила кухарка Мартина. Матушка надевала кружевной воротник, читала молитву. Хотя на стол из суеверия не ставили пустую тарелку, обязательно придвигали третий стул, как будто ждали кого-то еще. Антонио быстро проглатывал пасту, потом суп или второе, заедал печеньем и апельсином и ждал: вдруг зазвонит телефон и можно будет сбежать до того, как мать поднимется из-за стола. Он знал, что после обеда матушка уберет посуду и позовет старую Аньезу на чашечку кофе — а на самом деле для того, чтобы было кому слушать, что при жизни покойного мужа все было не так, но сейчас приходится жить скромнее, чтобы наследства хватило выучить Антонио. Какие-то обычаи она старается сохранять, чтобы совсем не запустить дом... Аньеза могла бы повторить все слово в слово, но только кивала и небольшими глотками отпивала кофе, пока матушка не говорила: — Этот у тебя уже остыл, давай налью свежего. — Спасибо, синьора, — Аньеза допивала чашку до дна и протягивала заново. Все повторялось изо дня в день, и веселее всего было, если сразу из-за стола удавалось удрать на улицу, чтобы до самого вечера потеряться в узких улочках и бескрайних выдумках и проказах. Ближе всего Антонио дружил с Порцией и Бассанио. У Порции тоже садились обедать все вместе в одно и то же время, но совсем не так торжественно. Столовая у них была светлее, а скатерть пестрее, матушка Порции любила угощать детей и шутить и только грозила ложкой, если кто-нибудь ронял еду. Отец Бассанио целый день проводил у себя в конторе, а матушка за столом уговаривала пухленьких младших дочерей съесть еще что-нибудь. Поэтому Антонио и Бассанио могли за едой болтать и смеяться, уходить после первого или, наоборот, засиживаться по часу. Антонио нравилось у них обедать, потому что в этом доме любили сладости и одним апельсином никогда не обходилось. Для всех было загадкой, как и чем обедали у Марио, потому что ни Антонио, ни соседки никогда не заставали его мать на кухне и к обеду у них никого не приглашали. Марио и сам дичился поначалу, когда Антонио звал в гости, но потом освоился, чинно и ровно сидел на четвертом стуле, не отвечал с набитым ртом и не забывал поблагодарить. Антонио не мог понять, госпожа ли донна Сандра, мать Марио? Его матушка была госпожой, хотя надевала свое лучшее платье только на концерты их церковного хора. И мать Порции с ее золотыми браслетами была госпожой, и медлительная, рыхлая матушка Бассанио. Донна Сандра была смуглой и кудрявой, как урожденная итальянка, и платья носила почти такие же, но среди соседок выглядела иностранкой. За спиной у нее шушукались, называли цыганкой; говорили, что в Нью-Йорке, откуда ее привез отец Марио, она была артисткой. В лицо никто не мог укорить донну Сандру, наоборот, многие заглядывались на ее большие глаза и обведенные яркой помадой губы, но она разговаривала редко и мало, ревностно ходила в церковь и водила Марио на занятия хора. Падре относился к ней уважительно, но и с ним она беседовала неохотно. Голос у нее был выразительный и низкий, но если она и пела, слышала это только ее швейная машинка: донна Сандра быстро стала известна как хорошая швея. В любую погоду она уходила в город к заказчицам, приносила с собой тугие свертки ткани и уносила обратно готовые наряды. Для соседских детей она шила рубашки так, чтобы потом можно было распустить швы, и одну рубашку мальчик мог носить пару лет, а потом еще и передать младшим братьям. За это донна Сандра денег не брала, но соседки часто приносили ей то пяток яиц, то пассату, то свежий хлеб, варенье или даже кусок копченого окорока. Когда донна Сандра уходила в город, а отец Марио отправлялся на прогулку, можно было пробраться к Марио в гости. В открытую дверь Антонио видел очень маленькую комнату со швейной машинкой у окна; развешанные платья и разложенные выкройки, шелк, бархат, реже лен или шерсть — все нарядное, даже мать Порции редко носила такие платья. Однажды он случайно застал Марио за пришиванием пуговиц. — Надо срочно, — нехотя буркнул тот, но потом перестал стесняться при Антонио выдергивать наметку, подрубать край или делать еще что-то, что не успела закончить донна Сандра. Потом они весело обедали, Марио, оказывается, умел готовить пасту, а если было лень, то закусывали тем самым соседским хлебом с пассатой. —------------------------------------- Италия, Венето 1967, июль Антонио потихоньку выглядывал из-за оконного косяка. Прятаться было не от кого, разве что мать по дороге