Юмами

Чонгук плохо спал. Приходилось пить снотворное, чтобы вывозить эту жизнь хоть как-то, но чем больше он его пил, тем меньше оно на него действовало. Поэтому, невзирая на строгие рекомендации его лечащего врача, Чонгук с каждым разом увеличивал дозу лекарств. Вроде бы, помогало. Главное — думал Чон, — однажды не не проснуться. Ну, и чтобы доктор Ким об этом всём не узнал. В конце концов, Сокджин-щи был хорошим мужчиной. Достаточно добрым, чтобы выписывать бывшему наркоману славные пилюли раз в месяц и сильно не ебать мозг. Чонгуку очень не хотелось его подставлять. Чон сплюнул воду в раковину, вернул зубную щётку на место и заглянул в зеркало. Кажется, новый пирсинг на нижней губе плохо приживался. Место прокола покраснело и немного опухло. Парень осторожно прощупал его пальцами и решил, что вечером нужно обязательно зайти в аптеку за мирамистином. После чего выдавил на ладонь бежевый консилер и принялся замазывать им огромные синяки под глазами. Вот бы так и душу можно было бы чем-нибудь перекрыть. В метро он переписывался с матерью. Она всегда писала по пятницам именно в это время, с шести до семи. Поэтому он старался держать телефон рядом. Не хотелось заставлять её лишний раз волноваться. Мама скидывала ему фото старой собаки, цветов и того, что вчера готовила на ужин. Писала, что очень скучает. Спрашивала, когда он сможет взять выходной и приехать в Пусан? Осторожно интересовалась: ну, милый, как ты? Чонгук маму очень любил, поэтому реагировал анимированными смайликами на каждую фотографию, спрашивал не стало ли её больной спине лучше и врал. Всё хорошо, мам. Потихоньку. Потихоньку качусь в никуда. Мать, как и своего доктора, Чонгуку расстраивать не хотелось, потому что она ни в чём не виновата. Она добрая женщина и всегда заботилась о нём достаточно, чтобы считаться хорошей. Да и вообще, разве она виновата, что Чонгук вот такой вот у неё уродился? Сломанный изначально. Заводской брак небес, не иначе. Намджун — не этот, а тот, что был там, в его далёких воспоминаниях, с его мыслей непременно бы посмеялся. Тот Намджун любил разговоры о Богах и их очевидных ошибках. Потопах там, эпидемиях, ну, и войнах, конечно. Этот же Намджун был атеистом до мозга костей. И сколько бы не прошло лет, так и не смог стать Чонгуку ближе, чем тот. Этот Намджун встретил его в салоне молчаливым кивком головы, стерилизуя штанги и держаки в дальнем углу комнаты, и, в целом, не часто говорил с ним о чем-то, кроме работы. Чонгук снял с плеч рюкзак, завязывая отросшие волосы в хвост, и принялся готовиться к приходу нового клиента. Хосок сказал, что чел хороший, танцует с ним вместе, и попросил сделать скидку, как другу. Чонгуку, в принципе, было не сложно. Чон машинально коснулся языком колечка в губе, тихо шипя от боли, и подумал о том, что лучше, наверное, натянуть маску сразу. А то ещё подумают, что у них тут антисанитария. А ведь это просто Чонгук долбаёб и, вместо того, чтобы пойти к Юнги, сам себе иглой в ванной губу продырявил. Залив воды в кофемашину и нажав на кнопку, ожидая напитка, Чон открыл чат с клиентом, что должен был скоро прийти, и ещё раз проверил эскиз, отрисованный им на кануне. Клиент — очередной кент Хосока — хотел набить бабочку на пояснице. Чонгук сначала подумал, что он шутит. Потому что, нет, серьёзно? Мы что, в 2005? Но чел не шутил. Вообще, ему изначально не стоило этому удивляться. У Хосока было много, даже можно сказать, что дохуя друзей, и никто из них не был нормальным. Все либо фрики, либо просто поехавшие. Один только Чонгук чего стоит. Кент Хосока был подписан в какао как «Моти». А на аватарке у него стоял жёлтый птенчик из эмодзи айфона. Чонгук вздохнул и кинул в кофе три ложки сахара. С горкой. Хосок, как и Сокджин-щи, был для Чонгука, так сказать, человеком новым. Тем, кого не было там. Как Намджуна. Или Юнги. С Мином, кстати, они вот быстро сошлись. Хоть в