Реванш

      Порко держит двумя пальцами деревянную голову своего коня. Поднимает над доской медленно-медленно, с легкой издевкой; заносит над черным королем. Бросает взгляд на Пик и облизывает губы — ждет реакции, но реагировать ей искренне нечем.       В этот раз удача была не на стороне черных фигур, хотя Пик верила, что черный — ее счастливый цвет, и когда белые фигуры доставались Порко, она ликовала. Потому что всегда побеждала.       Почти всегда.       Не дождавшись, Порко самодовольно усмехается, — решил, видимо, что негодовать ей не позволяет гордость — и легонько тычет в длинного и шаткого короля. Тот опрокидывается на доску и катится к самому краю. Порко ловко ловит его в ладонь.       — Шах и мат.       Перед глазами будто бы мутное стекло — все плывет и смешивается; фигуры двоятся и образуют собой кашу с черно-белой крупой.       Пик напрягает губы в улыбке — не узнать, получилось ли что-то на улыбку похожее. Кивает:       — И правда, ты меня победил, — всплескивает руками с безопасно маленькой амплитудой. — Молодец, Покко. Теряю хватку.       Воздух в комнате настолько густой, что его, кажется, можно трогать руками; душный вечер, грузный — но Пик знает, что дышать ей непросто не только из-за наглухо закрытой форточки.       Хочется поскорее принять горизонтальное положение.       — Может, еще партию? — тут же спрашивает Порко. — Возьмешь реванш.       Пик сгребает фигурки двумя руками, теряет несколько пешек — те летят на пол и катятся в разные стороны, а отяжелевшим взглядом не проследить за их направлением.       Она отвечает миролюбиво, стараясь не расслаблять приподнятые уголки губ:       — Обязательно возьму. Только давай не сегодня, ладно?       В любой другой день она бы сама предложила ему сыграть еще пару раз, тоже сказала бы что-нибудь по-доброму колкое про реванш; а потом предложила бы остаться у себя в комнате хотя бы до начала рассвета. Нет, она бы даже не предложила — просто красноречиво заперла бы дверь изнутри.       Но есть дни, в которые и любимый, прекрасный Порко не мил становится, и удача в шахматных играх куда-то девается; и хочется только стянуть с себя всю одежду, ставшую будто на пару размеров меньше, лечь в постель и поджать ноги к груди.       Пик себе не лукавит: сейчас она правда хочет, чтобы Порко ушел.       Он собирает с пола разбежавшиеся пешки. А когда подает Пик, та не успевает отстраниться — и Порко привлекает ее к себе, немного резко, отчего фигурки в руках встряхиваются, но не рассыпаются.       — А как же награда за победу? — спрашивает полушепотом, касается кончиком носа виска.       Его ладонь с талии скользит на поясницу, но не ниже — останавливается; а Пик только чувствует лишнюю тяжесть в животе, тут же отозвавшемся спазмом.       Это не больно; нет, конечно же, это не больно — не для человека, которому отрывало руки и ноги, а порой половину всего тела, и отрывало не один раз. Просто небольшая помеха, как заноза или царапина, которую время от времени задеваешь. Поноет немного — и пройдет, надо просто чуть-чуть потерпеть. Переждать.       Пик отстраняется, осторожно уворачивается от лежащей на пояснице ладони. Складывает фигурки аккуратно, по одной, стойко выдерживая недоуменный взгляд Порко.       — Я плохо себя чувствую, хочу… Просто полежать.       — Думаю, если пустишь меня в постель, тебе точно станет лучше.       Порко не сдается — подходит со спины и уже более целомудренно кладет руки на плечи, осторожно убирая вперед ее черные жестковатые волосы. Пик ахает про себя: негодник, знает ведь, как она безоружна перед его поцелуями в шею.       Самое чувствительное — кожа за ухом; и он даже не целует, а дотрагивается губами, просто дышит, и у Пик сводит внизу живота от внезапно нахлынувшего возбуждения. И нового спазма.       Нет, поддаться сегодня никак нельзя.       Она разворачивается, оказываясь с Порко лицом к лицу, и екает теперь уже в груди — какие же глаза у него красивые, ясные. Наполненные нежностью и желанием.       Порко наклоняется, тянется поцеловать, а Пик снова уворачивается, уже приложив к этому куда большее усилие.       — Покко, — по взгляду она понимает, что эта ласковость его только раззадоривает. — Мне действительно нехорошо. Давай ты лучше…       — Голова болит, да? — Порко усмехается, все-таки игриво чмокает ее в нос. — Рассказывай, что у тебя за недуг такой. Я все вылечу, обещаю.       Пик нравилась его напористость. Нравилось, что Порко никогда не отступается от цели и берет нахрапом то, что, как он считает, ему полагается; ей нравилось чувствовать себя желанной и необходимой.       Но сейчас ей просто хочется выставить его за дверь. Чтобы ничего не объяснять.       А как тут объяснить? Точнее, зачем объяснять те вещи, о которых не принято говорить с мужчинами, потому что это вызывает отвращение; о которых говорят вскользь и уклончиво, заменяя на всевозможные эвфемизмы, непонятные порой даже женщинам?       