Cambiano

Бассанио очень жалел, что не застал Стейси, и тоже остался в клубе, хотя сегодня было не его дежурство. — Я всегда знала, что этот не пропадет, — Порция еще полюбовалась сияющими на закате стеклами и опустила жалюзи. — Антонио, приди в себя! — Порция, ты нас полдня гоняла с лестницей по всему дому, могу я спокойно допить бокал? — Можешь, когда включишь подсветку. Клуб принадлежал им троим, но именно для Антонио он был домом. Привычная беззлобная перебранка, мигание неоновых огоньков, голоса собирающихся клиентов успокаивали, как других успокаивает запах домашнего печенья и детские голоса. Антонио оборачивался на каждый стук двери, а к вечеру она открывалась все чаще. Бармен Том крикнул, что виски заканчивается, и побежал в подвал за новой бутылкой, а Антонио встал на его место. Он привык разбирать заказы в любом шуме и краем глаза наблюдать за хаотичным, казалось бы, движением по залу. Боковым зрением он уловил движение, а когда смог поднять голову, Стейси уже сидел на табурете на сцене с гитарой в руках. Бассанио догадался выключить музыку и включить усилитель. Антонио машинально пододвинулся, чтобы уступить место вернувшемуся Тому, и забыл о нем. Марио пел — но не так, а играть и вовсе не умел. Антонио перестал пытаться склеить в памяти Марио и Стейси и глядел не отрываясь, как двигаются губы, как глаза поверх толпы глядят — да, на него, он был уверен. — Чтоб меня, Стейси Джекс! — заорал над ухом Том, едва закончилась песня. — Ты же говорил, что никогда сюда больше не придешь! — Я передумал. Привет, Том. Привет всем. *** Антонио не успел за вечер допить и одного бокала — людей было много, Том сбивался с ног, — но чувствовал себя пьяным, неоновые пятна света выхватывали картинки. Вот Бассанио обнимает Стейси и поражается: черт побери, как ты вымахал, Марио, тьфу, да, никак не привыкну. Вот сам Стейси подходит к стойке, опрокидывает шот и возвращается к микрофону, и поет, много поет, и Антонио с трудом может переключиться с его голоса на клубную суету. Стейси стоял и двигался на сцене, как будто никогда с нее не сходил и никого и ничего не стеснялся. Антонио боялся покраснеть и не решался взглянуть в сторону Бассанио и Порции, хотя они бывали вместе на многих концертах. Воздух вокруг был наэлектризованный, коктейли лились, как в трубу, Антонио почти машинально отдавал ключи от комнат и совал в карман деньги. Стейси спустился со сцены в очередной раз и на ходу обнял со спины смутно знакомую Антонио девушку. — Стейси, отвали! — она обернулась и замахнулась, но он поймал ее руку. — Привет, Сара. Откуда ты знаешь, что это я? — Потому что это можешь быть только ты. Том, не наливай ему! — Антонио, будь другом, угости? Со льдом, — Стейси двинул свой стакан по стойке, его глаза смеялись и в них был вызов. И со сцены, и глаза в глаза он смотрел так, будто спрашивал: «Ну что?» Антонио не глядя плеснул в стакан — несколько капель пролилось — двинул обратно. Стейси запрокинул голову и вылил все в рот, кадык двигался, влажно блестела шея, к ней липли волосы. Стейси облизнулся, смазав остатки помады, Антонио так хорошо помнил, какой подвижный у него рот, как он легко смеётся и кривится. — Carissimo, я тебя обожаю, — Стейси подмигнул и пошел обратно, возвышаясь над всеми, а Антонио наконец-то налил себе и тоже выпил до дна. Под утро наконец почти все разошлись, ушли и Порция с Бассанио. Антонио устал больше обычного и чувствовал лёгкое, плывущее головокружение. Уже почти никто не танцевал, запоздавшие допивали свое, Антонио перетирал стаканы и прикидывал, когда закрываться. Стейси сейчас сидел за столиком сбоку, Антонио встречался с ним взглядом каждый раз, когда оборачивался. Какая-то девушка наклонилась к нему и обняла за шею, но Стейси отмахнулся. — Не сегодня, детка. Антонио вышел из-за стойки, Стейси подобрал вытянутые ноги, чтобы дать сесть рядом. — Я снял квартиру тут рядом. На Канал-стрит, заходи. Антонио кивнул. Они молча посидели, переглядываясь, пока зевающий Том не подвесил на место последний бокал, а последний гость не выбрался наружу. — Может, останешься ночевать? — из дверного проема веяло прохладой. — Доберусь. До встречи, carissimo, — Стейси послал воздушный поцелуй и зашагал по пустой улице. *** — Что ты об этом думаешь? — Порция забралась под одеяло. Бассанио обнял ее одной рукой. — Отличный вечер. Ты о Марио, то есть Стейси? Здорово, что он нашелся. Чтоб в нашу церковную кружку когда-то сыпалось столько денег, сколько сегодня в бар! — Да, — довольно согласилась Порция. — Если так пойдет, можно будет расшириться. Бассанио, а ты заметил, как Антонио расцвёл? — Я иногда думаю, что ему одиноко живётся, у него же только и есть, что мы и клуб. С той девушкой, как там ее, Мэйбл или Молли? Короче, он и с ней опять разошёлся на позапрошлой неделе. — Потому что Антонио надо не встречаться с девочками, которым льстит тусить с хозяином клуба, а жениться, — твердо заявила Порция. — Они бы и на тебя вешались, если бы не я! — Что толку жениться, — Бассанио вздохнул. — Сколько лет мы женаты? — Не начинай, — Порция закрыла ему рот. — Бассанио, где мы будем растить нашего ребенка, в клубе, с Томом-нянькой и колыбельными Стейси? Я не собираюсь отдавать его на попечение чужих людей с утра до вечера, а без меня вы с Антонио пока не справитесь. — Хорошо, хорошо, просто тебе ведь