прошлом и, мягко говоря, враждовали. Юнги, конечно же, этого не помнил. Но он и не должен был. В конце концов, бракованным здесь был только Чонгук. К слову о нём. Выйдя из своего маленького отдельного кабинета, Юнги взглянул на него, недовольно сощурив глаза. И вместо приветствия раздражённо прошепелявил: — А ну покажи. И Чонгук показал. Перспектива быть задушенным или зарезанным им его не пугала. Больше нет. Мин обхватил щёки парня ладонями, вертя лицо Чона то в одну сторону, то в другую. Поворачивая на свет, чтобы можно было лучше рассмотреть неаккуратный прокол. — Чем пробивал, долбаёб? — Иглой. Швейной. Мин цокнул и отстранился. — Ты её хоть обработал? Чонгук пожал плечами. Кофе всё ещё казался недостаточно сладким, поэтому он кинул в чашку четвёртую ложку сахара. — Прижёг зажигалкой. — Идём, обработаю тебя. Чон снова отпил напиток. Теперь было терпимо. — Потом. Сейчас клиент придёт. Кент Хосока. Мин фыркнул, отчего септум в его носу смешно дёрнулся. — У него эти кенты вообще когда-нибудь заканчиваются? — Иногда мне кажется, что если открыть его записную книжку, то можно отыскать там английскую королеву или Снуп Дога. Юнги рассмеялся. Намджун тоже оценил шутку, хмыкнув в своём углу. — Короче, зайди ко мне после. Чонгук шутливо отдал Мину честь, приговаривая «есть, сэр», и продолжил хлебать кофе из кружки. В тату-салоне «Аgust-D» он работал с позапрошлого мая, уже почти два года. Юнги, являясь владельцем и непосредственным начальником, честно говоря, не слишком любил людей, поэтому, кроме Чонгука, в салоне работали только Намджун и Хосок. Мин занимался пирсингом, Ким, как и сам Чонгук — тату, а Хосок закупками, их сайтом, инстаграмом, рекламой и клиентской базой. И чтец, и жнец, и на дуде игрец, как говорится. Чонгуку всё нравилось. Его всё устраивало. Честно говоря, он был бы не против работать здесь, даже если бы ему не платили. Чонгук допил последние капли кофе, наблюдая за тем, как горка не растворившегося сахара расплывается по дну чашки. Дверь открылась. Он перевёл взгляд на вошедшего и разомкнул губы, чтобы поздороваться. Но так и застыл. С открытым ртом и пустой кружкой в руках. Чонгук его узнал. Кента Хосока, «хорошего парня с танцев», Моти с аватаркой жёлтого птенчика из эмодзи айфона. В прошлой жизни у Чимина были длинные волосы и любовь к разного рода азартным играм. В этой Пак был коротко стрижен, носил обтягивающие кожаные джинсы и кучу колец. — Добро пожаловать. Поздоровался за Чонгука Намджун. Чон хлопнул глазами. Криво улыбнулся знакомому незнакомцу и вытащил из портфеля невскрытую медицинскую маску. Очень хотелось курить. Ещё больше — колоться. Этот Чимин был совсем не таким, как он помнил. Пак, которого он знал, был старше него, имел острый язык, ядовитую улыбку и целую тонну язвительной стервозности в маленьком теле. Чимин перед ним же казался совсем юным — Намджун даже попросил его показать паспорт, потому что они не «били» несовершеннолетних. Этот Чимин мило дул губы, манерно поправлял волосы и, в целом, казался каким-то комфортно-пушистым. Словно щеночек. Чонгук прогнал прочь из головы дурацкое сравнение и попросил Чимина стянуть штаны. Пак повиновался, укладываясь на мягкую кушетку животом, и приспустил резинку трусов до середины ягодиц. — Это вообще-то моя первая тату. Будет очень больно? Чонгук натянул на руки перчатки и прыснул на чужую спину и поясницу антисептиком. — Ну, так. Зависит от твоего болевого порога. — А что бить будете? Поинтересовался Намджун, разминая затёкшую шею. — Бабочку на пояснице. — Пффф, смешно! Рассмеялся Ким. — А если серьёзно? Чонгук вздохнул. Чимин взглянул на Намджуна исподлобья, хмуря брови, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на того дерзкого и опасного парня, которого Чонгук знал когда-то давно. — Чё, серьёзно? Блин, прости, чувак, я не знал. Поняв свою ошибку, нелепо попытался оправдаться Намджун. — Это