Пик совсем не хочется посвящать Порко во что-то такое о себе… Грязное. В этих его ясных глазах хочется быть если не идеальной, то хотя бы просто нормальной.       Только смазывающие нормальную женственность Перевозчика и костыли уже никуда не спрячешь, а вот остальное…       Она неосознанно кладет ладонь себе на живот — и Порко замечает этот жест.       — Что-то не то съела? — он обеспокоенно вскидывает брови. — Может, тебе нужно лекарство?       — Нет. Нет, у меня просто…       Пик вдыхает и выдыхает ртом несколько раз; получается поверхностно, а духота коптит легкие — не надышаться. Забавно выходит: ее, спокойную и уверенную, оказывается, можно сбить с толку одним-единственным словом, заставить волноваться из-за чего-то настолько пустякового.       Как же неловко это все!       Она снова открывает рот, чтобы вдохнуть и что-то наконец сказать, но Порко выпаливает раньше:       — Пик, я воин. Я не боюсь крови.       В горле булькает глупый смешок — и Пик закрывает рот ладонью, стараясь не отводить взгляд. Но кажется, что пол вот-вот разверзнется под ногами — она будет не против, если только Порко не полетит за ней следом.       — О… — только и удается произнести.       Порко вдруг обхватывает ее плечи, слишком резко, будто боясь, что Пик и правда куда-то провалится или сбежит; но тут же разжимает руки, поглаживает.       — Все нормально. Я все понимаю. Я… Ну, я же не дурак совсем. Не переживай только, все нормально.       На щеках у него все равно вспыхивает легкий румянец, а сам Порко очень заметно старается смотреть не в сторону, а в глаза Пик.       Неловкость никуда не девается; становится ни больше, ни меньше, а качественно другой.       И Пик почему-то становится стыдно, что Порко знает о ней такое. Хотя, с другой стороны, он прав — надо быть совсем дураком, чтобы не знать о подобных вещах.       — Больно, да? — Порко осторожно накрывает ее ладонь на животе своей.       Пик хочет мотнуть головой, потому что нет, ей не больно; конечно же, это не больно — не для человека, которому…       Она чувствует его губы на своих, вздрагивает. Но не отстраняется, позволяет Порко себя поцеловать — коротко и нежно, без какой-либо двусмысленности.       От его ладони горячо; пальцы переплетаются. Хочется быть еще ближе: под грудой неприятных ощущений и спазмов мелькает знакомый огонек. Хочется Порко.       Пик стыдно еще сильнее — от этого желания. Которое, к счастью, еще не такое насыщенное, только бы Порко ушел вовремя, чтобы…       — Я могу тебе чем-нибудь помочь?       Он говорит без намека, но Пик сложно остановить себя в своих смелых мыслях. И почему же тело в такой непростой период становится таким отзывчивым даже на всякую ерунду? Отчего такая несправедливость?       Достать из головы что-то членораздельное и внятное не удается. Пик мычит задумчиво и бестолково, а у Порко выражение лица меняется на совсем странное.       — Пик, если хочешь…       — Ты точно крови не боишься?       Они смеются одновременно, натянуто и неловко, а Пик чувствует, как ее щеки горят. Как можно было ляпнуть такую глупость? Порко ведь ничего не боится.       — Ты имеешь в виду… — он прочищает горло, все-таки отводит взгляд. — Нет, меня не шокирует такое. Если тебе не очень больно и если ты позволишь… Я бы хотел сделать тебе приятно.       Пик понимает, что после таких слов пути назад уже точно нет. Только Порко может обезоружить ее одними лишь словами, вогнать в жгучую и приятную краску.       Низ живота тянет сильнее, и на спазмы наслаивается возбуждение, а Пик лихорадочно перебирает в мыслях: ну даже если, то как, как так устроить, чтобы не смутить ни его, ни себя?       И запоздало осознает, что Порко ждет ответа. Но он не торопит, не переспрашивает — просто обнимает и шепчет:       — Не волнуйся, ладно? Это не проблема для меня, честно. Пик, ты мне очень нравишься. Ты… Ты потрясающая. В любой день месяца.       И неловко усмехается в копну ее волос. Наверное, сейчас Порко красный от головы до… До ног.       Пик без слов наклоняет голову, открывая шею — и Порко все понимает. Мелко целует кожу, хаотичной россыпью — не посасывая, не вгрызаясь; и Пик чувствует на себе его горячую-горячую слюну. Сразу же остывающую, стоит только губам переместиться в новое место.       И только когда Порко поднимается до линии нижней челюсти, она обрывочно и невпопад отвечает:       — Хорошо, давай… Да. Спасибо, Покко…       Комната вздрагивает, а Пик на секунду подбрасывает — и она оказывается на столе, пихнув собой шахматную доску. Фигурки снова рассыпаются, на этот раз в куда большем количестве, но теперь на них уже все равно.       Порко усаживает ее осторожно — даже не заболело, не кольнуло нигде — и снова припадает к губам. На этот раз дольше, старательно сминая верхнюю губу, но не жадно, не залпом — не грубо проталкивая язык, как он любят делать, а неторопливо и оттого чувственней. Будто за этим неглубоким поцелуем может ничего и не последовать.       Нежничает, дразнит.       