домой заметила бы, что он бездельничает, но так было веселее караулить тесный переулок. Сейчас там возилась Аньеза, развешивала пеленки новорожденного внука. Как раз к ее дочери мать Антонио и понесла в подарок пирог, однако Антонио караулил у окна не ради ее возвращения. Громко жужжали мухи, начавшийся день истекал солнцем, платье Аньезы потемнело на спине. В кухне ещё сладко пахло пирогом, Антонио обернулся посмотреть, не осталась ли на противне какая-нибудь крупная крошка. Наконец в конце проулка появилась и быстро приблизилась фигурка. Бассанио шел, размахивая руками и опасно раскручивая сумку над головой — его послали с подарком, потому что мать Бассанио и дочь Аньезы были молочными сестрами. Антонио высунулся и тихонько свистнул. Бассанио изобразил страшную рожу, но тут глуховатая Аньеза наконец обернулась и отобрала у Бассанио мятую сумку. Сбежать сразу приятелю не удалось, так что Антонио ещё с четверть часа изнывал у окна в ожидании. — Что там у них? — Обычный младенец, — буркнул Бассанио, оглядываясь по сторонам, пока Антонио обувался. — Стоило бы столько радоваться. Марио точно так же измылился в ожидании, только не у окна, а у черной двери, причем снаружи: будь он дома, мать живо нашла бы ему дело. Цель у мальчишек была простая, но крайне важная. Давно ходили слухи, что их падре держит у себя и иногда вывешивает фашистский флаг; старухи только не могли сойтись, флаг Итальянской социальной республики или дуче Муссолини, потому что сослепу не отличали синее от черного. От разговоров о политике их падре всегда уклонялся, и если для одних это служило доказательством невиновности, другие упирали на нечистую совесть. Из их троицы Марио был самым тощим, лёгким и ловким. Если подсадить, он мог дотянуться до верхнего окошка, открыть щеколду и влезть в него, а потом отпереть им дверь изнутри, пока падре нет дома. Собственно «домом» священника была небольшая комнатка в самой церкви, за скамьями и хорами, как раз там, где зимой хранились яблоки. Мальчишки не завидовали этому соседству только потому, что падре почти не имел зубов и мог за зиму изглодать разве что пару-тройку плодов. Марио отряхнул босые ступни и взобрался им на плечи, Антонио чувствовал, как пальцы давят плечо, и на всякий случай придержал за щиколотку. — Не щекочи! — страшным шепотом предупредил сверху Марио. — Я не достаю, встаньте на цыпочки! Антонио приподнялся, насколько мог, посмотрел наверх и увидел напряжённую вытянутую шею и руку Марио, переминавшегося на их плечах. Наконец ставня над головами щёлкнула, Марио ухватился за край, подтянулся, извиваясь и лягнув их пару раз. Антонио и Бассанио выждали несколько секунд и поспешили к задней двери. В безлюдной церкви было тихо и светло. Они прокрались вдоль ряда скамей, чтобы избежать взглядов святых из ниш. Потом были хоры — сейчас здесь пахло только солнцем и пылью, а не яблоками, — потом совсем тесные, темные и жаркие ступеньки к комнатке падре. Дверь была не заперта. Мальчишки быстро обшарили взглядами комнату — в кровати, столике и шкафчике от местного столяра не было ничего интересного — и их лица вытянулись. Марио первым пробило на смех. Он зажал себе рот, следом прыснул Бассанио, и Антонио не удержался тоже. Они хохотали друг в друга, пытаясь только приглушить смех, но не сдержаться. Синяя ткань полиняла от стирок, и сейчас цвет сушащихся подштанников напоминал скорее сизое небо, чем густую синеву. Однако рисунок римских фасций, тоже слинявших из золотого в жёлтый, гордо выделялся ровно на причинном месте. Что-то стукнуло внизу, может, просто открытая ставня под ветром, но мальчишки чуть не кубарем выкатились из темных ступенек на хоры, а потом бегом помчались к двери. Успокоились они, только когда поймали Марио внизу у ставни — закрывать ее второпях уже не стали — и удрали за деревню. — Может, он антифашист, — предположил Бассанио, когда они лежали в кустиках почти отцветшего ладанника. — И воевал. Или даже сидел в тюрьме. Может, поэтому у него зубов нет? — Антонио повернул голову, глядя, как Марио обрывает с засохшей цветочной чашечки розоватые лепестки. Теплый воздух в кустах пах, как в церкви, сладковато катался на языке, хотелось закрыть глаза и спать на прогретой земле. Дома Антонио дожидалась мать с выволочкой за бегство и безделье. Про их проделку никто не узнал, наверное, падре решил, что сам забыл закрыть ставню. Но следующая репетиция хора была безнадёжно сорвана: стоило Антонио