очень тупо, да? Неуверенно прошептал Пак, обиженно сжавшись. — Нет, если тебе это нравится. Не слушай этого мудака. У него вообще на пятке набитый по пьяни хуй. Подмигнул Чимину тату-мастер. Пак ему искренне улыбнулся. Чонгук достал из портфеля переводной лист с эскизом. Боже, дай ему сил пережить этот день. С бабочкой они расправились быстро. Чимин стойко терпел, отвлекая Чона разговорами и вопросами. В последний раз протерев готовый рисунок, Чонгук кивнул. — Вон там зеркало, посмотри. Если не видно, то я сфоткаю. Парень радостно вскочил, морщась от боли, и принялся рассматривать тату в отражении, стоя в одних трусах. Юнги, выплывший из кабинета бесшумной тенью, остановился рядом с Чонгуком, держа руки в карманах штанов, и многозначно обвёл взглядом чужую задницу. — Вам всё понравилось? Спросил Юнги у клиента. Чимин обернулся, кивая головой и улыбаясь. — Да! Очень! Мне ведь идёт? — Несомненно. Чонгук усмехнулся, убирая своё рабочее место и снимая с рук перчатки. Мин флиртовал, как дед. — Не хотите ещё и пирсинг сделать? За полцены. — У вас сегодня акция? Хлопнул ресницами Пак. О, подумал Чонгук, всё же что-то от того Чимина, знакомого Чону, в нём всё же было. Дар соблазнять. — Да. Но только для вас. Пак захихикал. — Спасибо, в другой раз. Мне уже пора. Сколько я должен за тату? Решив немного помочь любимому начальнику, Чонгук кивнул на Юнги головой. — Наш босс тебя рассчитает. Только давай сначала наклеим плёнку. Путь домой казался утомительно-длинным. В вагоне трясло и не было мест, поэтому Чонгук стоял в самом конце, у стенки, держась за поручень и изредка переключая песни в наушниках. Кольцо из губы пришлось снять. Юнги обработал его, осмотрел, отчитал, как дитя малое, и велел ждать, пока заживёт. Сказав, что потом сам ему новый пробьёт. Образ Чимина с бабочкой на пояснице всё никак не хотел покидать его головы. Чёрт возьми, какое же всё это дерьмо. Чон взглянул на свои дрожащие руки и горько усмехнулся, шмыгая носом. Он был в завязке с тех самых пор, как начал работать у Юнги, и совсем не хотел возвращаться на социальное дно и в рехаб. Мин о его проблемах с наркотиками знал. Не одобрял, но и не нудил. Говорил, что все мы иногда проёбываемся. Бывает. «Только вот мне тут торчки не нужны, парень. Поэтому, будь добр, иногда писай в баночку и приноси мне справку о том, что ты чист». Чонгук прикрыл глаза. Постарался воспроизвести по памяти образ того, другого Юнги. С собранными в сангту светлыми волосами, острой катаной в руках и горящей ненавистью в глазах. Тот Юнги не был ему другом. Яркой вспышкой света перед глазами появился Чимин. Таким, каким Чонгук его видел в последний раз. С распущенными локонами, разметавшимися по деревянному полу. Застывшим, устремлённым в потолок стеклянным взглядом. Кровью, стекающей с уголков рта. И месивом из плоти и костей ниже груди. Чонгук вздрогнул. Прикрыл рукой рот и подавил подступивший к глотке приступ тошноты. Чонгуку почти двадцать семь и он уже пережил «того» себя на целых пять лет. Но эта жизнь всё ещё не казалась ему настоящей. Словно только та, оставшаяся лишь во снах и воспоминаниях, ей и была. А эта так, временное пристанище. Родная мать с самого детства казалась чужой. Блага науки, такие как телевизор, машины, метро — пугающими. В груди зияла дыра. Словно душа его, пусть и переродилась, но не полностью. Не до конца. Оставив часть себя где-то там, в пышном саду под деревом цветущей круглый год сакуры. Чонгук не знает, когда воспоминания появились впервые. Кажется, что он всегда помнил. С самой колыбели, будучи ещё не понимающим ничего младенцем. Чон тогда не знал, как ходить и разговаривать, но очень хорошо помнил, как изготавливать тушь, правильно вязать ханбок и ездить верхом. Понимание того, что знать и помнить это все не совсем нормально, пришло не сразу. Спустя пятую или шестую попытку рассказать обо всем маме. Пугая бедную женщину