Пик проводит ладонью по его волосам, растрепывает слегка — знает же, что на нее он не станет ругаться за испорченную прическу; гладит свежевыбритый висок, и от этой щекотной колкости становится только жарче.       Порко касается ее сжатых коленей, приоткрывая глаза в поцелуе. Пик знает этот жест — значит, просит развести ноги, пустить между, чтобы быть еще ближе.       Мысли залихорадило еще раз, на долю секунды. Но юбка, думает Пик, достаточно длинная, чтобы уберечь от конфуза. И расслабляет ноги, позволяя Порко податься вперед, раздвинуть их пошире собственными бедрами и прижаться. Следит, чтобы при этой манипуляции подол юбки безопасно примялся, нигде не задравшись — и только затем закрывает глаза обратно.       Порко целует ее бесконечно долго и настолько медленно, что кажется, будто за поцелуем и правда ничего не последует, пока до Пик не доходит возня в районе груди. Порко вслепую пытается справиться с преступно крошечными пуговицами на ее блузке.       С переменным успехом — вот он расстегивает первые две, обнажая ключицы и полотно бледной кожи, где еще не видно ничего такого интимного — можно только углядеть край бюстгальтера. Не самого лучшего, думает Пик к своему стыду — но она действительно не планировала, что обоюдное желание настигнет их в такой неподходящий момент.       Порко отстраняется, всматривается в ее лицо; Пик знает этот взгляд — «не передумала?».       Конечно, она не передумала — и говорит об этом без слов. Берет его лицо в ладони и оглаживает большими пальцы губы, блестящие от общей слюны.       «Продолжай, все хорошо».       Третья пуговица поддается сразу же.       Пик уже не подросток, и стыдливость от наготы уже давно ее больше не сковывает — но с Порко иначе все; с ним каждый раз так трепетно и волнительно, как в самый первый, будто у них не позади уже десятки измятых простыней.       Он смотрит ей прямо в глаза, нисколько не ниже, будто не решаясь коснуться, и это так странно — эти первые секунды растерянности, совсем как в юности, которая уже кажется далекой-далекой, словно из прошлой жизни, а все равно просачивается во взрослость вот таким замешательством и смущением.       Сколько бы измятых простыней ни было позади, это никогда не обтешется в просто привычку. Не станет само собой разумеющимся.       Пик легко взмахивает плечами — и бретели съезжают по коже вниз.       «Ну же».       И Порко дотрагивается; снова мягко и смазанно, будто сейчас вернет их на место и застегнет обратно блузку. Гладит, целует родинки пониже ключиц, почти невесомо, а Пик догадывается: может, он правда трусит, что от неосторожного касания она может рассыпаться или растаять.       Давно она Порко таким не видела — и так хочется по-доброму усмехнуться этой его неловкой, очаровательной нежности.       И правда — как первый раз.       Ладони соскальзывают с его щек. Пик упирается руками в стол у себя за спиной, подается назад, изгибаясь чуть-чуть в пояснице. Подставляясь грудью под поцелуи — и ахает, когда бюстгальтер вдруг оказывается на животе. Одним рывком.       Это уже больше похоже на ее Порко.       Прохлада жалит кожу, и снова первый, глупый рефлекс — закрыться; но Пик только выгибается сильнее, запрокидывает голову. Смотрит, как плывет над ней потолок. Только бы руки не дрогнули — не хватало еще с позором навзничь свалиться на стол, но долго она в таком положении не проведет. По крайней мере, с удовольствием.       Она не видит Порко. Чувствует лишь согревающее дыхание; только хочет попросить не быть поспешным и резким, но этого и не требуется.       Порко обводит пальцем контур груди, в первые дни еще не потерявшей болезненную налитость; не сжимает и не мнет — будто действительно знает больше, чем думала Пик.       Она почти подпрыгивает, когда чувствует влагу на соске. Опускает голову обратно, к склонившемуся над ней Порко.       — Я что-то не так сделал? Тебе больно?       У Пик лицо начинает гореть пуще прежнего: подобная чувствительность ей и правда в новинку. Приятно, но непривычно, на самой-самой грани с дискомфортом. Значит, здесь главное не переборщить.       У Порко взгляд такой сосредоточенный, будто он собрался не любовью заниматься, а идти воевать.       — Нет, все нормально, — Пик чуть сжимает ногами его бедра, притягивает поближе. — Просто… Только не зубами, ладно?       — Я и не собирался.       Он высовывает язык, снова касается блестящего соска — кончиком, едва-едва, но ощущением тут же пронзает; Пик дергается — но на этот раз уже навстречу его рту, навстречу влажным мазкам.       Тепло и затем ненадолго холодно, чувствительно до остроты — будто водить по коже тупым концом иголки.       Это перекрывает всю тяжесть в теле; и внизу живота уже не массивные слитки, а расплавленное железо.       Порко лижет осторожно и старательно, то и дело вскидывая взгляд, наблюдая за реакцией; а Пик кивает мелко-мелко — но это скорее дрожь, и колотить начинает сильнее, когда язык переходит к другому соску. Не сразу — медленно; мокрой дорожкой от округлости по грудине, витиевато, а затем снова — почти случайное прикосновение, от которого рассыпается картинка перед глазами.       