уже... — Что?! — Чуть больше восемнадцати! — Я подумаю об этом в ближайшее время. Обещаю. Поцелуй меня, и я хочу спать. *** Стейси растянулся, не раздеваясь, на диване без покрывала и закинул руки за голову. — Ну что, малышка, ты довольна? — он привык разговаривать с Энн вполголоса, хотя она слышала его и так. Такие диалоги добавляли ему странностей в чужих глазах, но Стейси давно не было до этого дела. — Да, — Энн отозвалась немедленно. — Антонио стал такой взрослый! — И красивый, да? — Стейси тихо засмеялся. — Он и был красивый, — Энн еле слышно вздохнула. — Ничего особенного, — сухо заметил Майкл. — Слышь, доктор наук, поосторожнее, — Стейси скривился. — Ты ещё не знаешь, какая она может быть упрямая из-за Антонио. — Стейси, зачем ты так, — упрекнула Энн мягко, но обиженно. — Разве Антонио не был всегда на твоей стороне, пока вы были детьми? И между прочим, хотя ты тогда прогонял меня, я кое-что помню. Хочешь сказать, этого не было? — Чего именно? — оживился Майкл. — Ничего, — теперь Стейси сам вздохнул. — Отвали. Ничего не было. — Что, кто-то всё-таки тебя отшил? — Я сказал, отвали! — рявкнул Стейси. — Давайте спать, мальчики, — устало попросила Энн. — Мы же всего день как переехали, я хочу завтра навести здесь порядок. Кстати, Стейси, может, ты всё-таки разденешься? Одеяло в самой большой коробке. — А я думал, побежишь на свидание, — Стейси неохотно встал. — Эй? Энн? — Я боюсь, — неохотно и не сразу ответила она. — Столько лет прошло. Даже если он меня помнит, мало ли, что он теперь об этом думает, и... И всё-таки когда я была младше, я выглядела больше, ммм... — Дурочка ты, — ласково усмехнулся Стейси. — Ну как хочешь. *** Антонио сверился с номером дома и постучал. В два часа дня Стейси, скорее всего, уже не спал, но ещё не ушел. Вчера Стейси много говорил и задавал много вопросов, но все это просыпалось между восклицаниями Порции, суетой персонала, музыкой и движением. И раз уж Стейси сам дал ему свой новый адрес — может же старый друг явиться без приглашения? Антонио постучал погромче, и в соседской форточке появился любопытный глаз. — Открыто! — донеслось изнутри. Стейси сидел, наклонившись над столом, и что-то делал; поднял голову и отвёл упавшие волосы. — Антонио, здравствуй, так давно не виделись. Ноги Антонио как будто прилипли к полу и одновременно стали лёгкими, словно с него свалилось тяжёлое пальто или вся последняя половина жизни. Он снова стоял, как смущённый мальчишка: ни Марио, ни Стейси не смотрели и не улыбались так ясно, только Энн. __________________________________________ Венето 1970, осень — Холодно уже купаться, — заявила Порция с интонациями своей матушки и подтянула рукава. — Ничего не холодно, — Бассанио немедленно начал расстегивать рубашку. Антонио помедлил: октябрьский ветер и правда был холодноват, вода потемнела и помутнела после дождя, но отставать от Бассанио не хотелось. — Антонио, а ты простудишься и не сможешь петь в воскресенье, — предупредила Порция еще раз. — Марио будет солировать, — теперь отступать было совсем некуда, и Антонио тоже начал раздеваться. Порция гневно вздохнула, демонстративно поднялась выше по пригорку и начала собирать опавшие грецкие орехи. Антонио с легкой завистью посмотрел в спину Бассанио: в последнее время у того раздались плечи и усы над губой стали пробиваться гуще. Антонио утешал себя тем, что догнал Бассанио в росте, пока Марио так и оставался мелким. Марио сегодня куда-то пропал: дверь дома была закрыта, ни в сарае, ни в других излюбленных местах его тоже не оказалось. В последнее время он стал странным — то готов был гулять до полуночи, то вот так пропадал и появлялся потом как ни в чем не бывало. Или, может, родители Марио просто уехали в город и взяли его с собой? Вода обожгла холодом, Антонио быстро-быстро начал загребать руками. Бассанио плавал лучше, но Антонио разогнался так, что поравнялся с ним в считанные минуты. Они попытались притопить друг друга, согрелись и выбрались из воды, чтобы тут же снова озябнуть на воздухе. Порция отвернулась, пока они выжимали трусы, но когда обернулась снова, по взгляду и поджатым губам было понятно все, что она думала. День был какой-то скучноватый. Солнце лениво выглядывало, и разговор так же лениво то начинался, то замолкал. Задолго до темноты они вернулись в деревню и разошлись. Антонио постоял в начале своей улицы, подумал и повернул к дому Марио — может, тот уже вернулся? Занавески были задернуты, Антонио развернулся, но тут ему почудился какой-то звук изнутри. Он прислушался и уже почти не сомневался, что изнутри доносится музыка. Проще всего было постучать в окно — если кто-то есть дома, выглянет, — но Антонио подергал дверь посильнее, что-то щелкнуло, и неожиданно она открылась. В доме действительно пели: похоже на голос и Марио, и донны Сандры, но не так, выше и мягче. Антонио не сдержал любопытство и заглянул в комнату. Девушка — или девочка? — была ниже и тоньше, чем донна Сандра. Антонио видел ее со спины: длинное ярко-красное платье в белых цветах с белым поясом, угловатые локти и короткая стрижка с белыми заколками; и в этой спине, как и в голосе, чудилось непонятно знакомое. Антонио переступил с ноги на ногу, и певица обернулась на шорох. Антонио заметил прежде всего очень яркие, алые, как платье, губы, на которых все еще была улыбка, толкушку в руке — в нее «она» пела, словно в микрофон — и черную челку. А когда челку смахнули таким знакомым жестом Марио, он словно прозрел и увидел все как есть, лицо перед ним снова стало обычным — и еще он увидел смертный ужас в глазах. Минута, нет, несколько секунд замешательства, и Марио бросился на него, запнулся о подол, они покатились по полу, уронили стул... В драках Марио был проворнее, и два года разницы не всегда выручали Антонио. Марио будто озверел и все тянул руки к горлу. Кое-как Антонио его подмял под себя и прижал к полу. Марио попытался лягнуть, промахнулся и неожиданно заревел в голос. Антонио даже испугался, вдруг в пылу драки покалечил — Марио лежал на полу, рыдал и дрожал всем телом. Антонио кое-как поднял его, тряхнул за плечи, притащил из кухни стакан с водой. Марио выпил, лязгая зубами, рыдания становились реже и тише. Ошеломленный Антонио сидел рядом и не знал, что сказать и сделать. Колдовство пропало, это снова был Марио, только переодетый, помада размазалась, а губы распухли, совсем уродуя зареванное лицо. Марио всегда ловко передразнивал людей — учителей, учеников, тетушек, девиц и их кавалеров — кого угодно. Старухи называли его чумой и грозили потребовать от священника запретить Марио петь в церковном хоре, но все знали, что этого не случится. Если бы Марио просто нарядился и кого-то дразнил, они все смеялись бы, но... Но что-то во всем этом было не так, и Антонио совсем не понимал, что происходит. — Это не я, — Марио отвернулся от него и совсем съежился. — Это Энн. Она сама... — Я не понимаю. — Я однажды подумал, что было бы, если бы я был не я, и... Иногда я как будто слышу и ее и себя, а иногда она сама приходит и делает что хочет, — Марио обернулся, его глаза снова полыхали страхом и яростью. — Если ты кому-нибудь расскажешь, я тебя убью, клянусь распятием, убью! — Я никому не скажу, обещаю. — Поклянись! — Клянусь, — Антонио оглядел комнату и уцепился взглядом за маленькую статуэтку Мадонны, такую же, как у них в церкви, — клянусь Мадонной, что если кому-нибудь расскажу, пусть я оглохну, ослепну и онемею! Марио смотрел ему в рот, пока Антонио говорил, потом наконец выдохнул. По щекам снова покатились было слезы, но Марио торопливо утер их кулаком. — Ты бы умылся, — неуверенно посоветовал Антонио. Марио посмотрел на свои пальцы в помаде, шепотом выругался, развязал сзади на шее тесемки платья — вырез немедленно расползся по самые плечи. Только теперь Антонио заметил, что наряд был великоват: на талии его держал пояс, но юбка падала почти до пола, а на груди ткань вовсе болталась мешком. Марио начал было вылезать из платья прямо так, поймал взгляд Антонио, покраснел вдруг по уши, кое-как выпутался из шуршащей ткани и быстро натянул штаны. — Донна Сандра сильно будет злиться за платье? Скоро его отдавать? — Это не заказ. Я спрячу, она все равно его не носит. Это ее старое, — Марио сбежал умываться, плескал водой, брякал и шмыгал. Антонио разглаживал скользкий искусственный шелк, рассматривал белый цветок на красном и нюхал слабый запах духов, смешанный с запахом шкафа. Неужели донна Сандра когда-то носила такие платья и была такой тоненькой? *** Утром Антонио проснулся с осипшим голосом и легкой лихорадкой и вместо школы остался дома. После обеда заглянули Порция и Бассанио, но их не пустили, и Антонио только помахал им из окна. Марио не показывался. Весь вечер накануне Антонио пытался понять, что произошло. Пусть Марио представил, что мог бы родиться девчонкой, — Антонио тоже попробовал, но его это только смешило. Бывают неплохие девчонки, как Порция; Антонио посмотрел на свои руки и колени, но представить их девчоночьими не смог. Может, Марио его так разыграл? Может, он теперь над ним смеется? Антонио поверил бы в розыгрыш, но Марио дрался и рыдал вчера слишком страшно и отчаянно. Матушка угощала Аньезу кофе, слушать их было неинтересно. Антонио попытался читать, но от чтения заболела голова, и тут по окну прошуршала горсть песка. Антонио поплотнее прикрыл дверь и распахнул окно. Марио подтянулся на руках и спрыгнул вниз. — Падре огорчается, что ты заболел. — Подумаешь, одно воскресенье ты споешь соло? — Он хочет выучить с нами новый гимн и поехать в Монтебальдо. — Правда?! — Антонио чуть не воскликнул в голос. Бассанио вместе с родителями ездили туда, в старую церковь, вырубленную в горе, но для матушки это было и далеко, и тяжело подниматься по лестнице. — Я совсем скоро выздоровею, вот увидишь. Марио кивнул, переступил с ноги на ногу, покачался на носках и вскинул голову. — Ты думаешь, я сумасшедший, да?! Антонио замешкался с ответом, и этого было достаточно. Марио набычился и сжал кулаки. — Я не больной! За дверью послышались шаги, Марио толкнул Антонио на постель, а сам ящерицей нырнул под кровать. Антонио укрылся одеялом и замер. Несколько слов — матушка провожала Аньезу — открылась дверь, шаги, шорох платья. Антонио лежал не шевелясь и старался дышать ровно, хотя в голове творилась полная сумятица. Матушка потрогала его лоб, постояла и вышла. Чуть погодя Марио вылез из-под кровати. Антонио пододвинулся, и Марио плюхнулся рядом. — Я не больной, — шепотом, без прежнего запала повторил он. Антонио думал об этом весь вечер и утро. Если человек считает себя кем-то другим, он либо лжет, либо сходит с ума, так ведь? Во многих деревнях вокруг были свои