до дрожи и слез. Чонгук говорил: «Мама, а когда придёт другая мама? Настоящая?». Чонгук рисовал в альбоме детской гуашью и объяснял: «Это аджоси, что присматривал за мной в детстве. Это его жена. А это мой кот. Его звали Ён-ён!». Мать в такие дни долго курила на кухне, пила кофе с коньяком и молчала. Когда Чонгуку исполнилось семь, она отвела его к психиатру. Чонгук на неё за это никогда не злился. Наверное, если бы его ребёнок однажды сказал, что, кажется, помнит свою прошлую жизнь, он бы поступил точно так же. Дядя-доктор беседовал с ним по несколько раз в неделю, вплоть до средней школы. Говорил, что это всё лишь сны, Чонгук-и. Тебе нравятся исторические дорамы? Часто их смотришь, да? Ну вот же, посмотри, в музейных архивах не существует никакой битвы на реке Юру. И человек по имени Мин Юнги никогда не был принцем. Видишь? Тебе все это приснилось. И чем старше Чонгук становился, тем сильнее во всё это верил. В то, что всё это ему просто приснилось. Воспоминания, что часто приходили к нему волнами, наконец, начали отступать. Он занялся своей жизнью. Этой, настоящей. Единственной из. Вступил в кружок рисования, записался в бассейн и даже попытался подружиться с ребятами из класса. Всё было хорошо. А потом он встретил Ину. Человека из прошлой жизни. Друга, что ходил за ним хвостом с самого детства, деля один на двоих хотток. Ину был настоящим, из плоти и крови. Таким же, каким Чонгук его помнил. Тот же голос, те же глаза, та же улыбка. Ину не был его фантазией или сном. У четырнадцатилетнего Чонгука тогда сердце буквально остановилось. Он замер посреди раздевалки, уставившись на переодевающихся в плавки мальчишек из другой школы. И на полувздохе прошептал: — Ину? Парень его чувств не разделил. Нахмурился, доставая из сумки пластмассовые очки, осмотрел Чона с ног до головы и спросил: — Эй, ты чего так пялишь? Педик что ли? Тогда Чонгук впервые попробовал курить. Было больно. И очень страшно. Чон давился дымом, прячась внутри закрытой горки на детской площадке, выкашливал его из лёгких вместе со слезами и выл волком в собственные колени. Легче от сигарет, конечно же, не было. Но привычка осталась. В этой жизни они с Ину друзьями не стали. Наоборот, изредка встречая Чонгука в летних тренировочных лагерях или на соревнованиях, бывший друг его задирал. Вытряхивал в бассейн сумку с вещами, ставил подножки и говорил всем, что Чонгук по парням. Нет, конечно же, пятнадцатилетний мальчишка называл это немного иначе. Он говорил, что Чонгук «членосос». Но смысл то, в целом, один. Чонгук стойко терпел издевательства и даже не пытался хотя бы раз оправдаться. Во многом потому, что так вообще-то и было. Ну, Чонгук ведь и, правда, такой. По парням. Что в этой жизни, что в той. Насмешки бывшего друга Чона не волновали. Больно было не от издевательств, а от того, что Ину не помнил. Ничего. Ни то, как они вместе мечтали о жизни в столице. Ни то, как охотились на кроликов и заблудились в лесу. Ни то, как Ину обнимал его крепко перед войной, говоря: «не умри, брат. Вернись». После он, конечно, ещё многих встретил. Но не таких важных, как Ину. Тех, что в той жизни появлялись рядом нечасто, эпизодически, и быстро растворялись во времени. Служанок из дворца, парней со службы, жителей родной деревни. Но никто из них Чонгука не помнил. Поэтому Чон лишь задерживал на них свой взгляд на пару секунд. Думал: «живы». Улыбался и проходил мимо. Казалось, что прошлая жизнь тянет на дно лишь его одного. Он не понимал, почему и зачем всё это помнит. Не мог думать о будущем. Не мог заводить друзей. Не мог стать ни с кем ближе. Чонгуку всё время хотелось вернуться назад. Туда, где было печально и больно. Очень опасно. Но где он был счастлив. Где его прижимали к себе тёплые руки. Где его всегда целовали, как в последний раз. Где был тот, кого он любил больше жизни. Боясь потерять эти воспоминания, он начал пить. Потому