Руки комкают блузку, гладят то спину, то талию — и Пик невольно напрягается, когда Порко норовит спуститься до бедер, задевая юбку. Но ладони тут же перемещаются обратно вверх, придерживая за поясницу; и так хочется зарыться в его уже взлохмаченные волосы, запустить пальцы в скользкие, мягкие пряди, только собственные руки все еще упираются в стол.       И уже ощутимо затекают. Дрогнули все-таки — и Пик точно свалилась бы на стол, если бы Порко вовремя ее не схватил.       — Что-то я не в форме, — она разминает запястья. Приобнимает Порко за шею, но из-за онемения в руках ничего не чувствует.       — Вижу. Переместимся на кровать? — Пик мычит утвердительно. — Хочешь, я тебя понесу?       Но Пик в ответ уверенно говорит:       — Нет уж, в этот раз я сама. Дай-ка слезть.       Порко не спорит, но и отпускает ее не сразу; ловит губы своими, прижимаясь — и обнаженная кожа трется о его одежду. Даже не снял ничего, сосредоточился целиком на Пик. Непорядок!       Когда кровь приливает обратно к рукам, Пик упирается ладонями в его грудь, отстраняет мягко. И прикрывает собственную — поддается-таки путаному рефлексу; а Порко напротив сглатывает, наблюдая за этим неловким жестом.       Крупные пряди у него совсем выбились из прически и свисают у глаз — такой вид Пик нравится намного больше. Диковатый, наконец прорезавшийся сквозь прилизанность, совсем не подходящую Порко.       У постели он предпринимает еще одну попытку залезть под одежду, стянуть с Пик хотя бы что-нибудь из закрывающего тело, но она уворачивается. Не слишком проворно: споткнувшись обо что-то на полу; и в очередной раз думает о том, как это все, наверное, комично выглядит.       Порко не смеется, конечно, — но Пик видит, как у него в глазах пляшут смешинки.       — Не бойся, я же обещал, что не буду тебя кусать. Всего лишь помогу раздеться.       — Я сама.       — Пик.       — Нет, — повторяет она и командует: — Отвернись.       Если Порко сейчас не послушает, то придется его выпроводить, чего Пик теперь уже очень-очень не хочет. Нетерпеливый ведь; да и она все понимает — в конце концов, ей самой не хочется больше себя сдерживать. Но сложности вынуждают.       Это глупо, неудобно и ни капли не романтично — особенно, когда времени совсем мало, мало у них обоих. На все. Пик понимает.       Она никогда не была идеальной и уже никогда не станет — тропа, по которой другие ходят свободно, у нее под ногами сплошь в камнях и выбоинах.       Только бы не оступиться.       Пик все понимает. И тем более поймет, если Порко решит не возиться с ней больше.       Плохая это была, в самом деле, идея.       Но он все-таки отворачивается, молча, — Пик не успевает ухватить выражение лица, прикусывает губы до боли, и ее снова накрывает волной стыда. За то, как нелепо, наверное, сейчас себя чувствует Порко.       У него красивые широкие плечи и ровная спина — Пик любит подходить сзади и обнимать крепко-крепко, смыкая руки на животе, пряча лицо между острых лопаток; слушать шум в легких и мерное клокотание пульса. Понимать: живой. И она живая.       Она неслышно вздыхает. Споро расстегивает оставшиеся пуговицы, выворачиваясь из рукавов блузки, и сразу же складывает ее на стул — подобная аккуратность Пик была привита еще до вступления в ряды кандидатов; избавляется от бюстгальтера, давящего на живот. На коже остаются следы, ярко-красные росчерки — похоже на отметины после превращения.       Вот бы, конечно, думает Пик, все эти тряпки стянул с нее Порко; пусть даже путаясь в пуговицах, крючках и застежках — но такая запинка все равно никогда не сминала процесс во что-то неловкое.       А теперь Пик чувствует себя ужасно огромной, распухшей и неповоротливой, как Колоссальный в миниатюре, освобождаясь из складок юбки.       Да уж, от сексуального это совсем далеко.       — Не торопись. Я жду.       У Порко мягкий голос, но Пик отчего-то вздрагивает. Еще пуще краснеет ушами и шеей, спешно комкает белье вместе с ворохом полусухих бинтов и вопреки всей своей аккуратности отправляет на пол, под широкий свод койки. Лишь бы на глаза не попалось.       Можно думать, что это просто очередное ранение. Просто кровь, боль и сопутствующие неудобства, только такое приходится регенерировать где-то с неделю.       Пик никогда не стеснялась своих ран, какими бы страшными и глубокими они ни были. Для воинов это обыденность — не раз и не два наблюдать своих товарищей с лишними дырами в теле и отсутствием конечностей.       Порко, наверное, видел ее с развороченным животом и внутренностями наружу на неудачных учениях — она не запомнила точно, потому что отключилась сразу же, как только ее вырвало из Перевозчика. Но даже после было не до смущения — всего лишь привычная неприятность. Воинская рутина.       Почему же сейчас это ощущается совсем по-другому?       