блаженные, или слабоумные от рождения, или старухи, которые забывали, на каком свете живут. Прабабка самого Антонио к старости тронулась, путала своих детей с чужими людьми и прятала по углам бумажки, которые принимала за деньги. Марио соображал ничуть не хуже всех остальных, если не лучше, и выглядел как обычно. Смутно в голове у Антонио промелькнули церковные жития и местные истории, где люди говорили не своими голосами и делали странные вещи, но сказать об этом он постеснялся — одно дело постучать по железу, другое поверить во вселившегося духа. — Я даже думал, вдруг меня кто-то проклял, — шепотом добавил Марио, и Антонио вздрогнул от этого совпадения. — Я хотел, чтобы «ее» не было, но «она» не уходит! — Давно? — С лета, — неохотно признался Марио. — Это... не больно? — зачем-то спросил Антонио. Марио покосился на него, как будто сам Антонио сошел с ума. — Я не хочу в больницу! Но если я кому-то скажу, все подумают, что меня надо туда упрятать! Задним числом Антонио сообразил наконец, почему Марио злился и дергался по пустякам в последние месяцы и почему старался избегать церкви, если не пел — утаить что-то на исповеди так же страшно, как и признаться, что ты не в себе. — Она... злая? — Нет. Наверное, — Марио сбился. — Я не знаю. Она ничего плохого не делает. И не говорит, просто приходит сама по себе. Я не знаю, как это объяснить, — он поглядел беспомощно. Антонио задумался. В том же Милане были врачи, которые умели что-то делать, если человек тронулся, но в их деревне спросить об этом так, чтобы не навести подозрения, было некого. — Помнишь, в школе в кладовой лежат старые газеты? — При чем тут газеты?! — Там иногда печатают всякие странные истории и советы докторов. Давай поищем в них? Марио как будто снова хотел повертеть пальцем у виска, но только кивнул и слез с кровати. — Давай. Меня уже, наверное, потеряли дома. *** Падре был огорчен: Марио напрочь перестали даваться высокие ноты, то и дело он уходил вниз или просто осекался. Антонио пытался подхватить и помочь, но сам не всегда дотягивал. — Это возраст, — падре смирялся с неожиданностью, но Антонио вспоминал тот высокий мягкий голос, который нечаянно подслушал, и ему казалось, что дело не только в возрастном переломе. Как заговорить об этом с Марио, он не знал, да что и сказал бы? Не предлагать же дать спеть неведомой «ей»? По-прежнему они строили планы похищения из церкви зимних яблок, и старухи по-прежнему ругали Марио чумой. Как будто никто ничего не замечал, и Антонио старался делать вид, что ничего не было, но Марио не оставался с ним наедине. *** Узкую высокую лестницу в Монтебальдо никто не смог бы преодолеть без передышки. Они растянулись по ней цепочкой, Антонио сперва считал ступени, потом сбился. Марио в этой поездке был каким-то притихшим, почти не болтал и только хватал ртом воздух, когда они останавливались отдышаться, а когда они дошли до «Святых ступеней», жмурился и вместе со всеми шептал молитву. Издалека церковь на уступе казалась совсем крохотной, но внутри оказалась просторной и нарядной. Потом их повели отдохнуть в одну из келий, усадили гуськом на скамье под нависшими сводами, и Антонио подтолкнул Марио, чтобы он выпил горячего молока. Антонио догадывался, о чем Марио думал, пока стоял перед чудотворной статуей — но в этом тесном уголке везде были если не монахи, то паломники, и заговорить он не решился. *** Занавески на окнах снова были задернуты, но Антонио показалось, что ткань чуть-чуть шелохнулась. Он не особенно надеялся, что Марио откроет, но сколько можно прятаться? И они ведь хотели вместе порыться в старых газетах? Дверь открылась, едва он подошел, и Марио тут же снова запер ее за спиной Антонио. — Я наде... Хорошо, что ты пришел, — Марио смешался. Антонио глянул было на Марио мельком и посмотрел внимательнее. Когда Марио стыдили, он только хмурился и упирался, а не смотрел так смущенно. Чистая рубашка, умытое лицо, как-то по-другому приглаженные волосы — смутная догадка заставила стукнуть сердце. — Ты не... — «не Марио» звучало совсем странно. Марио бы разозлился или высмеял его, или и то и другое. Антонио даже надеялся на это, а не на легкий, еле заметный румянец и опущенные глаза. — Я Энн. Можно мне с тобой поговорить? Антонио еще раз посмотрел на нее и потряс головой. Лицо, глаза и голос — все совпадало и различалось, словно в колдовском зеркале или во сне; Антонио готов был поверить, что сходит с ума. — Антонио?! — Сложно, когда ты Марио... как Марио... и не он. — Я... я, наверное, понимаю. Если я буду меньше похожа на него, тебе будет проще? — Наверное, — растерянно согласился он. Марио — или Энн? — выскочил из комнаты, Антонио плюхнулся, не глядя, на стул. На этот раз на Энн было другое платье, короче и светлее, и волосы были не заколоты гладко, а пушились вокруг лица. — Так лучше? — Да, — с облегчением согласился Антонио. Так он вполне мог бы принять Энн за сестру-близнеца Марио. На секунду мелькнула прежняя мысль, что его разыгрывают, но такой длинный розыгрыш Марио давно надоел бы. — Я все равно не понимаю. Почему? — Я тоже не понимаю, — Энн опустила руки на сдвинутые под платьем колени. Марио никогда так не сидел, но так делала донна Сандра, когда уставала от шитья и выпрямляла спину от машинки. Антонио всегда казалось, что Марио не очень похож на мать, разве что крупным