что с алкоголем приходило забвение. С забвением — долгие сны. А в них был он. Живой. Улыбающийся ему с крыльца. Манящий к себе рукой. Шепчущий: «подойди». Когда Чонгуку исполнилось двадцать, он встретил мать. Настоящую. Она улыбнулась ему из-за прилавка круглосуточного магазина и спросила: «у вас есть наша скидочная карта?». Чон застыл на месте, пригвождённый к полу, и заорал. В себя. Совершенно беззвучно. Но так громко, что даже связки в напряжённом горле потом ещё долго болели. Той ночью он так сильно напился, что не мог даже стоять. Дышать было трудно. Это было похоже на паническую атаку. Чонгук лежал, смотрел в потолок и чувствовал, что голова у него тяжелая и холодная и что сейчас он провалится в пол через матрас. Он так и не смог заснуть. А потом парни, с которыми он часто напивался и пропадал на несколько дней, кивнули ему в сторону белой ровной дорожки на краю стола и спросили: «хочешь?». Чонгук подумал о матери. Не о той, что ждала дома. А о той, что умерла от гангрены, когда ему было тринадцать. Той, что улыбнулась ему из-за прилавка круглосуточного магазина. Наклонился к столу и втянул дорожку одной ноздрёй. Под кайфом всё было легче. Проще. Нюхая, глотая, затягиваясь или колясь — не нужно было объяснять никому, почему же он так громко кричит. Не нужно было рассказывать, кого он зовёт в своём бреду и к кому тянет руки. Под кайфом можно было утопать в воспоминаниях столько, сколько ему хотелось. В них он лежал на чужих коленях, наслаждаясь мягкими прикосновениями к своим волосам и внимая каждому слову. Следил взглядом за губами, что не переставая шептали: Давай уплывём отсюда. Далеко-далеко. Давай никогда и ни за что друг с другом не расставаться. Давай всегда друг друга любить. Чонгук тянулся к чужим губам своими губами и просыпался. Всегда. Так и не почувствовав тепло поцелуя. А потом плакал. Матушка пыталась его лечить. Отвозила в клиники, запирала дома, рыдала, умоляя остановиться. Чонгук обнимал её, обещал, что завяжет. Что бросит. А потом снова пропадал на неделю. В очередном рехабе он встретил Намджуна. Тот не был пациентом, просто пришёл проведать друга. Они столкнулись в коридоре, и у Чонгука опять из-под ног выбило землю. Еще до войны, когда Чон впервые оказался в стенах дворца, потому что успел заработать себе в Корё неплохую славу как талантливый живописец и портретист, Намджун был ему очень дорог. Ким был сыном высокопоставленного чиновника, но никогда не вёл себя, как высокомерный ублюдок или ханжа. Хорошо относился к прислуге, заглядывался на кисэн, прогуливающихся вдоль озера, и читал сотни книг о военной стратегии и философии бытия. Намджун был интересным человеком с доброй душой и горячим сердцем. Чонгук, будучи младше него на семь лет и намного ниже по статусу, прислушивался к каждому слову господина, боясь пропустить очередную мудрую мысль. Они провели вдвоём много приятных вечеров за игрой в сёги, рассуждениями о жизни и распитием макколи. Тот Намджун говорил, что разбитое сердце — это хороший знак. Знак того, что ты на самом деле любил. Этот Намджун обвёл одетого в больничную робу Чонгука оценивающим взглядом, затянулся синим винстоном и кивнул в сторону стены, на которой были развешаны рисунки пациентов реабилитационного центра. Арт-терапия и прочее дерьмо. Поначалу Чонгука это бесило. После начало помогать. Намджун спросил: — Твои? Чонгук зацепился глазами за несколько особо выделяющихся листов, к созданию которых он приложил руку, и ответил: — Мои. Намджун сказал, что он тату-мастер. И ищет себе кого-нибудь с талантом, но не слишком зажравшегося, чтобы помогал рисовать эскизы. Но платить много не сможет. Они с другом только открылись, только начали подниматься. Чонгук согласился, не раздумывая, кажется, и минуты. Этот Намджун философией не интересовался, был молчаливым, замкнутым и угрюмым. Но всегда делился с ним кипятком, первое время