i’m not ok

Чонгук ест, пьет, ходит на пары, иногда даже выходит пройтись с одногруппниками в какое-то заведение. Он пытается жить, но не особо получается. Еда безвкусная, вода льется внутрь горла, а хотелось бы, чтобы это был напиток с градусом, желательно, сорок и выше. На парах слова преподавателей летят мимо него. А если и попадают в уши и оттуда в мозг, то там понятия по типу «воронки продаж», которую (как говорят его знакомые-одногруппники) они изъездили уже вдоль и поперек, тонут в бесконечном потоке самобичевания и тотальной ненависти к себе. Он не в порядке. Мозг понимает, а тело будто живет отдельно и рвется сделать хоть что-то, чтобы хозяин не умер. Похождения в магазин даются ему тяжело. Там приходится контактировать с незнакомыми людьми, а если его спутают с консультантом, то сворачивайте весь временной поток. Сейчас будет разлом теорий, разрушатся все аксиомы и упадут в пропасть неведения. Чонгук ненавидит разговаривать с незнакомцами. Его это не пугает, но и приятного мало. Кто знает, вдруг у этого аджосси в кармане нож припрятан, или же у того мальчишки возникнет желание подойти к Чонгуку и со всей дури заехать ногой в коленную чашечку. Он же потом ходить не сможет. Поэтому лучше с людьми не контактировать. Если бы в современном мире это было возможно без ссор и вечных недовольных взглядов со стороны незнакомцев, на лицах которых так и читается — «эгоистичный ублюдок», Чонгуку было бы проще жить. Нет незнакомцев — нет проблем. Лишних, по крайней мере. У него и своих по горло. Он в них буквально тонет и пытается спастись, а потом его снова засасывает это тягучее грязное и холодное болото, из которого выбраться, кажется, вовсе невозможно. Но Чонгук сильный? Нет. Он просто преследует одну цель — жить дальше, а для этого приходится открывать утром глаза, отводить взгляд от ножей на кухне и лезвий в ванной, приходится выкручивать ручку газа до конца и прятать от самого себя спички. А то вдруг что. Никогда не знаешь, когда наступит очередной приступ паники, и тебе захочется отправить себя на тот свет. Ну или куда там? Чонгуку особо разницы нет. Лишь бы подальше отсюда. В этом мире он один. Была мама. Была. Его самый родной и самый любимый человек во вселенной. Этой, прошлой и во всех существующих параллельных, хоть в них Чонгук особо не верит. Он любил эту женщину так, что любви бы хватило всем и немножко еще бы осталось. Он заботился о ней до последнего вздоха, который не услышал, потому что был на смене. Долгий год он ходил не как в воду опущенный, он будто горел в лаве собственных мыслей. Почему именно в тот вечер? Почему именно тогда, когда было много клиентов? Почему ему не позвонил врач? Почему мама не сообщила, что ей было невыносимо больно все те последние дни, которые она едва дышала, превозмогая страшную боль в легких и мышцах? «Почему?» — был главным вопросом жизни юноши, который лишился родного человека в свои девятнадцать лет. Его мама скончалась двадцать четвертого июля, сохранив на лице мученическую улыбку. Чонгук ее просил улыбаться. Он все делал, чтобы мама растягивала красивые губы в форму сердца, и долго любовался ею. Счастливой? Нет. Она уже давно не была счастливой. Все забрала болезнь. Все эмоции, кроме боли, тоски и желания, дикого желания смерти ушли на десятый план. Или какой там самый последний? Они там, далеко-далеко. Но она пыталась улыбаться для Чонгука. Для единственного ребенка в семье Чон, которая была и так маленькой: она, ее сестра Сонхва, которая была вечно в разъездах и только по телефону знала о состоянии сестры, и Чонгук. Парню было на нее плевать. Было не плевать на маму, которую он не смог спасти. А что может сделать парень, который учится на первом курсе университета, работает официантом в ресторане и зарабатывает там, в лучшем случае, на коммуналку и немного еды? Он оббил все пороги центров помощи, фондов, которые специализируются на болезнях дыхательных путей. Парень даже был в мэрии, откуда его выгнали через три минуты после того, как он ступил на мраморный пол широкого