и Марио взглянуть на падре, как они закатывались смехом, представляя, что под рясой у того штаны из флага дуче. От внезапного для всех помешательства излечила материнская ореховая лоза. Зато Марио и Антонио избежали гнева Порции, обиженной, что ее не взяли с собой, — Бассанио пришлось отдуваться за всех. ____________________ — Стейси. Не Марио, это имя лучше забудь. — Ну ты и вымахал, пропащая душа! — Антонио вспомнил наконец, где он находится, и спохватился, что оставил портфель на стуле. — Я не плачу здесь за выпивку, — Марио, то есть Стейси, уселся за столик. Антонио на миг показалось, что он сядет прямо на стол. — Угощают те, с кем я пью. — Хорошо, — Антонио в открытую таращился, воспоминания и нынешний облик плохо складывались в мозаику, налезали друг на друга корявыми краями. У Марио так же лохматились кудри, только тогда он не придерживал их красным хайратником. Ехидно-любопытный взгляд; под глазами то ли смазалась подводка, то ли залегли круги. Вместо круглых щёк очертились скулы — Марио и не был толстым, а теперь его будто вытянули вверх. Стейси закинул ногу на ногу, Антонио невольно проследил взглядом от обтянутого черной кожей колена до острого носка сапог. В их детстве, покажись Марио в таких штанах... Стейси разглядывал его так же откровенно. Бросил через плечо официанту: — Мартини. — И мне. Со льдом, — когда прошло первое удивление, стало очевидно, что ничего не могло быть естественнее этой встречи и этого нового облика. Марио-Чума, лучший голос их хора и кошмар всех тётушек коммуны шесть дней в неделю; Стейси в рок-клубе в Сохо — мозаика наконец сошлась со щелчком. А может, это в Антонио что-то замкнуло и выбило пробки — вместо всего, что принято спрашивать при встрече через полжизни, изо рта вылетело: — И где мой лучший костюм?! Стейси прикрыл глаза в усмешке — у Марио не было таких тяжелых ресниц, тьфу, черт, конечно, тушь, — позвал вполоборота: — Малышка, дай мне шубу. Carissimo, прости, твой костюм давно почил, дарю взамен. Брошенная шуба «под леопарда» едва не снесла на пол полупустые стаканы. Существуй на свете леопард такого цвета, он бы застрелился сам, не дожидаясь браконьеров. Антонио подвинул красно-пестрый ужас подальше от себя, а Стейси лукаво стрельнул глазами. — Ты здесь поешь? — Антонио опомнился, проверил, что портфель каким-то чудом все еще на месте, и наконец заметил, что вокруг со всех сторон глазеют. Похоже, Стейси здесь был королем, а на него смотрели, как на нахала, укравшего внимание кумира. — Пел раньше, — Стейси добрался до оливки на дне. — Еще мартини. Так, зашел по старой памяти. Нью-Йорк, Манхэттен 1987, апрель Утро в «Kings» начиналось поздно. В соседних домах уже успевали выпить кофе или чай, съесть тосты или яичницу и отправиться на работу. Улица на короткое время оживлялась, а потом снова засыпала до обеда. В «Kings» в десять только начиналось шевеление за закрытыми жалюзи. Утренняя уборщица открывала дверь своим ключом, Антонио просыпался, когда она ходила по второму этажу — распахивала двери, проветривала, звякала дужкой ведра. Как обычно, он на несколько минут открыл косое мансардное окно. Солнце ринулось в него со всей весенней силой, Антонио зажмурился. При желании он мог подтянуться за нижний край, выглянуть наружу и даже вылезти на крышу. Иногда он так и делал, но сегодня Бассанио и Порция обещали зайти пораньше, поговорить о делах, так что dolche far niente на солнышке пришлось отложить. Если бы Антонио вылез на крышу, то смог бы увидеть, как по тихой в это время улице неспешно шагал человек, и его непокрытые кудри блестели на солнце, как смола. Он разглядывал дома, вывески, граффити на стенах и котов на крышах; насвистывал себе на нос и изредка поправлял на плече лямку гитарного чехла, а на спине — рюкзак. Напротив «Kings» прохожий остановился, прислонился к стене дома и закурил, разглядывая дверь и опущенные жалюзи. На втором этаже распахнулись окна, донеслись голоса. Он не спеша затянулся, раздавил окурок, перешёл улицу и дёрнул дверную ручку, игнорируя вывеску «Закрыто». Антонио успел побриться, влезть в костюм, принести себе кофе и обложиться счетами от поставщиков бурбона, пива и прочих радостей утомленной души. Голоса на лестнице сперва не привлекли внимания, но на пороге, наклонив голову под скатом крыши, вместо Бассанио возник совсем другой человек. — Привет, — Стейси улыбнулся жизнерадостно, плюхнулся задницей на край стола, не обращая внимания на