следил за тем, чтобы Чонгук не ширялся, и учил его бить тату. Он же и познакомил его с Юнги. Чонгук смеялся потом дома до настоящей истерики. Здесь, в этом мире, Намджун и Юнги были друзьями. Братанами ещё со школьной скамьи. А там, в прошлой жизни, именно Мин Намджуна и обезглавил. Одним ударом меча. Раз и всё. И непонятно ради чего Намджуну нужно было читать все эти тысячи книг о военной стратегии и философии бытия. Его голова покатилась по земле, оставляя за собой полоску крови, и остановилась прямо у ног Юнги. После чего принц смахнул красные капли с меча и приказал сжечь дворец дотла. Тогда Чонгук ненавидел его так сильно, что хотел разорвать на куски. Прямо как того язвительного и дерзкого Чимина, которого разорвала в мясо стая собак. Чонгук хотел убить его даже здесь, в этом мире. Искупаться в чужой крови и сесть в тюрьму на пожизненное. Но Юнги улыбнулся ему, пошутил что-то тупое, да так, что даже угрюмый Намджун рассмеялся, подошёл ближе и потрепал Чонгука по волосам тёплой рукой. Юнги сказал: — Джун говорит ты способный. Заставил пописать в баночку, купил ему собственную тату-машинку и взял на работу. Чонгук толкнул дверь в свою съёмную квартиру и стянул с ног кроссовки. Круг дня замкнулся. Не хотелось ни есть, ни мыться, ни спать. Только уколоться и забыться хотя бы на пару часов. Но Чон держался. Ведь у него теперь есть работа, которую он не хотел потерять. Доктор, которого нельзя подставлять. И мать, которая снова очень расстроится. Она ведь так радовалась, когда Чонгук приехал к ней трезвый, опрятный, живой. Когда сказал ей: «мам, у меня теперь есть профессия. И я не употреблял уже почти что полгода. Снял комнату в Сеуле. Работаю, живу потихоньку. Смотри, видишь мою руку? Большую часть я набил сам. Криво немного, но я попозже их перекрою. Когда стану лучше обращаться с машинкой. Зато следов от игл не видно. Круто же, да? Ну, мама, не плачь. Всё хорошо будет». Чонгук кинул сумку у дивана и рухнул на него прямо в куртке. Ину, Намджун, Юнги и Чимин. Теперь все они вновь были здесь. В его жизни. Да, другие. Но живые и тёплые. Чонгук вновь вспомнил Чимина, что флиртовал с Юнги в салоне ещё около часа, хотя до этого уверял, что торопится, и зарылся лицом в подушку. Что-то, наверное, всё-таки изменить невозможно. Например, их больную друг к другу привязанность. После того, как весть о чудовищной смерти младшего сына генерала Пака прошлась по Корё, Юнги уничтожил половину страны. Из-за гибели одного единственного человека началась гражданская война. Наследного принца боялись, и никто не смел сказать ему, мол, как это так? Разозлился даже не из-за жены или невесты, а из-за юноши? Пусть и прекрасного, как молодая весна. Какой срам. Никто не смел назвать Юнги мужеложцем. Чонгук этому даже немного завидовал. Но оказался по другую сторону баррикад. Рядом с Намджуном, Ину и, конечно же, ним. Чон перевернулся на спину, смотря в потолок, и сморгнул слёзы с глаз. Было обидно. Почему? Почему всё так? Теперь даже Чимин был здесь. Настоящий, живой. А он, тот, кто был больше всех нужен, нет? Чонгук так хотел увидеть его вновь. Хотя бы один разок. Хотя бы издалека. Просто посмотреть на то, как ветер лохматит мягкие кудри. Как улыбка касается лица. Как глаза сияют на солнце. Но одновременно с тем он боялся, что этот он тоже будет другим. Таким, как Ину. Или Намджун. Незнакомым, холодным, далёким. Чон так боялся, что он, его душа, его жизнь, его всё… тоже Чонгука не помнит. Ни их поцелуев, ни обещаний, ни одного на двоих дыхания под водой. Одна лишь мысль о том, что он не помнит их длинных, полных страсти ночей, была до крика невыносима. Чонгук не хотел верить, что в этой жизни он любит кого-то другого. Что здесь он и сам, наверное, весь другой. Как Намджун. Как Юнги. Как Чимин. Чон прикусил и так припухшую губу до крови и заскулил. Обними меня крепче, Чонгук. Прошу тебя, обними меня крепче.