Пик откидывает покрывало. Ныряет в прохладно-тканевый зев постели — койка скрипит, а пружины впиваются в спину — и кутается в одеяло, по-девчоночьи натягивая до самых глаз.       Простынь будет жаль — не белоснежная, но меняли совсем на днях. Придется перепачкать казенное имущество.       — Можешь поворачиваться.       После первого слова Порко уже стоит к ней лицом. Не раздраженным, как почему-то думалось, а расслабленным и добрым — да, теперь он смеется.       — Обманщица, все-таки спать собралась? — он вычурно расстроенно морщит брови, а когда Пик сконфуженно открывает рот, снова улыбается и добавляет: — Я шучу. Только вот с этим, — трогает себя за одежду, — мне, похоже, нужно будет разобраться самому.       Пик наблюдает, как Порко снимает с себя футболку — ловко подцепив на спине, протащив через голову и оттого вконец разлохмачивая волосы; она терпеливо ждет и думает о том, что даже в их самый первый раз все было не настолько странно и неуклюже.       Но теперь это вызывает только тихий смешок в одеяло — зрелище, как Порко складывает свою одежду на тот же стул, что и Пик. Последовательная и сдержанная подготовка к сексу.       Чертовски милая.       Он полностью раздевается — такой стройный и крепкий, с красиво очерченными мышцами. И уже полуопавшим членом — заждался; Пик облизывает губы и приподнимается на локте — так, чтобы одеяло соскользнуло с плеч и задержалось у самых сосков. Обнажив только белую-белую кожу.       — Иди ко мне.        Порко не нужно звать дважды — и койка визгливо скрипит уже под двумя телами, пока он устраивается над Пик и укрывает одеялом их обоих. Усмехается:       — Мне как будто снова шестнадцать.       Она чувствует его, чувствует горячее соприкосновение кож, шепчет «молчи» прямо в губы и впивается поцелуем; нет, в его шестнадцать все случилось совсем не так — без одеяла и даже без койки.       Но кто знает — может быть, Порко имеет в виду кого-то другого?       Он уже не просит развести ноги — раздвигает сам, сжав бедра не больно, но сильно; ложится между, и Пик с трудом перебарывает очередное тревожное желание податься назад, забраться на подушку, чтобы отстраниться.       Непривычные скованность и волнение, все тот же привкус стыда, причин которому в голове найти так и не удалось. Пик никогда и ничего такого от Порко не прятала — но сейчас чувствует себя так, будто раскрывает ему свой самый-самый страшный секрет.       Из-за которого он может… отвернуться? Испугаться? Глупости.       Она стряхивает с себя эти мысли, отгоняет, как кусачую мошкару. И ведет руку вниз, касаясь сначала своего живота, а затем — Порко; гладит наощупь — пупок, чуть пониже, жесткие волосы — и наконец обхватывает член.       Губы жжет резкий выдох. Порко рычит, толкается навстречу — и Пик чувствует, как он подрагивает и твердеет в ее ладони за считанные секунды; такой он, ее Порко — с горячей-горячей кровью, вскипающий тут же, стоит только дотронуться. Откликающийся сходу на ее ласку.       Он до краев переполнен — горячностью, возбуждением и желанием жить, оттого так искрят каждый шаг и взгляд, каждое движение, каждое касание; и эта страсть то и дело срывается с него кипенью — грубоватая, неприрученная — но Пик хорошо, как же ей хорошо ощущать…       Живой; и жить и гореть ему вот так еще долго. Дольше, чем ей.       Она сжимает головку, касаясь пальцем влажной ложбинки, растирает жидкость по стволу — так, что Порко выныривает из поцелуя и мычит в шею. Сдавленный полустон, сгущенный намеренно — но Пик-то знает, что Порко умеет быть громче.       Поэтому она опускает руку еще ниже — туда, где под порослью волос нежная и чувствительная кожа; задевает будто бы случайно, гладит, и на это Порко уже отзывается настоящим стоном.       Пик нравится, до одури нравится его слышать и делать ему хорошо; поэтому она опускает вторую руку, чтобы накрыть ею член, но Порко вдруг дергается, как ошпаренный. Заглядывает в глаза.       — Пик, лучше не надо, а то я…       — Тебе не нравится?       Он целует подбородок, коротко лижет нижнюю губу.       — Нравится. Но я хочу тебя.       Ох.       Ответ тела — мгновенный жар, но вместе с ним в голове спутывается новый комок из беспокойных мыслей, и Пик только сейчас чувствует, какая, оказывается, под спиной липкая и влажная простыня.       Вспотеть не от возбуждения, а от ужаса перед сексом — это что-то новое.       — Пик, все нормально?       Наверное, у нее сейчас кошмарно глупое выражение лица.       Порко наклоняется, придвигается совсем близко, беря лицо Пик в широкие ладони; твердый член трется о низ живота, и очередная вспышка — жгучее желание податься навстречу.       Да что ж она все никак не может взять себя в руки?       Соберись, Пик; трусость тебе не к лицу.        — Не думай ни о чем, — просит Порко. — Просто доверься мне…       Ему невозможно отказать.       — …моя милая Пик.       Особенно после такого.       