Юмами

Из опрокинутой чаши на пол лились чернила, окрашивая всё под ними в чёрный. Чонгук отчаянно цеплялся пальцами за чужую кожу, словно утопленник за кислород. Касался языком солоноватой кожи, жадно вдыхал запах его волос. Но не был в силах им надышаться. Пачкая чернилами их обоих. С головы до ног. Марая одежду, губы, руки, животы. Чёрные отпечатки пальцев Чона засыхали на его обнажённом бедре. Чонгук касался отпечатка губами и млел. Мечтал, чтобы он остался здесь навсегда. Чтобы ни одно мыло мира не смогло бы его оттереть. — Прошу тебя… Шептал он, притягивая Чонгука к себе ближе. Плотней. Проникая голосом под кожу, под рёбра. В самую душу. — Сильней… Я так тебя… Так тебя… Чон переплетал их пальцы, ловя горячие губы своими губы. Я тоже. Билось у него в груди вместо сердца. Я тоже тебя. Так сильно. Так сильно… Трель дверного звонка выбрасывает его из сна слишком резко. Чонгук вздрагивает. Так, словно на него вылили ведро холодной воды. Он приподнимается на постели, смаргивая с ресниц остатки сна и, ох, черт, ну, конечно же. Слёзы. И понимает, что заснул прямо так, в куртке и джинсах. Дверь открывать совсем не хочется, но кто-то стучит по дереву достаточно настойчиво, чтобы Чонгук всё же поднялся и поплёлся в прихожую, на ходу вытирая с щёк солёную влагу. Лицо у Намджуна злое. Недовольное. Он будто разъярённый бульдог, спущенный с цепи. Когда Чонгук открывает дверь, Ким уже готовится начать рычать, но, видя его, успокаивается. Хмурит брови. — Что происходит, чувак? Чонгук моргает, ещё не до конца отойдя от недавнего сна, и непонимающе тянет: — О чём ты? Голос хриплый и словно не его собственный. Чон прочищает горло, отходя от двери, чтобы пропустить гостя внутрь. — Ты не вышел на работу. — Что? Чонгук оборачивается, чтобы посмотреть на часы, висящие над диваном. На них восемь вечера. За окном закат. А он вернулся с работы в девять. Ох, блять. Он все это время спал? — Прости, я вырубился. И проснулся только сейчас. Чёрт, у меня же сегодня было два партака. Блять, где мой телефон? Чонгук порылся в ворохе подушек и одеял на диване, наконец, находя смартфон. Экран чёрный. Села зарядка. — Ты типа проспал почти сутки? Эй, это ненормально. Голос Намджуна снова становится глубже. — Посмотри на меня, чувак. Чонгук смотрит. И специально поднимает лицо к свету, чтобы Ким смог разглядеть реакцию его зрачков на лампу. Намджун за него перед Юнги головой отвечает. — Всё окей, хён, я чист. Серьёзно тебе говорю, никакого дерьма. Просто вырубился от усталости. — А руки? Показывай. Чонгук вздыхает, закатывая рукава куртки, и показывает кожу Намджуну, пусть и покрытую татуировками, но давно чистую от игл. — Видишь? Я честно не употреблял. Доктор выписал новое снотворное. Наверное, переборщил с дозировкой. Юнги-хён сильно ругался? Я всё отработаю. — Его сегодня не было. Развлекается с тем вчерашним парнем, который с бабочкой. Чонгук мысленно ухмыляется. Надо же, как быстро они сошлись. — Понятно. Ты… типа волновался за меня? Мило. — Завались. Намджун подходит к холодильнику, по-хозяйски дёргая дверцу и доставая оттуда несколько банок пива. — Я обещал Юнги, что буду следить за тобой. После чего падает жопой на его диван, протягивая Чонгуку одну из банок. — Сними уже куртку. И позвони в доставку. У тебя в холодильнике ничего нет, кроме пива и бананового молока. Что за тупая диета? Чонгук принимает банку, снимая куртку, и садится с Намджуном рядом. — Спасибо, что…. Ну, знаешь. Беспокоишься обо мне. Неловко тянет он, делая глоток. Намджун отводит взгляд и чешет затылок. — Ты вчера был сам не свой. Словно призрака увидел. Что-то случилось? Ты знаешь этого парня? — Нет. Он просто немного похож на одного человека, которого я знал. Давно. Чонгук сделал ещё один глоток. Говорить по душам с этим Намджуном было непривычно и странно. Они никогда не пили вместе. И Чонгук даже не догадывался, что Ким знает какой он «обычно», чтобы понимать, когда он норм, а когда «сам не свой». — Приятное воспоминание или…? — Или. Намджун понимающе мычит и продолжает пить пиво на его диване. — Дерьмо случается. Чонгук улыбается. И думает о том, что этот Намджун вообще-то тоже по-своему философ. — Ага. Они заказывают доставку курицы и токпокки. И идут в магазин у дома, чтобы взять ещё пива. Смотрят какой-то абсолютный шлак по телеку и смеются. Оказывается, Намджун не такой уж и угрюмый, когда выпьет. — Как люди вообще это смотрят? Полный бред. Возмущается Намджун, пытаясь вникнуть в суть шоу. — На трезвую — да. Но заходит, когда накуренный. — Пробовал смотреть это под косяком? — Пару раз. Намджун допивает вторую банку, комкая алюминий в руке. — Нахуя? Спрашивает он. Чонгук моргает. — Ну, типа когда дунешь всё вокруг… — Я не об этом. Останавливает его Намджун. — Я про всё сразу. В целом. Ты же талантливый парень. Я бы даже сказал, что ты почти гений. Тебе бы рисовать маслом и продавать это толстосумам за миллионы. Открывать свои выставки и прочее дерьмо. Нахуй надо было всё это сливать в унитаз? Чонгук поджимает губы и думает. Не слишком долго, скорее формируя мысль, чем ища ответ. — Просто я немного тупой долбаёб. — Классика. Намджун салютует ему банкой пива. Этот вечер навсегда остаётся в памяти Чонгука приятным воспоминанием. Прямо как тогда. С другим Намджуном. Только уже не с другим.

