Революция внутри себя

По долгой кривой улице нашей жизни мы счастливо неслись или несчастливо брели мимо каких-то заборов, заборов, заборов — гнилых деревянных, глинобитных дувалов, кирпичных, бетонных, чугунных оград. «Архипелаг ГУЛАГ» Александр Солженицын

— Арсений! Арсений! Бог мой, я чуть богу душу не отдал пока бежал к тебе, — мужчина сгибается пополам в приступе сухого кашля, предпринимая неудачные попытки восстановить дыхание. — Достал? — у Попова голос дрожит как от простуды, но он вовсе не болен. Одержим своими идеями, делом всей его жизни, которое не бросит даже под угрозой расстрела, до нездорового потряхивания взвинчен, но готов продолжать творить. Он будто и не замечает состояние своего друга, жадно вцепляясь глазами в скрюченную фигуру, ждет только кивка, чтобы закружиться в победном танце. — Да достал, куда денусь, — Матвиенко отмахивается рукой от этого вопроса как от надоедливой мухи, внутренне оскорбляясь, что в его способностях смеют сомневаться, но не развивает свою обиду, потому что слишком хорошо знает важность того, что принес. Покалывание под рёбрами наконец-то сходит, позволяя ему выпрямиться, — но клянусь, я отбил последнюю пару обуви, а до зарплаты ещё тянуть и тянуть лямку. — Все мы тянем лямку, — Арсений скорее на автомате отвечает, позволяя кривой усмешке тронуть губы на этих словах. Бедность и социальная несправедливость — это то, против чего он грызется с властью уже многие годы.       Случается и проигрывать, а выигрывает чаще мелкие битвы, поэтому отдает себе отчет, что до окончания войны за равенство ещё слишком далеко. Так далеко, что, возможно, он и не застанет тот момент, когда мир изменится в лучшую сторону, всё же из-за своей деятельности к виселице он куда ближе, чем к процветанию и величию. — Только не начинай, иначе я спрыгну с крыши. — Сначала дай, пожалуйста, копию завтрашней речи, — протянутая рука дрожит на весу, но Арсений этого не замечает, как и всегда. — Козлина, — беззлобно резюмирует Сергей, передавая наконец-то смятый листок в руки того, кто спит и видит лишь свои безумные мечты.       В этом и есть весь Арсений Попов: в отсутствующем взгляде, что блуждает лениво по стенам, увешанным бесчисленными вырезками из журналов и газет, в полном пренебрежении собственным здоровьем, ведь дописать статью для него куда как важнее, чем поесть или выйти на свежий воздух хотя бы раз за пару дней. Он с каждым годом всё сильнее тонет в тяготах бедности населения, взваливая на себя те проблемы, которые не могут решить власти, но сам так наплевательски относится к своей жизни, что время от времени Матвиенко приходится усмирять желание съездить другу по роже, чтобы привести его в чувства. — Кстати, к нам сегодня на выступление придут новые лица, — между делом говорит Сергей, пытаясь вернуть внимание Арсения на себя.       Всё безуспешно, в такие минуты его друга лучше не трогать: губы безмолвно проговаривают буквы снова и снова, а лихорадочный блеск в глазах разгорается лишь сильнее с каждой минутой. — Ты читал? — Попов снова успешно игнорирует сказанные ему слова, думая только о своём. Он в последний раз пробегается бегло глазами по тексту и поджимает губы в линию, поэтому по его лицу никогда нельзя понять, нравится ли ему то, что он видит. — Ну? — Матвиенко раздражается от необходимости продолжать этот диалог.       Он бы мог изначально передать копию документа и уйти, но слишком боится оставлять друга наедине со своими мыслями, да еще и на крыше. Нет, Попов не страдает желанием покончить с собой, но свалиться вниз, не заметив края за своими размышлениями — вполне в его стиле. — Гну, Серый. Думаешь что? — Попов напряженно ведет плечами, злясь на узколобость своего товарища, который практически всегда упускает всё самое важное.       