ртом, но в чертах Энн вдруг померещилось намного больше сходства. — Антонио, ты же не думаешь, почему ты есть? Ты знаешь, что ты родился, но ты же не думаешь об этом постоянно? Ты знаешь, что ты есть, и все, так ведь? — А ты знаешь, что делает и думает Марио? — в Антонио проснулось любопытство. — Иногда. Как во сне. А потом я как будто просыпаюсь и знаю, что я — это я. — А уйти обратно — как будто засыпаешь? — Иногда. Или когда ты пришел в тот раз, я очень испугалась. И Марио испугался, и так получилось, я просто хотела спрятаться, — Энн покачала головой. — Антонио, я знаю, о чем ты думаешь: может, было бы лучше, если бы я тихо сидела и никогда не показывалась?! Я пыталась поговорить с Марио, но он не хочет меня даже слушать и всегда пытается оттеснить. Может, я бы тоже так делала, если бы сразу родилась Энн, и вдруг у меня в голове появился Марио, — Энн вдруг рассмеялась, и в этой улыбке Антонио наконец-то уловил знакомое. — Хочешь, я попробую поговорить с ним? — нерешительно предложил Антонио. Энн прикусила губу и снова улыбнулась. — Попробуй. Он тебе верит. Скажи... Хотя Марио сам должен это знать, но вдруг он не понимает, — я не хочу ему ничего плохого, ведь если ему будет плохо, то и мне тоже! Я никогда не выхожу из дома, когда «просыпаюсь», потому что боюсь, вдруг со мной кто-то заговорит! — Никогда не выходишь? И ничего вокруг не видишь? — Марио же выходит, поэтому я знаю все, что вокруг, но... — Мы недавно ездили в Монтебальдо, — вспомнил он. — Я видела, — Энн очень шло улыбаться. — Немножко. Во «сне». Там было красиво. — А ты помнишь Америку? — Марио о раннем детстве помнил мало, а Антонио это очень интересовало. — Нет, совсем нет. — Мы можем когда-нибудь сходить погулять к ручью, посмотришь на него, — Антонио снова подумал, что Энн намного симпатичнее, когда улыбается. — Антонио, ты же дружишь с Порцией, хотя она девочка? Будешь дружить со мной тоже? — Да. Ночью Антонио снилась Энн — не такая, какой он ее видел, одинаково похожая и на девочку, и на мальчика. Во сне она была настоящей, такой же простой и своей, как Порция, но намного милее. Сны смешались, и в следующем появился Марио. Когда Марио и Энн стояли рядом, никто бы их не перепутал, хотя они и были похожи, как две горошинки из одного стручка. Антонио проснулся взволнованным, с сумятицей в голове и сердце и пересохшим горлом. Матушка даже забеспокоилась, не простудился ли он заново, но Антонио совершенно не хотелось сидеть дома. Марио косился на него то ли подозрительно, то ли обиженно. Антонио вспомнил. что хотел еще вчера спросить: может ли Энн что-то скрыть от Марио или он — от нее? — Между прочим, ты мне обещал, что будешь со мной смотреть старые подшивки, — шепотом проворчал Марио, когда рядом никого не было, и вместо того, чтобы напомнить, из-за кого случилась заминка, Антонио только засмеялся и сразу почувствовал себя лучше. Отец Марио был учителем, и никого не удивляло, что они вертятся возле школы вечером. Дверь в кладовую с улицы запиралась на замок, но они знали, что если оставить открытым окошко уборной, то можно влезть и прокрасться по коридору. Кладовая была довольно большой, но забитой старыми стульями, шкафами и метлами. В ней было почти тепло — одной стеной она примыкала к печи — но темновато, единственное окошко наполовину закрывали ветки каштана. Чтобы не устроить пожар с лампой, Антонио выпросил у матери фонарик. Они завесили окно и сели вплотную на связках старых газет. Такая же распотрошенная пачка валялась перед ними. Непонятно было, что именно надо искать, поэтому они просто пролистывали каждую от корки до корки, и письма читателей, и необычные происшествия, пропускали разве что муниципальные отчеты. Подшивки были собраны за последние лет тридцать и отсортированы по размеру, а не по изданиям, поэтому послевоенные призывы чередовались с рецептами рождественского печенья и не всегда понятными анекдотами. — А Энн любит конфеты? — шепотом спросил Антонио примерно через полчаса шуршания ветхими страницами. Марио зыркнул на него и так пихнул локтем, что сам чуть не свалился на пол. — С чего бы?! — Многие... любят — Антонио вовремя прикусил язык и не сказал «девочки». — Порция вот не любит, — буркнул Марио, уловивший паузу. — Почему ты на нее так злишься? — На Порцию? — На Энн. — Если бы она появилась в твоей голове, ты бы по-другому запел. Антонио ничего не ответил. Снова зашуршали страницы в тишине, от фотографии сочельника захотелось есть. — Она ведь ни разу тебя не подвела перед другими людьми, правда? — попробовал он снова чуть погодя. — Кто? — Энн. — Откуда я знаю, чего она еще захочет?! — Спроси? Марио посмотрел на него сердито и скептически и отвернулся. *** Наступала зима, темнело рано, в сарае стало холодно, и их четверка теперь расходилась по домам намного раньше. Поэтому отлучки в кладовую оставались незамеченными — они проводили там почти каждый вечер, когда не было репетиций хора. Может, они бы справились быстрее, но если Марио пробегал взглядом страницы и отбрасывал, Антонио то и дело выхватывал что-то интересное и шепотом зачитывал. Печная стена давала достаточно тепла, чтобы не зябнуть в пальто, а из дома они теперь прихватывали съестное: Марио хлеба или сыра, Антонио ветчины или пирога. Шепот заглушали дожди и скрип веток о стену, а иногда радио — сверху над классом и кладовой