******

Знойным летом, за полтора года до начала войны, Чонгука разыскали послы одного влиятельного государственного чиновника. Они сказали, что его талант, о котором столько говорят, хотят увидеть при дворе. И что их господин хочет, чтобы Чонгук нарисовал для него портрет. Чон был так взволнован, что позабыл дома половину кистей. Но всё же предъявил условие: без своего подмастерье — Ину, никуда не поеду. Так они и отправились. В своих рваных обносках Чонгук ощущал себя во дворце жалким бродягой. Крепче сжимал корзину с красками и старался держать голову прямо. Влиятельный господин, что искал его, оказался первым советником императора. И отцом одной из его жён. Той, что была самой младшей. Чонгук спросил: — Как вы хотите, чтобы я вас изобразил? И мужчина в шёлковых одеждах перед ним рассмеялся. — Не меня ты будешь рисовать. А мою кисэн. Чонгука заставили поклясться в молчании. Но лишь пересекая порог небольшого домика с садом, в самом дальнем углу дворца, он осознал, наконец, почему. Кисэн господина была вовсе не девушкой. Юноша, прекраснее которого Чонгук никогда до этого не видал, взглянул на него из-под полуопущенных ресниц. Улыбнулся уголком губ. И навсегда украл его сердце.

******

В кабинете доктора Ким Сокджина всё белое. Стерильное. Пахнет свежестью, медикаментами и совсем чуть-чуть кофе. Чонгук ёрзает на стуле, дожидаясь вышедшего ненадолго врача, и перемещает во рту клубничную конфету. От одной щеки к другой и обратно. Среди этого порядка и чистоты он кажется лишним. Словно грязное пятно на дорогом зеркале. Чонгук поправляет кепку на голове, сильнее вжимаясь в кресло. Подсознательно пытаясь стать меньше. Исчезнуть. — Извини, что пришлось ждать. Ослепляя тату-мастера улыбкой, врач преодолевает расстояние от двери до письменного стола в три больших шага. — Ну, что? Как твои новости? Чон причмокивает конфетой, пожимая плечами. — Стабильно. — Стабильно — это хорошо. Поправляя очки на переносице, отвечает доктор Ким, вытаскивая из стола нужную папку. — Расскажешь что интересного? Чонгук переводит взгляд к окну, рассматривая цветочные горшки и светло-серые занавески. — Доктор, у вас есть кто-то, кого вы любите? Мужчина в белом халате задумчиво мычит, вертя ручку между средним и указательным пальцем. Слегка отодвигается от стола на колёсиках кресла. — Каждый кого-то да любит. Ты хочешь поговорить об этом? — В последнее время я всё больше скучаю по кое-кому. По тому, кого я любил. И это.... меня тяготит. Доктор Ким многозначительно кивает, откладывая ручку в сторону и складывая руки на столе перед собой в замок. — Любить — это небезопасно. Мы становимся чувствительными. Уязвимыми. Боимся потерять того, кого мы любим. Или лишиться воспоминаний об этой любви. О том, что мы чувствовали. Чем мы дышали. — И зачем тогда всё это нужно? Зачем людям нужно любить? Доктор Ким улыбается, но на пациента не смотрит. Чонгук продолжает гонять клубничную конфету от одной щеки к другой. — Затем, что любовь — это одна из жизненных ценностей. То, что делает нашу жизнь жизнью. Сокджин откидывается на спинку кресла, качая закинутой ногой на ногу под столом. — Но всё ведь однажды заканчивается. Пары расходятся. Люди умирают. Зачем мы любим кого-то, если знаем, что однажды... Рано или поздно мы всё равно их оставим? — Помнишь, когда ты