Зажимает лист подмышкой, а правой рукой лезет в карман черных брюк, выуживая оттуда помятую пачку сигарет. Вот уже три года Арсений успешно прожигает лёгкие насквозь, давая им никотиновую дозу каждый раз, когда того требует организм, но наивно полагает, что если травиться дорогими сигаретами, то умирать от рака будет на так постыдно, поэтому никогда не изменяет Беломорканалу, что сейчас едва считывается на пачке. — Да хрен ли тут думать? Завтра издадут указ, послезавтра снесут. Ну ты как первый день живёшь, Арсений, ей богу. А вообще, устал я думать, не хочу больше.       Матвиенко без спросу выхватывает сигарету и для себя, считая это вполне заслуженной наградой за работу посыльного, да и Арсений в жадности никогда уличен не был, так что совесть его за содеянное не мучает. — Устал думать? — в голосе Попова звучит настолько явная насмешка, что он предусмотрительно отступает на шаг назад, пусть человек напротив и не обладает склонностью к глубокому анализу, столь очевидную издевку заметить он способен. — Нет, тебе точно нужно было по роже дать при встрече. — По роже, Сирожа, давать в нашей стране каждый горазд, а ты возьми и голову включи, вдруг там всё же мозги имеются? — Арсений улыбается искренне, несмотря на то, что не упускает ни единой возможности поддеть лучшего друга, он вовсе не настроен сейчас на ссору. — И раз уж думать тебе лень, то ты послушай: завтра Ягодин на очередном съезде объявит, что ученики разных классов теперь смогут свободно переходить из одного в другой, а еще они смогут выпускаться даже при минимальном среднем балле. Разве это не победа? Наши дети смогут хоть здесь чувствовать себя людьми, пойми! — Смотрю я на тебя, Сень, и думаю, ну какой же ты всё-таки мечтатель. Какие дети? Чтобы дети появились, нам надо быть живыми, а чтобы быть живыми, надобно не заниматься тем, чем мы занимаемся. Интеллигенция понимает, о чем рабочий класс толкует или повторить еще раз? Приём, Арсений Сергеевич! Очнись ты уже, ну какие дети?       Арсений согласен со всем, что ему пытается донести его коренастый товарищ, но только сущность его упорно протестует против этих выводов. Несмотря на то, что он чётко сам для себя решил семью не заводить, потому что его действия — верная смерть для близких, внутри всё еще тлеет небольшой уголек надежды, что однажды он встретит изменения вместе со своей женой и детьми. Ему, как и любому простому человеку, вечерами мечтается о любви, о высоком и прекрасном, о том, что кто-то по соседству будет засыпать и просыпаться с ответной щемящей нежностью в груди. — Ладно, рабочий класс, может ты и прав, и я зря делаю ставку на нового министра. Судя по тому, что он начал свою работу с таких радикальных изменений, расстреляют его еще раньше, чем нас. Пошли, нам к вечернему выступлению еще подготовиться надо, а то твои новые лица заскучают. — Наконец-то здравые рассуждения, товарищ Попов.       Они почти синхронно делают последнюю тягу, наслаждаясь не столько никотином, сколько теми редкими минутами покоя, которые им удаётся урвать в моменты перекура. Жизнь людей, пытающихся изменить мир, почти всегда несётся так быстро, что они, к сожалению, не успевают её замечать, всё время посвящая себя попыткам сделать будущее лучше, но уже для кого-то другого.       Арсений прикрывает двери, ведущие на крышу заброшенной многоэтажки, не удосуживаясь повесить замок обратно. Вот уже много лет на Ленинград лишь он один смотрит с этого ракурса, только Матвиенко время от времени составляет компанию, в силу их многолетней дружбы точно зная, где искать Попова, если тот пропадает для других.