холла, со словами «как же надоели эти попрошайки». Чонгук не был попрошайкой. Он не был глупым и понимал, что никто не согласится оплачивать лечение его мамы, у которой была неоперабельная туберкулема. Но грел призрачную надежду «а вдруг». Дни после ее смерти, казалось, были обесцвечены. Они приобретали лишь новые тона серого, черного и иногда, очень редко, настолько, что парень даже удивлялся этому, белого. Еда и вода — для поддержания жизни, чтобы ходить и ухаживать за могилой мамы. Работа нужна, чтобы было за что купить эту самую еду и оплатить счета, которые были не такими уж и огромными. Чонгук забывал мыться, иногда ел только раз в три дня и то из-за того, что в него запихивали рис с овощами и мясом администратор ресторана, в котором он работал. Свет включался только в тех случаях, когда парню становилось уже невмоготу полосовать себя мыслями, и он хотел просто увидеть лицо мамы. Осталась куча фотографий, но ни одна даже близко не грела скованное тоской и болью сердце. Все они были неживые, как и его самый родной человек. Чонгук увядал и медленно превращался в серую массу гнусных мыслей и терзающих сердце фраз. Вопрос «почему хорошие люди уходят так рано?» слабой лампочкой мигал у него перед глазами. Он хотел оборвать эту мерцающую иллюзию, но возможности не было. Он не ел со вчерашнего дня, а сейчас уже полдвенадцатого ночи. Знаете, когда человек голодный, он мыслит лучше. Так наверное думается лишь ему. Потому что мозг медленно умирает, теряет такие необходимые ему запасы глюкозы каждую секунду, а хозяин страдающего органа даже не задумывается о следующем приеме пищи. Он снова пытается вспомнить, в каком месте спрятал лезвия. Вспомнить не получается, парень слишком истощен. От красивого крепкого тела практически ничего не осталось. Лицо осунулось, ребра еще не торчат, но кожа с каждым днем все больше обтягивает ломящие от боли кости. Он не вывозит? Да. Уже давно. Но что поделать, если никого ближе, чем на тысячи световых лет подпускать не хочется? Что, если боль настолько свежа, что кровоточит, как рана нанесенная самым острым мечом в мире прямо по сонной артерии? Она льется алой рекой, затапливал сознание и жизнь, в которой и от жизни-то лишь слово. Там гуляет смерть и шепчет слова, которые кажутся правильными, нужными и поистине спасающими. Закончить все это. Чонгук отключается то ли от бессилия, то ли падает в обморок. Мозг просит помощи. Только у того, кто может его услышать, функция «осознавать происходящее в истинном обличии» отсутствует вот уже год. Срок истек. Пора выкидывать это тело. Но что-то внутри безостановочно просится, тянется, молит о спасении. Быть услышанным. Любить. Быть нужным. Да вот только некому. Чонгука выкидывает будто огромной волной на берег. Ломит все тело, в глазах песок, а он даже не плакал. Его тошнит то ли от самого себя, то ли от того, что в его теле от пищи осталось ровно ничего. Ему хуево до мозга костей. Такое происходит все чаще. Плохо морально — это одно, плохо физически — совсем другое. А вот когда это накладывается друг на друга — это просто коктейль в баре ада, который готовит тебе правая рука дьявола. Он соскребает свое тело-труп с дивана, на котором вырубился. Замечает, что все чаще не доходит к кровати, и задумывается о ее продаже. Зачем она ему? А так и денег немного больше в кармане поселится. Может, даже купит себе напиток подороже и с более высоким градусом, тот, который уносит его в небытие, сквозное пространство с маленьким местечком для Чон Чонгука. Парень знает, что оно существует, оттого и стремится туда попасть. Но сейчас нужно в аптеку. Черт, он не любит это место. В магазине хоть можно послать консультанта или человека, который к тебе пристал с вопросом «какая упаковка хлопьев полезнее?», будто Чонгук тут специалист. В аптеке есть фармацевт. Вот ему-то приходится объяснять, что с тобой не так. Иногда тот даже причину выспрашивает «почему? из-за чего?», а у парня лишь один ответ «хочется поскорее вымереть, как динозавр, но не получается, кишка уж больно