Она приподнимается, подмахнув бедрами — и головка члена оказывается у нее между ног, упершись в самую чувствительную точку; и теперь они с Порко одновременно выдыхают друг другу в губы.       Весь стыд сразу же забывается — целиком человеческое чувство, непрочная цепь для первобытных желаний, оптическая иллюзия; здесь, в духоте одеяла и скрипе койки, стыд — труха, всего лишь полое слово.       Порко покачивается едва-едва — Пик видит, как помутнели его зрачки, подернулись полупрозрачной пленкой удовольствия, и у нее самой, кажется, от взгляда осталась лишь оболочка.       Головка члена трется между складок — необычно скользко, но смущения больше нет, как и всего остального сковывающего; теперь Пик думает только о том, чтобы не захлебнуться воздухом, потому что от каждого движения в горле будто застревают мелкие косточки и дышать сквозь них трудно и больно.       Тело как оголенный провод — недомогающее, беззащитное и восприимчивое, и до жаркого трепетно от того, с какой осторожностью Порко дышит, касается Пик будто она сделана из самого хрупкого в мире стекла.       Та самая Пик, которая месяцами плавится в Перевозчике. Самый выносливый воин из всех.       Разве с булыжником нежничают?       — Пик, я…       Порко хочет что-то сказать, но фраза рвется, остается клочком, и Пик почти вскрикивает от того, что вдруг чувствует себя заполненной.       От неожиданности — не от боли. Обычно Порко растягивает ее пальцами, смазанными чем-то сподручным, — маслом или душистым кремом, чтобы подготовить для себя, и насаживаться на них — отдельный сорт удовольствия.       Красивые длинные пальцы, выпуклые фалангами. Способные нащупать в Пик все самое чувствительное.       От поспешного, резкого толчка Порко входит полностью — и это совсем не больно даже без подготовки; тело принимает его податливо-скользко, будто став изнутри желейным, выстланным горячим и вязким джемом.       Пик должна думать: перепачкается же. А думает: как же потрясающе чувствовать его в себе.       — Тебе не… — взгляд у Порко проясняется, фокусируется. — Не больно? Извини, я не хотел так сразу…       Она просит его замолчать, накрывая губы рукой. И только качает головой — но это больше похоже на беспорядочную тряску; а Порко выстанывает сквозь пальцы, пачкая их в слюне:       — В тебе так влажно, так… Мягко. Просто оху…       Он снова не договаривает — на этот раз из-за двух пальцев, оказавшихся во рту. Пик не любит сквернословие.       Она легонько пихает его пяткой в бедро — шутливо, а затем разводит ноги еще шире, изгибается в пояснице, двигаясь навстречу — отчетливый сигнал к действию. Просьба.       Порко несдержанный, но чуткий к каждому ее жесту, понимающий без слов или даже кивков; но сейчас смотрит на Пик сверху вниз, как заколдованный, щекоча языком подушечки пальцев, — будто не решаясь или боясь, и пока стыд снова не захлестнул их обоих в паузе, она шепчет только:       — Бери.       «Меня».       Одного слова достаточно, чтобы снять заклятие.       Пик ощущает себя почти пустой, а потом снова — заполненной. Не грубым рывком, а медленными глубокими толчками, неторопливо размеренными; краски перед глазами сразу разжижились, смазались, а во взгляде Порко все равно то же — внимательность и осторожность.       Баланс на невидимой грани — близость без смущения, но не скомканная в животную страсть.       Порко ни за что не сделает ей больно. Опасается навредить, даже зная, что Пик — твердый кусок скалы.       Внутри не тесно, не распирает, а мягчеет и обволакивает, но ощущения острее обычного — и даже не нужно задирать ноги, чтобы как следует чувствовать Порко в себе; вместе с его пыхтением Пик слышит редкие мокро-хлипкие звуки и уже беззастенчиво думает, что она, наверное, вся изнутри как студень.       Или эти звуки оттого, что Порко все еще сосет ее пальцы — не разобрать.       Она не обжигается — растапливается под ним постепенно, как восковая, и кровать как будто бы плавится вместе с ней, горит одеяло и небелая простынь, и с каждым новым толчком молекулы в теле становятся друг от друга все дальше и дальше; Пик чувствует, что теперь из нее можно слепить все что угодно.       Порко стонет, и ладонь обдает вибрацией; он вдруг выпрямляется, тянет Пик на себя, пытаясь подхватить под колени, чтобы изменить угол, но она вовремя его останавливает.       — Нет, в этот раз без акробатических трюков.       В животе все равно дискомфортно плотно, и Пик ощущает себя громоздко неповоротливой — совсем не располагает к смене положения.       Но Порко слушается, ложится обратно, накрывая собой, но не наваливаясь, и Пик жарко надеется, что ему хорошо с ней даже так — в миссионерской позе и по-глупому накрывшись одеялом.       У нее свободны теперь обе руки, и той, что измазана в горячей слюне, Пик зарывается в его волосы, сжимает сильно, как любит Порко, почти вцепляется, и он начинает двигаться быстрее — и надрывный скрип койки заглушает его стоны.       Порко всегда дразнил Пик молчуньей.       