***

— Волнуешься? — женские руки полноправно занимают место на поникших плечах Арсения, разминая затекшие мышцы. Чужие пальцы прекрасно снимают стресс, надавливая в точности там, где мужчина чувствует наиболее сильную боль. — Не поверишь — каждый раз как первый, — Арсений тяжело вздыхает, прикрывая глаза от навалившейся усталости, она всегда в конце недели показывает Попову то, насколько он не готов тащить на себе всю тяжесть проблем, что мешают ему жить, — вроде проводим такие вечера каждую субботу, а я всё равно курю на две сигареты больше обычного, когда поднимаюсь на сцену, всё равно слишком открываюсь перед этими людьми, половина из которых больше никогда не переступит порог нашего бара, а потом сам слишком сильно извожу себя мыслями, что не вернулись они вновь лишь из-за того, что я недостаточно выложился. — Ты себя не жалеешь совсем, милый. — Алён, ну где мне взять время на жалость? Я едва успеваю делать то, что должен, так что времени жалеть себя у меня точно нет. Господи, ну как бы я был счастлив, если бы рассуждал также, как и каждый второй в этой стране. Государство тебя душит, а ты охотно подставляешься под эти жестокие кровавые руки. За человека не считает, видя лишь рабочую лошадь? А ты со слепой благодарностью охотно лезешь в упряжку и идешь вместе с остальным стадом баранов добывать ресурсы для зажравшихся верхов, чтобы они могли набить свои карманы еще больше, еще плотнее. Знаешь, всё чаще мне кажется, что Гитлер всё же победил в сорок пятом, и пусть он мёртв, но его идеология поработила нашу страну. — Ты не похож на остальных, и в этом твоя проблема, — женщина с горечью в голосе в очередной раз признаёт очевидное, прекрасно понимая, что другой жизни этот человек для себя не выберет.       Она мягко касается губами чужого затылка, не переставая поглаживать заметно расслабившиеся под натиском массажа плечи, и позволяет себе на секунду представить, что Арсений сейчас развернется, признается ей в ответной любви и предложит вместе сбежать туда, где они оба будут счастливы. К сожалению, в этой жизни её счастье зациклено на голубых глазах, на язвительных словах, на самодовольной ухмылке, и её счастье отдаёт горечью так сильно, что хочется выпить водки, чтобы перебить вкус поражения — Попов её никогда не полюбит. — Моя проблема, — Арсений встаёт из-за стола, за которым провел последние четыре часа практически неподвижно, и вновь повторяет, находясь мыслями уже совершенно в другом месте: — моя проблема…       Он роняет пепел на пол, не замечая за прочтением текста как сигарета тлеет в руках, угрожая обжечь пальцы, и начинает шагами мерить комнату, которую знает наизусть, которую может с выверенной точностью описать даже с закрытыми глазами. — Может, — Алёна садится на потертый диван, который её друзья пару лет назад раздобыли на свалке за сущие копейки, но который теперь, когда все зарабатывают достаточно, всё никак не вернется на своё законное место и наконец-то не умрёт храброй смертью затертой до дыр мебели, — попробуем с тобой ещё раз?       Она смущается, предлагая такое Арсению, но их несколько лет отношений еще в студенческие годы никак не выходят из головы. Слишком хорошо Алёна помнит его запах, потому что находится рядом, вдыхает каждый день этот до боли в груди знакомый шампунь с миндалём, которому Арсений никогда не изменяет, слишком бережно хранит воспоминания о том, как он целовал её украдкой, когда думал, что никто не видит.       А все вокруг видели и завидовали. Завидовали ей, простой и незаметной девчонке с потока, которую почему-то однажды для себя выделил Попов, будучи уже тогда главной мечтой каждой девушки их учебного заведения.       Годы только сделали её бывшего спутника еще прекраснее, а её любовь и преданность к нему — глубже, чёрт, да она и во всю эту авантюру ввязалась то поначалу лишь ради возможности после расставания продолжать находиться рядом. — Родная, — ласковое обращение является попыткой смягчить последующий отказ, но Арсений застревает в начале своей мысли, отвлекаясь на текст, который перечитывал последние пять минут, вышагивая из угла в угол.       Он так хочет переписать сухой текст, вывалить на бумагу все те страхи, что разъедают его душу изнутри подобно кислоте, но боится, что снова получит в ответ от толпы лишь непонимающие взгляды. Так хочет найти еще хотя бы одного человека среди своего окружения, который понимает о чём его сердце кровит, о чём мозг лихорадочно мечется в поисках несуществующих ответов. Арсений так устал чувствовать себя одиноким на этом празднике жизни, именуемом разочарованием.       