попал ко мне на приём впервые, ты спросил: "Доктор, а вы верите в перерождение?". Мужчина в белом халате откидывает голову, устремив взгляд в потолок. — Да. Тогда вы мне не ответили. — Что это такое? Перерождение? Что оно собой представляет и от чего зависит? Я, как человек науки, привык опираться на факты и доказательства. Но, как и все, точно могу знать лишь одно. Что любая жизнь конечна. Однажды все мы умрем. Но почему-то мы, люди, всё равно продолжаем жить так, словно этого никогда не случится. Откуда она берётся? Эта базовая иллюзия собственного бессмертия? Почему мы живём так, словно будем жить вечно? Зачем мы читаем книги и приобретаем знания, если не сможем поделиться ими с кем-то по ту сторону гроба? Зачем рожаем детей, заводим любовников и женимся, если однажды и это тоже пройдет? Что является основой перерождения? Что-то неизменное, постоянное и живущее вечно. Что-то, что останется после того, как тело истлеет. Для того, чтобы переродиться, нужна душа. И разве это всё не доказывает её наличие? Мы живём так, потому что наша душа уверена в своём бессмертии. Мне хочется думать об этом в таком ключе. Доктор вновь выпрямляет спину, тянет ладони к папке. — Ты спросил о том, зачем тогда всё это? Зачем любить, если однажды мы всё равно умрем? Затем, что если не принять смерть, как часть жизни, мы не сможем жить полноценно. Всё время думая о конце, ты отсечёшь от себя всё, что жизнь тебе предлагает. И, в первую очередь, любовь. Ну, а теперь вернемся к твоему сну. Дозировку таблеток не превышаешь? Чонгук кивает головой и раскусывает клубничную конфету зубами с громким хрустом.

******

Чимин качает ножками сидя на стойке у входа. Его черные сапожки на шнуровке пляшут туда-сюда, то и дело отвлекая Чонгука от эскиза. Он рисует его уже час, но сегодня в салоне слишком людно и шумно, чтобы можно было спокойно сосредоточиться. С тех пор, как этот Чимин и этот Юнги сошлись, минуло уже больше двух месяцев. Чон взглянул на ветки сакуры на бумаге, что никак не хотели получаться, как надо и вздохнул. — Вкус глутамата натрия? Хосок, наполняющий кружку чаем, вопросительно посмотрел на своего "кореша с танцев", который от скуки со всей серьёзностью принялся разгадывать сканворд, что нашёл в бесплатной газете. — Чимин-а, мы что, похожи на тех, кто знает, что это? Вышедший из туалета Мин вытер мокрые руки о футболку и нащупал в заднем кармане джинс сигареты. — Это соль такая. Пищевая добавка. Явно ущемленный, Чон фыркнул, вернувшись к кружке и чаю. Вытащив одну сигарету из пачки, Юнги поднес зажигалку к фитилю. — Попробуй "пряный". Стуча карандашиком по газете, Чимин выговаривал подсказанное слово по-буквам. — П-р-я-н-ы-й... Нет, не подходит! Тут должно быть пять букв. — Да? Удивился Мин, затянувшись и подошёл к Паку ближе. — Какие-нибудь буквы уже открыты? — Третья "а". Намджун стянул с рук перчатки, наконец, закончив дезинфицировать свою машинку и оглянулся на парочку через плечо. Он сказал: — Юмами . Вновь стуча карандашиком, Чимин повторил: — Ю-м-а-м-и... А после, восторженно воскликнул: — Подходит! Намджун-хен, ты оказывается такой умный! Хосок отпил чай. Юнги выдохнул дым изо рта. Чимин продолжил качать своими сапожками в воздухе. Чонгук взглянул на Намджуна. Их глаза встретились. Дышать стало трудно. Уши заложило. Юмами.