тонка». Конечно, Чонгук так никому не отвечает, но когда-то он раскроет рот и выпустит из него поток своих мыслишек, которые ох как не понравятся фармацевту. Но это уже будут не его проблемы. Натянул на себя привычную черную одежду. Может, она такой и не была, но парень реально не видел цвета, поэтому все казалось угольно-черным. Надел кроссовки, которые давно уже нужно было сменить. Но зачем? У Чона на этот вопрос ответа нет. Потому и ходит в своих потрепанных найках. Сгребает мелочь по всем горизонтальным поверхностям дома и, нацепив кепку, выходит из квартиры. В такой же черно-белый мир. Звук колокольчиков он слышит где-то на периферии, а голоса двух посетителей и вовсе похожи на белый шум. Ему нужно бы поесть, но никотиновые пластыри сейчас важнее. Они намного дороже, чем сигареты, но у Чонгука параноидальный страх вдыхать даже выхлопные газы, стоя на автобусной остановке. Он уже никогда к сигарете не притронется. Раньше курил, как паровоз, а после смерти мамы перестал. Это его личный триггер. Кажется, у него легкие гораздо важнее сердца. Потому что постоянное вливание в себя дешевого алкоголя не особо хорошо сказывалось на кровеносной системе и сердце в целом, но на это Чонгуку глубоко плевать. А вот что касается легких, он бережет их, как зеницу ока. Банальный страх оказаться там, на месте мамы. Он не допустит такого. Слишком жуткие воспоминания. И если у него будет хотя бы малейшая возможность предотвратить эту чертову болезнь, он ей воспользуется. Не для себя. Для нее. Он был готов отдать свои легкие маме, но врачи категорически отказались, объяснив, что женщина не перенесет операции. Уже слишком поздно. И никто Чонгуку не расскажет, как его мама захлебывалась в слезах, кашляла и хваталась за грудную клетку в попытках уменьшить невыносимую боль, умоляя врачей пресечь любые попытки сына стать донором органа. Говорят — легкие не болят. Это чушь собачая. Такой жгучей боли, будто тебе выжигают на живую кусок плоти, женщина не испытывала никогда в жизни. Будто на кровоточащую рану выливают кипяток, а потом вымоченной в соли кочергой проводят по ней же с нажимом. Так, чтобы наверняка. Чонгук не должен был знать. Чонгук должен был видеть, как его мама улыбается. И она улыбалась. Она умерла, улыбаясь. Для сына. Парень не заметил, как, не моргая, уставился на полку с презервативами и смазкой. Он пребывал не тут. Где-то далеко в своих мыслях, в которых здравого было гораздо меньше, чем не. — Вам что-то подсказать? — немного неуверенный тон слышится даже через толщину непробиваемых стен Чонгука. Он поднимает взгляд и видит перед собой парня, разглядывающего его. Карие радужки бегают по лицу Чонгука, и от этого студент тушуется. Руки, закрытые рукавами кофты, проскальзывают в карманы, в неосознанном жесте. Закрывается. Спасается. Чужой. Нельзя. Оттолкнуть! — Нет, — грубо и жестко. Так, как Чонгук привык. Фармацевт теряется. Это был стандартный вопрос. Он уже что-то сделал не так? Это его второй день стажировки, и до этого момента все было хорошо. Ему даже не пришлось уговаривать аджуму взять другой препарат, потому что нужный совсем не походил под ее обширное описание «белые круглые пилюли от зуда в ухе». Та согласилась без препирательств. А тут с первого вопроса провал. Выпускник сжимает вспотевшие кулаки и разжимает их, от волнения вытирая о белоснежный халат. Чонгук же стоит и сканирует фармацевта, который места себе не находит. Он что, напугал его? Но.. Он ведь не хотел. Всегда так обращался с кассирами, продавцами и фармацевтами в том числе, и они так не реагировали. Что с этим парнем не так? — Может, у вас есть рецепт? — пытается еще раз брюнет, дергая свои пальцы над столом. — Мне нужны никотиновые пластыри, — смягчается и поворачивается спиной к фармацевту, показывая свое безразличие. — Да, конечно. Одну минутку, — голос тихий, будто обиженный. Чон слышит быстрые удаляющиеся шаги. Это заставляет его выдохнуть. Почему он чувствует себя виноватым? Почему аптека такая белая, а глаза фармацевта такие карие и такие красивые?