Алёна наблюдает за внутренними терзаниями Попова, за его попытками угнаться за теми мыслями, которые ему действительно важны, наблюдает и больше не ждет ответа, потому что разворачивающаяся для неё картина намного красноречивее всех слов. — Ладно, — она убирает неуместную дрожь в голосе, потому что слишком стыдно было спрашивать вновь, слишком глупо было даже предполагать, что теперь этого человека заботят её чувства больше, чем собственные стремления, — это я так, чтобы тебя отвлечь.       Врёт. Скрывается за напускной улыбкой, внутренне по кусочкам себя уничтожая этой никому ненужной слепой любовью, а сама хочет сквозь землю провалиться, чтобы не быть сейчас в этой комнате, не выдерживать на себе взгляд ледяных глаз. Потому что память слишком часто напоминает прошлое, в котором этот взгляд на неё обращен был с ответной любовью.       Арсений и теперь её любит, но это совсем не то, это как если диабетику дать попробовать вкус самых прекрасных сладостей в мире, а потом сказать, что он до конца жизни будет перебиваться лишь искусственным подсластителем — сладость точно есть, но этой такой очевидный обман, что становится горько. — Ты же знаешь, что я сейчас не могу… — Арсений только теперь вновь обращает внимание на Алёну, только теперь замечает грусть в уголках её глаз, которые она старательно отводит в сторону, и ему становится так стыдно перед этой женщиной, что желание упасть на колени и молить о прощении за украденные годы жизни без счастья берёт верх, — я не хочу тебе врать, в прошлый раз это закончилось плохо. — Ужасно, если точнее, — одинокая слеза всё же успевает скатиться по щеке быстрее, чем Алёна может её перехватить и спрятать от посторонних глаз, но она тут же смеётся искренне, вполне счастливо, потому что не хочет добивать Попова своими чувствами, которых он давно лишился. — Я просто хочу тебя видеть счастливым, Сень. — Тогда почему ты не хочешь видеть счастливой себя? — он задает вопрос, мучающий его с момента их расставания, ведь видит всё прекрасно сам, может найти слишком легко причину её слез и упаднического настроения.       Последнее время ему стало казаться, что личная жизнь Алёны постепенно начала обретать проблески света, а на самом деле это он забрел в такой мрак, где ничего кроме собственных проблем и не видать.       Послушно откладывает исчерканный лист бумаги обратно на стол, чтобы не отвлекаться вновь на предстоящий вечер, когда настоящее требует его внимания прямо здесь и сейчас. Женщина, которую он когда-то любил и надеялся сделать своей женой, сидит сейчас в одной с ним комнате, живет по его правилам, страдает по его вине, а он даже пяти минут уделить не способен.       Подходит к её ногам, аккуратно усаживаясь на пол, а голову кладет на чужие худые колени, как делал много лет назад, когда ещё мог позволить себе чувствовать, и это ощущается так правильно, так понятно и просто, хотя на деле лишь сильнее усложняет и без того запутанные отношения, которые прекратились слишком внезапно для обоих, но продолжают тяготить с каждым днём всё сильнее. — Ты слишком хорошо знаешь ответ, чтобы я говорила, — она привычным жестом перебирает пряди черных волос, в очередной раз беззастенчиво позволяя себе тонуть в ощущениях, которые на самом деле ей не принадлежат. Попов позволяет ей быть рядом и делать всё это лишь из чувства вины, но не из желания, которое растратил в поисках собственного смысла жизни. — Значит помолчим? — Арсений приподнимает голову, чтобы заглянуть в глаза Алёны, и получив согласный кивок, возвращается в исходное положение.       Часы набатом бьют по вискам, приближая двоих людей к неминуемому финалу — Попов снова будет на сцене, блистать и покорять всех присутствующих в зале своим очарованием, а его бывшая девушка будет стоять за кулисами и жадно глотать каждое сказанное им слово. Она бы и хотела найти кого-то другого, под стать себе, обрести с ним счастье и умереть в старости, но только как можно добровольно уйти в тень, однажды ощутив на себе ласковое прикосновение тёплых лучей солнца? Арсений безусловно её солнце, но лучи, которые раньше спасали от холода, вот уже который год оставляют лишь незаживающие ожоги. — Тебе пора меня отпустить, — Арсений сдается первым, потому что скоро ему всё равно нужно будет уйти, потому что он всегда уходит, а Алёна всегда ждет. И это не правильно, так не должно быть, особенно у тех, кто ему дорог. — А тебе пора подстричься, но я же не говорю об этом, — женщина в подтверждение своих слов слегка треплет действительно отросшие больше обычного волосы, показывая наглядно, что не выдумает это ради перевода темы. — Я пытаюсь сказать… — А я просто пытаюсь, Сень, но пока у меня не получается. Обещаю, что когда смогу, ты узнаешь об этом первым и мы вместе отметим день освобождения от любви к великому Арсению Попову.       Алёна смеётся громко, намного громче, чем следует в этой ситуации, но Арсений может понять её боль, поэтому лишь тихо смеётся в ответ, поддерживая самым ужасным способом, который существует — отрицанием наличия просто гигантской проблемы.