******

После того, как на Чимина натравили собак и принц Юнги начал без разбору казнить представителей высокопоставленных чинов, имевших или не имевших отношение к этой трагедии. Чонгук записался в ряды сопротивления. Чтобы защитить пригласившего его во дворец господина. И его кисэн. Намджун, смиренно принявший предложение возглавить армию, как самый образованный и мудрый из них, в те дни сделался бесконечно угрюмым и задумчивым. Чонгук, избалованный его благосклонностью и обществом во дворце, перемены эти отмечал с тяжестью в сердце. — Что же вы, господин, там всё время пишете? Хоть миску риса съешьте. Так же и от голода помереть можно. Заходя в покои командующего, возмущался художник, не привыкший носить меч на поясе. — Перенимаю мудрость Сунь-Цзы. Переписываю некоторые его наставления, чтобы лучше запомнить. Ответил Намджун, одной рукой придерживая рукав дорогого ханбока, а другой макая кисть в чернила. — Что же это за мудрость такая, что важнее еды? — А ты послушай. Улыбнулся Чонгуку господин, приглашая сесть рядом. Разувшись у порога, художник прикрыл за собой двери и устроился от командующего на расстоянии вытянутой руки. — Командующий, который понимает, что использование тактического маневра является таким же неисчерпаемым источником, как Небо и Земля, как реки и океаны, сам никогда не иссякнет. Начал цитировать написанное Намджун. — Подобно Солнцу и Луне , которые уменьшаются и исчезают, а затем вновь появляются — они постоянно обновляются сами, подобно циклу Четырех Сезонов. Чонгук нахмурился, стараясь понять сказанное и не выглядеть при этом очевидным глупцом. — Есть только пять основных тонов в музыке, но их вариации бесконечны. Есть только пять первичных цветов... Отвлекшись от выведенного чернилами текста, командующий Ким взглянул на художника и спросил: — Знаешь каких? Вздрогнув и вытянувшись по позвоночнику, словно натянутая струна, Чонгук неуверенно ответил: — Черный, белый, красный, синий... и желтый? Намджун довольно кивнул, приободряя тем самым художника, и продолжил: —... Но при смешении их оттенки и цвета безграничны. Есть только пять базовых вкусов... Командующий вновь отвлекся и указал Чонгуку на свой нетронутый поднос с ужином. — Сладкий... Тыкнул он пальцем в остывший хотток. — Солёный... Затем перевёл его к соусу для кимпаба. — Кислый... Указал на Чунцин. — Горький... На маринованную редьку. — И юмами. Наконец, остановил командующий палец напротив пулькоги. Чонгук хлопнул глазами. — Юмами? — Пряный. С недавних пор это название стало популярно в серединной земле. Ответив на вопрос художника, Намджун продолжил: — ... Но их комбинации производят больше вкусовых букетов, чем можно когда-либо успеть попробовать. В военной стратегии есть только прямое наступление и обход, но между ними существует неисчерпаемый диапазон тактик. Командующий остановился, словно и сам ещё раз обдумывал им же переписанные слова. Чонгук скосил глаза на остывший ужин и спросил у него: — Что это? — Это, мой одарённый талантом друг, искусство войны. Но ни прямое наступление, ни обход, ни огромное количество придуманных Намджуном тактик, ни мудрость Сунь-Цзы не спасли их той холодной зимой от поражения и неминуемой гибели. Шея командира соприкоснулась с мечом принца, и его голова покатилась по земле. Чонгук смотрел на оставшийся на снегу кровавый след, борясь с оцепенением, страхом и рвущимся наружу отчаянным криком. И думал о том, что на свете есть только пять первичных цветов. Это был красный.