Хочется смотреть и видеть — но глаза против воли закатываются; с каждым новым толчком приятно отдает туда, где Порко даже ее не касается, и Пик кажется, что если она дотронется до себя сама, то отключится окончательно.       Совершенно новые, странные ощущения. Ошеломительные.       Порко целует шею, лижет кожу, и Пик слышит, как он просит:       — Можно в тебя? — он почти скулит. — Сейчас же…       «Безопасно»?       Пик тут же хочет испуганно затараторить «нет, нет, нет», потому что на самом деле ни черта не безопасно, но не может, потому что между здравых мыслей просачиваются шальные: Порко никогда не заканчивал в ней, а вероятность сейчас действительно маленькая, и каково это, интересно, — чувствовать его до конца?..       От этого противоречия Пик впивается в его спину, — оцарапала бы, если б не короткие ногти — и Порко воспринимает это как согласие: рычит и толкается резче, и возможности протестовать попросту не остается.       И времени попытаться снова тоже не остается — совсем скоро Порко выдыхает самый громкий стон, и останавливается; Пик чувствует, как внутри все пульсирует и влажнеет еще больше, и подступающий ужас схлестывается с возбуждением — от того, что она теперь ощущает себя заполненной до предела.       Тело все еще горит — а паниковать еще успеется.       Порко зачем-то двигается в ней еще раз, уже почти не осязаемо в обволакивании горячей влаги, и Пик только теперь разжимает пальцы. И неожиданно твердо для себя говорит:       — Больше так не делай.       Он поднимает голову, смотрит внимательно — лицо блестящее от пота, но уже с нахмуренными бровями.       — Ты вроде была не против.       — Я знаю. Но больше так не делай.       — Не понравилось?       Пик закусывает губу от негодования — потому что как раз понравилось; потому что это только распалило еще сильнее — осознание, что они никогда не были с Порко близки настолько, и больше, скорее всего, никогда не будут.       Он выскальзывает легко — по бедрам горячо стекает несколько капель, и Пик тут же сжимается, чтобы удержать побольше внутри.       Будь что будет уже, думает она, а вслух все так же твердо отвечает:       — Нам нельзя так рисковать. Иначе… Сам понимаешь.       Конечно, они оба понимают, что иначе ей придется отправиться под нож — и это при наилучшем раскладе. Слишком высокая цена за короткое удовольствие.       Порко ложится рядом, поправляет одеяло, бормоча:       — Хорошо, ладно, я понял. Извини. Ну, от одного раза ничего не будет, я думаю… Я надеюсь.       Пик отворачивает лицо — не от обиды, а чтобы сфокусировать взгляд, бегло пробежаться им по густо-желтой комнате. По рассыпанным шахматным фигурам и сложенной на стуле одежде.       Получилось странно, нелепо, но чертовски хорошо. Теперь только действительно остается надеяться, что пронесет.       Она прикрывает глаза и думает, что не жалеет; расслабляет мышцы и сжимает еще раз, чтобы ощутить новые потеки, запомнить это — ощущение части Порко в себе.       Тут же наваливается тяжелая дрема, но ее разрежает так и не утихшее возбуждение. Обычно оно проходит быстрее, а теперь внизу живота ноет уже непривычно долго.       Пик вдруг вздрагивает, поворачивается обратно, когда чувствует на промежности чужие пальцы — и встречается взглядом с Порко.       — Что ты делаешь?       Он смотрит сначала растерянно, непонимающе, а потом неловко улыбается.       — Хочу загладить свою вину.       Пик снова хочет ему возразить: мол, перепачкаешься; мол, мне и так нормально — если верить составленной в уме статистике, она кончает всего-то в трех случаях из десяти, и не стоит тратить на это время; мол, пора бы расходиться, поздно ведь уже, и…       И снова Порко не дает ей этого сделать — потому что касается, и Пик аж подбрасывает на постели от пронзившего ощущения.       Он никогда не был силен в работе руками — может, как раз поэтому в статистике такое неутешительное соотношение чисел; но сейчас Пик будто бы чувствует все, даже то, что не чувствовала до этого.       Порко всего лишь трогает складки, не раздвигая, массируя слегка и поверхностно, но тело в ответ корежит и выгибает; и ноги сами по себе мечутся по скомканной простыни, а руки сами по себе цепляются во все, что попадется.       В одеяло, в Порко: снова — в его волосы, но пальцы теперь никак не сжимаются, и рука соскальзывает по шее к широкой липкой груди, впиваясь ногтями, оставляя не царапины, но отчетливые следы, пока он ускоряет хаотичные движения.       Обычно надо было контролировать и давать инструкции: как, с какой скоростью, по какой траектории и с каким интервалом; Порко был учеником старательным, но не особо сообразительным, и умудрялся где-то терять приобретенные знания в промежутке между близостями. Но компенсировал этот недостаток своей страстностью, бережностью и большим членом, — собственно, главными качествами в мужчине — так что Пик было не слишком досадно каждый раз объяснять все заново.       