была комната пожилого учителя географии. Под вечерние новости, джаз и симфонический оркестр перед их глазами проходили в хронологическом беспорядке правительство Бадольо и Ватиканский собор, речи дуче, футбольные чемпионаты, призывы «левых» и книжные новинки. Пока что из интересного попалась только подборка историй о людях, которые попали под машину или ударились головой и стали называть себя кем-то другим или даже говорить на других языках. — Ты с кровати не падал? Или с лестницы на колокольню? — на всякий случай поинтересовался Антонио. Марио только пихнул его острым локтем. Антонио не забыл об обещании проводить Энн погулять, но понятия не имел, как ее позвать, а спросить Марио не решался. Только теперь он, прежде чем пойти гулять, выгребал из конфетной вазочки половину миндаля в сахаре на всякий случай. *** Марио задерживался, и Антонио привычно пристроил фонарь на гвоздь, передвинул поближе еще не просмотренные подшивки. Он был уверен, что не слышал шагов за дверью, но та вдруг растворилась — Антонио даже вздрогнул. — Марио, чума! — шепотом выругался он. — Извини, я не хотела тебя напугать. Антонио вскочил и поморгал: каждый раз при встрече с Энн он на миг терялся, пытаясь воспринимать мир по-другому. Энн стояла в дверях, часто дышала после бега и радостно улыбалась. — Я не испугался, — он отодвинулся, чтобы дать ей пройти мимо нагромождений старых парт. — Садись. Хочешь миндаля? — Спасибо, — Энн подставила ладонь. — Я очень хотела с тобой увидеться, и Марио... Он сейчас не так злится, когда я прихожу. — Я забыл спросить, это он придумал, как тебя зовут, или ты сама? — Нет, — Энн взялась листать подшивки так же привычно, как это делал Марио, но с бОльшим интересом. — Я просто знала, как меня зовут. Антонио скосил взгляд на ее руки: Марио рос неровно и ростом был ниже, но ладони у него были крупные. Раньше Антонио это как-то не занимало, но Энн непонятно почему казалась еще более тонкой, чем Марио, и эти покрасневшие от холода пальцы мало с ней сочетались. Антонио украдкой взглянул на нее сбоку — фонарь очерчивал профиль беспощадно резко, и крупный нос, и высокий лоб. Но линия округлой еще щеки казалась нежной, и черная короткая прядка выбилась из-за уха — Антонио смутился и снова опустил взгляд на руки. Энн как раз взяла очередной журнал и осторожно погладила обложку, на которой улыбалась Джульетта Мазино. — Может, не будем сегодня читать, пойдем гулять? — нашелся Антонио. — Давай? — Энн удивилась, обрадовалась и так же бесшумно, как умел Марио, проскользнула в дверь. Антонио дернулся было подставить руки, чтобы помочь ей спуститься обратно на землю из окошка, но вовремя опомнился: Марио, когда «вернется», за такое может и врезать. Энн действительно спрыгнула легко и тут же выпрямилась. — А ты можешь что-то от него скрыть? — по деревне они шли молча, безотчетно избегая пятен свет из окон, но и за последней улицей Антонио на всякий случай не назвал имени, вдруг кто подслушает. — Не знаю. Я не пробовала. Если у меня получится, он еще больше разозлится. Не хочу так. Антонио инстинктивно взял ее за руку: пальцы были очень холодные. От Энн шло волнение и передавалось ему, Антонио сотни раз бегал по этим местам с друзьями зимой и летом, днем, а иногда и ночью, но сейчас все было как-то иначе. — Я спятил, сейчас же почти ничего не видно, надо было днем, — луна давала света, только чтоб не запнуться. — Так лучше, не страшно, — Энн тихо засмеялась. Ни одна знакомая Антонио девчонка не испугалась бы встреч с людьми больше, чем темноты. Марио тоже не боялся ничего или почти ничего... кроме Энн. Или уже не боялся? *** Учитель географии жаловался, что в кладовой завелись мыши. В школу приносили тощую злую кошку, а Антонио и Марио старались переговариваться, только когда сверху играло радио. На следующий день после прогулки с Энн им повезло. — «Доктор Джекилл». Перевод Ферро, — Марио перевернул лист миланского обозрения и посмотрел на дату. — 1951. — И что? — Поразительная мрачная история о том, как в одном человеке уживаются гений и злодей... — Марио шевелил губами, неслышно дочитывая описание. — По-моему, это не совсем то, — осторожно возразил Антонио. — И у нас такой нет. Может, я попрошу Бассанио поискать в Милане, когда его туда снова возьмут? — Не вздумай, — ощетинился Марио. *** Может, Марио скучно стало просиживать вечера в кладовой, и все чаще вместо него приходила Энн. Так они и разделились у Антонио: дневные проказы, ссоры и примирения с Марио и вечерние посиделки с Энн. Поиски теперь шли намного медленнее — они то и дело шепотом переговаривались о прочитанном или просто болтали, Энн любила разглядывать картинки мод, фотографии больших городов и дальних стран, поэтому Антонио отдавал ей дамские и географические журналы, а сам пролистывал футбольные и епископские. Марио ничего не говорил об этих встречах — как будто их и не было. Чем дальше, тем он становился ехиднее и хитрее в проказах, и Антонио уже не раз слышал, что только отец-учитель да заступничество священника спасают Марио от исключения. На домашние наказания ни Марио, ни Энн никогда не жаловались, но Антонио догадывался и порой уговаривал угомониться — но чем дружелюбнее и ласковее он заговаривал, тем больше Марио бесился. — Хватит со мной обращаться как с больным! Как с... Тьфу, Антонио, иди к черту! — Хватит ему