такую ерунду, как бумаги, заметил чашку с кофе, подхватил и отпил. — Ты вроде звал в гости? Я приехал. Стейси, как и в «Bourbon», закинул ногу на ногу. Сейчас на нем были не кожаные штаны, а черные потёртые джинсы, но обтягивали ноги они почти так же. Черная футболка, клетчатая рубашка, цепь на шее и повязка через лоб — каждый первый рокер одевался так, но казалось, что эти тряпки созданы именно для Стейси. Без боевой раскраски и со щетиной он выглядел, как и должен был — ровесником Антонио. Он был живым, реальным, не как в тот вечер, когда Антонио все хотелось его потрогать, чтобы удостовериться, что это не греза, соткавшаяся из его воспоминаний и дождя. Тогда они просидели за мартини около получаса, а потом пора было бежать, и напоследок он хотел взять адрес — но Стейси заявил, что сам его найдет. Антонио никому не рассказал о встрече, сам не зная, почему; спустя пару недель пожалел, что все же не взял адрес сам; и вот спустя месяц, когда он уже почти не верил в новую встречу, Стейси все же явился. — Покажешь, как тут у тебя? — Стейси вылил в рот остаток кофе, встал со стола и потянулся. Рубашка поднялась, и Антонио убедился, что задницу джинсы тоже обтягивают плотно. Стейси тем временем не ждал сопровождения. — Тут ты и живёшь? Удобно, — Стейси уже заглянул во вторую из комнат мансарды, которую Антонио превратил в спальню. — Распятие?! Серьезно?! Стейси смеялся, Антонио оставалось только рассмеяться тоже. Распятие над изголовьем давно стало не частью веры, а просто привычным предметом обстановки, без которого пустота будет резать глаз. Лестница из мансарды скрипела, каждая ступенька на свой лад, но через последнюю Стейси просто перешагнул и прошёлся по этажу, без церемоний заглядывая в комнаты. В одну он даже зашёл, усмехнулся и дёрнул ящик туалетного столика. — Неплохой сервис. Антонио, я смотрю, ты не терял зря времени в Нью-Йорке? Антонио не сам придумал оставлять в спальнях для свиданий презервативы и смазку — традиция досталась ему вместе с клубом, но лукавый взгляд Стейси сбивал с толку и заставлял себя снова чувствовать юным провинциалом в Нью-Йорке. — Любой каприз за ваши деньги, — натянуто усмехнулся он. — Пойдем вниз. За пять минут Стейси успел выглянуть из-за барной стойки, примериться к микрофону и развалиться за лучшим столиком — и все это, словно позируя невидимому фотографу. — Мне здесь нравится. Тесновато и можно бы обновить, но лучше, чем я думал. Наверное, я переберусь в Манхэттен, — Стейси встал и подошёл поближе. — Ты рад, carissimo? Антонио все не мог привыкнуть, что Стейси теперь возвышался над ним, и взгляд при разговоре, если не задирать голову, упирался прямо в губы — с трещинкой на нижней. Стейси как раз лизнул ее. — С ума сойти, как ты вымахал, — невпопад ответил он. Когда-то Марио мог растрогать взглядом падре, Антонио, матушку Антонио и даже, наверное, святого Себастьяна; Стейси умел это не хуже. — Будешь завтрак? — О мамма миа! — возглас, стук двери и грохот покатившегося по кафелю ведра слились. — Мадонна, Марио, чума, ты все еще живой? Стейси гибко поднялся со стола, на который успел снова присесть, и обошел растекающуюся лужу. — Твоими молитвами. Я тоже рад тебя видеть, отлично выглядишь, — он поцеловал потрясенную Порцию в щеку. — Кстати, мне теперь больше нравится, когда меня зовут Стейси. Порция грозно засверкала глазами, Антонио показалось, что она сейчас упрется руками в бока, как в детстве. Кажется, только их вечного противостояния ему и не хватало, чтобы окончательно склеить прошлое и настоящее. Марио-Стейси не привиделся ему в дыму «Bourbon», он стоял здесь, живой и настоящий, и так знакомо усмехался, глядя на Порцию. Антонио невольно улыбнулся до ушей. — Доброе утро, Порция. А почему ты с ведром? — Антонио, ты видел эти окна? Я всю зиму хотела их вымыть! А воду набрала на колонке, чтобы не таскать через кухню. Кстати, вот, возьми пирог, Бассанио сейчас принесет стремянку. — Прости, кажется, завтрак откладывается, — Антонио развернул пакет, из которого тут же повеяло запахом свежего пирога. — Я вернусь вечером, — Стейси ловко отломил себе приличный кусок. — Пройдусь пока что по кварталу, присмотрю квартиру. Если, конечно, ты не сдашь мне уголок здесь, а? Порция возмущенно засопела. Антонио стоило большого труда не улыбаться совсем уж идиотски и не уточнять, точно ли Стейси вернется. — До вечера, carissimo, — и Антонио остался один на один с Порцией и лужей по всему полу.