***

      Сегодняшний вечер проходит даже лучше обычного: коллеги Арсения по цеху много шутят, переводя свои тревоги в незаурядные тексты, активнее обычного общаются с молодыми людьми, которые решили скоротать время в стенах их не столь уж и знаменитого бара.       Возможно, точка невозврата наконец-то наступила? Возможно, хотя и мало верится, кто-то из стада осмелился поднять голову вверх, увидеть весь ужас своего положения и цепная реакция потащила других за собой?       Попов сидит среди толпы, но занимает такой стол, чтобы на него не попадал свет от прожекторов. Он искренне смеётся, когда слышит крайне удачную шутку о власти, которую Матвиенко рассказывает шепотом, театрально при этом оглядываясь, которую, конечно же, не завершает, потому что слишком рискованно так открыто критиковать власть, но многие из толпы положительно улюлюкают, давая понять, что они смысл уловили, и что этот смысл им пришелся по вкусу. — А сейчас мы послушаем последнего на сегодняшний день человека, который в свободное время занимается тем, что вызывает у всего окружения стойкое желание совершить массовое самоубийство, лишь бы не слушать и дальше его нудные заумные речи, но это только в свободное время, благо, его у него не так уж и много. А во всё остальное время он просто чёртов гений слова, мастера письма, человек, чью русскую душу я готов изучать и пятьдесят лет спустя, но снова и снова находить там новые грани, всеми обожаемый и непревзойденный, по совместительству мой лучший друг — Арсений Сергеевич Попов.       Матвиенко заканчивает свою пламенную речь за секунду до того, как у него заканчивается воздух в легких. Он каждую субботу тратит добрую половину времени перед вступлением, придумывая новые и новые объявления, и надо отдать ему должное, еще ни разу не повторялся.       Арсения вновь лихорадит. Он ощущает этот мандраж каждую субботу, выходя в центр помещения. За те годы, что он со своими товарищами-единомышленниками проводит здесь, это место становится не только оплотом мысли, но и их настоящим домом.       Мысленно отсчитывает пять секунд и поднимается со своего места, проходя к сцене под одобрительные, но пока еще не слишком оглушительные рукоплескания толпы. К концу его выступления одни будут его ненавидеть, другие — обожать, но никто из них не захочет остаться, чтобы высказать свою точку зрения по поводу слов, которые навсегда застрянут в стенах этого места.       Его не воспитывали моралистом, никогда не прививали ненависть к правящей партии, но отец всегда учил не отступать от того, что действительно считаешь важным, а мать каждую ночь перед сном повторяла, что только он может создать для себя тот мир, который хочет.       После школьных лет время полетело достаточно быстро, хотя в детстве виделось совсем иначе, и Попов уже начинал разбирать имеющуюся реальность на пазлы, которые на проверку не подходили друг другу, которые были вырезаны тупыми ножницами, чтобы хоть как-то соединяться между собой. С рваными краями, с залитыми на скорую руку клеящими средствами, чтобы намертво и навсегда, чтобы не развалилось — это был мир, который видел Арсений, это был Советский Союз, где насильно объединенные народы жили лишь страхом перед верховным лидером, не имея право на то, чтобы просто быть собой. — Добрый вечер, — он занимает своё любимое место на краю сцены, усаживаясь на одиноко стоящий расхлябанный стул, и даёт секунду тишины, даёт возможность зрителям оценить его с ног до головы, перекинуться между собой кратким мнением, чтобы это не отвлекало от действительно важных вещей. — Я каждый раз пишу примерный план своего выступления, потому что всегда прыгаю с темы на тему, не заканчивая до конца ни одну из них, но каждый раз даже это до конца не довожу, представляете? Так что я просто сделаю так, — скомканный уродливый текст, перегруженный черствыми цифрами и фактами, летит на пол рядом со стулом.       Арсений берет еще небольшую паузу, теперь уже давая возможность себе настроиться на то, что собирается сделать. — Давайте сыграем в ассоциации? Я называю слово, а вы выкрикиваете первую пришедшую в голову ассоциацию, потом я говорю ассоциацию на ваше слово. Цепляемся за самую интересную и продолжаем строить наш замок, где есть только правда.       