потакать, он и так тобой как хочет, крутит, — ворчала Порция, они с Марио всегда друг друга недолюбливали. Может, это и было правдой, но Антонио не обижался, как бы Марио ни обзывался. Дело было не в Энн — Антонио подспудно чувствовал, что в Марио кипит свой котел, и очень хотел помочь, но Марио его не слушал. Иногда они с Энн замолкали и просто слушали, не шевелясь, музыку сверху. Энн любила веселые танцевальные мелодии и рассказывала, что иногда дома пытается их напеть. — У Марио ведь меняется голос? Как же ты? — Да он у него давно уже сломался, — Энн хихикнула. — Он может высоко, просто не хочет, как я. — Вот... паршивец! — Антонио ударил кулаком по колену. — А я из-за него должен вытягивать! — Я просила, чтобы он пустил меня спеть. Но Марио боится. Антонио только вздохнул. И Марио, и Энн одинаково панически боялись разоблачения — насколько же Энн хотелось петь в полный голос, если она готова была рискнуть. Петь, гулять при свете дня, потанцевать — как она как-то призналась, когда они слушали радио. Когда-нибудь они станут взрослыми и если окажутся там, где их никто не знает... Но пока что это было так далеко, что практически никогда. — Матушка иногда в воскресенье уходит в гости. Хочешь, приходи к нам? Энн задумалась и радостно улыбнулась. — Нет, лучше знаешь как? После сочельника мои уедут в город, за книгами и в швейный магазин, на целый день, а может, и до ночи. Ты придешь? *** К сочельнику статую Мадонны наконец покрасили заново, а вечера до самого кануна были заняты репетициями хора. Антонио прижал Марио к стене и вытряс правду насчет пения — Марио теперь дулся, зато падре был счастлив. Матушка три дня убирала и чистила весь дом и пресекла все попытки Антонио сбежать. Дверь то и дело хлопала — приходили соседки, приносили подарки, матушка дарила в ответ такие же домашние мелочи: пирог, орехи, ветчину, апельсины. Антонио подметал крыльцо, когда завидел донну Сандру, и почему-то ощутил, как потеплели щеки, когда здоровался и открывал ей дверь. Не удержавшись, он проскользнул следом и сделал вид, что отряхивает ботинки, а потом заглянул в комнату. Матушка прикладывала к платью новый кружевной воротник и благодарила. В отражении комнаты в зеркале Антонио увидел поодаль донну Сандру. Неожиданно эта строгая женщина ему подмигнула и тут же сделалась снова невозмутимой. Антонио покраснел окончательно и сбежал на задний двор. На Рождество в церковь собирались из всех окрестных деревушек. Антонио хорошо помнил, как ему впервые после конфирмации разрешили остаться на ночной рождественской службе, а теперь он сам пел гимны. Серьезный, умытый и причесанный Марио в белой рубашке стоял рядом, и огонек свечи в его руках бросал розоватые блики. Бассанио и Порция сидели с родителями на скамьях и смотрели снизу вверх, а Антонио то и дело цеплялся взглядом за статую Мадонны: на новой краске плаща тоже непривычно играли блики свечей. Матушка в Рождество отдыхала долго, а Антонио после обеда выспался и удрал гулять. Погода стояла сухая, ясная, многие из пришедших переночевали у родственников, и на площадке возле церкви сейчас играла в футбол целая толпа мальчишек. Марио был уже там — носился и вопил до хрипоты, и сейчас в нем не было ничего от вчерашнего ангельского вида. — Завтра мои уезжают, — Марио кошкой подкрался к нему после игры. Антонио пытался отдышаться от бега и обратил внимание сперва на угрюмую физиономию, а потом осознал слова. — Она просила, ну... Чтобы ты не забыл. Антонио воззрился на него в изумлении, но Марио уже убежал. *** Занавеска шевельнулась, и Антонио прибавил шаг. Сияющая Энн распахнула дверь, стоило ему поставить ногу на крыльцо. — Антонио, я так давно тебя не видела при солнце! — И я тебя, — Антонио улыбнулся. — Я сейчас. Я боялась пока что переодеваться, вдруг кто-то еще зайдет, — Энн скрылась в комнатке, а Антонио засмотрелся в окно, где уже садилось красное солнце в морозную дымку. Энн вернулась в том же красном платье в белый цветок, которое Антонио уже видел, с короткой ниткой бус на шее. Волосы она как-то ловко заколола, и губы алели помадой, как у донны Сандры. — Как ты уговорила Марио? — Мы поговорили несколько раз, — Энн покрутила радио, пока из треска не выбилась мелодия, и села рядом. — Он теперь не боится так и, кажется, верит, что я не хочу ему мешать. Жаль только, что он не хочет пускать меня спеть. Ой, Антонио, может, ты хочешь кофе? Или есть? — Нет, не надо, — Антонио удержал ее за руку, чтобы не дать вскочить, и неловко отпустил. Будь они вдвоем с Марио, они бы сейчас просто болтали и слушали радио. Может, Марио пришивал бы пуговицы к какому-нибудь заказу донны Сандры — но в праздник грех работать, Антонио заметил в открытую дверь, что машинка накрыта белой тканью. Когда они встречались с Энн в кладовой, у них тоже было занятие, но просто сидеть рядом и разговаривать было непривычно и чуть-чуть неловко, хотя счастливая улыбка Энн заставляла улыбнуться тоже. Антонио никогда не задумывался, красива ли его матушка, или мать Порции, или сама Порция; никогда не вспоминал, какие у Порции глаза, может, потому, что видел ее чаще, чем свое отражение в зеркале. Марио он знал так же хорошо и удивлялся про себя — как это лицо, такое знакомое, преломлялось и превращалось в лицо Энн. — Антонио? — Интересно, смог бы я различить, если бы ты меня разыграла и не