Сейчас ее опрокидывает в полуобморок и вздергивает обратно просто от беспорядочного трения — от того, что обычно воспринималось уныло и совсем не приятно; будто в этот самый период тело сбросило лишнюю кожу, омертвелый слой, стряхнуло всю шелуху — и теперь такое чувствительное, такое отзывчивое.       Порко добирается до клитора, накрывает подушечкой пальца — и Пик еле сдерживается, чтобы не вскрикнуть, потому что это снова на грани с болью. Она закусывает край одеяла и приглушенно мычит, но Порко забирает у нее даже это — тянет на себя, заставляя оставить рот свободным.       — Нет-нет. Я хочу, чтобы ты стонала. Я хочу тебя слышать.       «Молчунья Пик».       Она слушается, что ей обычно не свойственно — как и не свойственно издавать столько звуков; давится полустонами, которым непривычно еще давать волю, прижимается к Порко и прячет лицо во впалости его ключиц.       Темнота сотрясается и хлюпает влагой — это, наверное, смазка, сперма и кровь на пальцах Порко, смесь из всех жидкостей, но Пик окунается с головой в первобытное уже без стыда и страха, потому что естественное не может быть безобразным.       Пространства в голове остается лишь для единственной мысли: только бы он не остановился.       И он не останавливается; не замедляя темпа, наклоняется и дотягивается языком до соска — на этот раз Пик вскрикивает по-настоящему.       — Вот так, — довольно шепчет Порко, перемежая слова с касаниями. — Молодец. Моя хорошая девочка.       Пик будто стоит перед громадной волной, будто волна нависает над ней, отбрасывая черную тень, и вот-вот обрушится, через считанные мгновения, и это оцепенение в ожидании утопления почти бесконечное — ну вот сейчас, почти, вот-вот, ну же…       — Покко, — она стонет едва слышно. — Пожалуйста…       Сама не зная, о чем конкретно просит; но Порко и теперь ее понимает, даже сквозь круговерть и жаркое марево — понимает, что нужно просто продолжать.       Пик выстанывает его имя еще несколько раз.       И когда волна наконец летит на нее, успевает сделать глубокий вдох, прежде чем захлебнуться; прежде чем тело вдруг окоченеет и задрожит, а мышцы начнут сокращаться, выплескивая остатки влаги. Оргазм — как выворот наизнанку, натужный и сильный, и в темноте на обратной стороне век разливаются краски — белое с ярко-красным.       А потом отпускает. Волна пережевывает Пик и выплевывает обратно — задыхающуюся и обмякшую. Обратно под одеяло, в крепкие руки Порко.       В упругость пружин и короткую дрему, которая даже не сон — наплыв картинок на грани с явью: черные пешки, мясо внутри Перевозчика и дождь, у которого шум дыхания Порко.       Тело тлеет, как во время регенерации, будто собирает само себя по кусочкам — но без боли; по ощущениям горячо налитое плавленым, постепенно застывающим металлом. Уже без прежней противной тяжести.       Пик вроде бы спит, покачивается на гребнях полусна, но слышит и думает.       Думает обрывками: хорошо. Хорошо с ним. Спокойно. Не больно. Не стыдно. Всегда бы так. До конца. Чьего-нибудь.       Касание губ, щекотка на кончике носа выдергивают на поверхность — Пик открывает глаза. Смаргивает сонную паутинку, сквозь нее видит Порко с уже тоже осоловелым взглядом. Он целует ее еще раз, потирает плечо, слегка встряхивая.       — Рановато ты. Так утомилась?       Улыбается виновато; но Пик не в обиде — ей действительно не помешает еще добраться до душевых и убрать беспорядок в комнате, прежде чем засыпать.       Она чувствует, что наполовину затекла, что части тела снова недостает крови, и переворачивается на бок — спиной к Порко. Елозя по прохладно сырой простыни, испачканной, кажется, напрочь; но мысли еще слишком жидкие, чтоб в них увязнуть, и стыд еще не вернулся.       И, может быть, теперь не вернется. Разве после такого возможно друг друга стесняться?       — Эй, ты что, еще дуешься?       Порко пододвигается сзади, — тоже мокрый, но жаркий; приподнимается на локте, пытаясь заглянуть в лицо, а Пик изо всех сил старается даже не улыбнуться. Как можно более невозмутимо отвечает:       — Да.       Он пыхтит, обнимает неуклюже-неловко — наверное, всерьез боясь, что Пик его оттолкнет; и она отталкивает, но слабо и уже не сдержав смешков — а Порко понимает теперь. Прижимает крепче к себе и шутливо ворчит:       — Ну вот. Что мне еще сделать, чтоб ты не обижалась?       Пик обвивает его руки, в разы сильнее и больше ее собственных. Прикрывает глаза — не от сонливости, а от умиротворения; от ощущения безопасности и глубокой и трепетной близости, которая существует только здесь, в тесной коробке комнаты и скрипучем прямоугольнике койки, а за этими их пределами все настолько черно, что ни за что не выжить ничему настолько хрупкому и изнеженному.       Им самим с Порко тоже бы — выжить. Не потерять в черноте друг друга.       Пик краснеет той частью шеи, что скрыта волосами.       — Можешь принести мне чистую марлю, — отвечает негромко. И довольно добавляет: — Тогда обещаю подумать.       В этот вечер брать реванш ей уже не понадобится.