сказала, что это ты? — Я когда-нибудь попробую, — Энн засмеялась. — Лишь бы никто другой не смог. — Ты же знаешь этот новый гимн, который мы учили? Хочешь, споем вместе? — Конечно! Я его выучила, пока Марио репетировал. Марио перестал притворяться, что не может взять высокие ноты, но все равно вчера ночью его голос звучал чуть-чуть иначе. Может, и хорошо, что он не давал Энн петь при людях, если не мог потом повторить так же? Антонио не думал об этом долго — у Энн был мягкий и нежный тембр, такими только и петь ангелам. Они оба приглушали голоса, чтобы не привлечь внимание, и праздничная радость окутывала сердце. Энн перевела дыхание после окончания. — Хорошо? — Очень. Энн вдруг улыбнулась и вывела мелодию, которую знал каждый младенец и даже однажды для развлечения учил с ними падре — «Белла чао». Антонио опомнился от удивления и подхватил, а потом они вместе засмеялись. Солнце быстро катилось вниз, в комнате смеркалось, но они забыли о времени и неловкости, начиная и заставляя друг друга угадывать песни и мелодии. Оказывается, Энн отлично знала и тот джаз, который они слушали из кладовой, и песни из фильмов. — Я не знал, что Марио их выучил. — Это я. Он их должен знать, потому что я знаю, но ему они не так нравятся. Когда никого дома нет, я всегда слушаю. И танцую, как в кино. — А я никогда не пробовал. — Давай попробуем, — Энн поднялась и протянула ему руку. — Нет, подожди, танцевать надо в туфлях! Антонио заметил, как она поморщилась, когда сунула ноги в туфли: видимо, обувь донны Сандры была ей маловата, но на каблуках Энн шагала уверенно. Так они сравнялись ростом, и Антонио осторожно взял ее руку. — Шагай вперед, — полушепотом подсказала Энн и сама отступила. Антонио едва дышал от сосредоточенности, и вроде бы у них получалось, пока они не повернулись в другую сторону. Энн теперь стояла лицом к зеркалу, и ее улыбка на глазах смялась и исчезла, а лицо исказилось. — Что случилось? Я тебе наступил на ногу? — Нет, нет, — Энн закусила губу, рот искривился, глаза стремительно наполнились слезами. — Ты не поймешь. Просто посмотри, — она показала на зеркало, отвернулась и закрыла лицо руками. — Все равно видно. Что ни надень и ни делай, все равно, — она резко подняла голову и провела пальцами по кадыку. — Видно же, что я... И это никогда не изменится, Антонио, пойми, я никогда не буду, как другие девушки! Энн плакала не так страшно, как в тот раз Марио, но намного горше. Антонио неловко, инстинктивно обнял ее и прижал к себе. — Какая разница. Это... — он не мог спорить со злой правдой, но не мог и молчать. — Энн, милая, ты же красивая, все равно красивая. Энн недоверчиво глянула в зеркало поверх его плеча — рыдания не шли на пользу ни ей, ни Марио, но огромные заплаканные глаза трогали больше красоты. Антонио повернулся так, чтобы они стояли к зеркалу боком. — Ты очень милая, — он и в мыслях раньше не имел когда-нибудь сказать это девушке, но сейчас ему даже не было стыдно. Это была правда, и это было магическое заклинание, изгонявшее отчаяние из глаз Энн. — Только... У тебя и так красивые губы, без помады лучше, — Антонио наконец смутился, замолчал и почувствовал, как горят щеки. Энн прижалась к нему, поцеловала в щеку и отстранилась. — Я сейчас умоюсь. Ой, Антонио, уже поздно! Твоя матушка тебя не потеряет? — Нет. Она подумала, что я останусь ночевать, — Антонио снова смутился: когда родители Марио уезжали и в доме больше никого не оставалось, он оставался здесь ночевать. Марио не боялся или, по крайней мере, не признавался в этом, но вдвоем без старших было весело болтать до полуночи. — Если они не вернутся и если тебе страшно, я могу... — Я не боюсь. Но с тобой лучше. Я сейчас вернусь. Почти совсем стемнело. Антонио водил пальцем по стеклу, от которого еще шел бледный свет, пока не услышал шаги, пахнУло мылом. Энн сняла туфли и переоделась обратно в штаны и рубашку. — Не включай, — остановила она, когда Антонио хотел зажечь лампочку. — Давай лучше посидим так. На кухне светлее, хочешь молока? Аньеза утром принесла. Энн уверенно двигалась по кухне в свете луны и напевала себе под нос что-то так тихо, что Антонио не мог разобрать. Полутьма напоминала вечера в кладовой и успокаивала. Когда они вернулись обратно, Энн снова включила радио и приглушила звук, и они негромко разговаривали, пока не начали зевать. — Возьми эту, она мягче, — Энн бросила в него подушкой. Антонио порадовался темноте, скрывшей замешательство. Не было ничего удивительного в том, чтобы спать на одной кровати с Марио, да больше и негде было бы, если только не на кровати его родителей. Энн уснула раньше, а Антонио боялся пошевелиться, чтобы ее не побеспокоить. Луна пробивалась сквозь щель между занавесками и двигалась по дому. Антонио осторожно приподнялся на локте: во сне это лицо могло принадлежать и Марио, и Энн. Он долго смотрел и, поддавшись побуждению, наклонился, тронул губами щеку; опомнился и упал на подушку. Энн, наверное, не понравилось бы, а Марио его просто убьет, если узнает. Антонио замер, но ровное дыхание рядом не нарушилось.На губах он все еще ощущал прикосновение и сам не понимал, зачем это сделал, знал только, что точно так же мог бы поцеловать край плаща Мадонны. Сердце сильно билось, голова Энн касалась его плеча. Антонио лежал с закрытыми глазами и чувствовал себя невесомым и счастливым.