Зал одобрительно, но по-прежнему робко поддерживает эту затею. Большая часть пришедших гостей сегодня — студенты, молодые умы, которые решили интересно провести время, которые, возможно, смогут хоть от части понять, что же он хочет сказать. — Советский Союз, — Арсений планирует мягко, но заходит сразу с главного, пусть и не прямо в лоб. — Сила, гордость, единство… — отовсюду неуверенно раздаются женские и мужские голоса, но никто на самом деле не выражает того, что думает. — Давайте зацепимся за силу? Сила, — Арсений делает вид, будто на секунду запинается, а потом мягко отвечает: — Оружие. — Убийство, — с последнего ряда девушка единственная отвечает, но её ответ очень кстати приходится под замысел Арсения. — Потеря.       Попов и не ждет, что всё будет легко, потому что вскрывать гнойники всегда неприятно, особенно если вскрытие проводится на живом человеке, особенно если может живого человека превратить в мёртвого. — Похороны, — незнакомый мужчина средних лет тоже включается в игру, хорошо справляясь с правилами. — Страдания, — Арсений качает головой от того, какую тяжелую тему они выбрали, чтобы показать, что он такой же как и те, кто сидят в зале, что ему тоже страшно, но на самом деле это то, что он задумывал изначально. — Советский Союз, — ответ из зала звучит как выстрел, заставляя только-только разогретую толпу в страхе замолкнуть.       Арсений руку приставляет ко лбу, чтобы разглядеть ответчика, потому что ассоциация проходит по касательной, заставляет попробовать в очередной раз привлечь на свою сторону новых людей. — И почему же Советский Союз и страдания встали в одном ряду и замкнули круг?       Попов знает ответ для себя, но ему так хочется услышать хоть на сотую долю похожий на искренность, что нет сил терпеть. — Потому что это правда, разве нет? — голос звучит тише, чем в первый раз, но, безусловно, принадлежит вновь тому человеку, который осмелился высказать правду. Мягкий, успокаивающий, он хорошо ложится на слух.       Он намеренно оставляет без ответа этот вопрос, продолжая свою речь. Из толпы больше никто не выкрикивает, не слышится свистов или одобрения — вокруг только тишина, которая так привычна для него, что он уже сроднился с ощущением пустоты.       Даже сейчас, когда в зале так много людей, когда десятки лиц обращены к нему, он не перестаёт ощущать пустоту, потому что она идет изнутри, потому что её ничем не заполнить. Разочарование в людях, которые каждый день несут в себе гнев из-за несправедливости жизни, разочарование из-за их неспособности показать зубы, оскалиться в ответ на тиранию правящего класса, разочарование в самом себе, что он, дурак эдакий, не может открыть глаза на правду, когда сам её прекрасно видит. Арсений разочарован в мире, где живет, и не хотел бы рождаться вовсе, потому что для него жизнь ещё уродливее, чем для тех, кто ни на что не способен. — До свидания, приходите еще, — он словно робот повторяет приевшуюся фразу, когда вечер подходит к логическому завершению. Арсений знает, уходящие люди знают, что они с вероятностью в девяносто девять процентов больше не встретятся, потому что им конечно понравилось, а в качестве развлечения на ночь так вообще эксперимент отличный, но собственная шкура важнее. И не имеет значения, что шкура им не принадлежит. — Всё было чудесно, вы прям профессионал, товарищ Попов, — молодая девушка подмигивает, кокетливо дергая плечом, и в прощальном жесте касается локтя журналиста, желая остаться в памяти. — Арсений Сергеевич, верно?       Арсений поворачивается в противоположную от выхода сторону и тут же сталкивает с зеленью тяжелого взгляда, будто обладатель этих самых глаз не уверен, стоит ли вообще завязывать диалог. — А вы… — ему требуется пару секунд, чтобы сложить в голове картинку и сделать соответствующие выводы, — тот самый юноша, который смело предположил, что мы живем в ином мире?       Предположение было вовсе не таким, оно было резким и выдающим с головой того, кто его неосторожно вбросил, но еще оно было честным, и это с потрохами подкупило Попова. — Антон Олегович Шастунов, — юноша уверенно протягивает руку, желая как можно скорее покончить с формальностями.       Попов долго вглядывается в выражение лица напротив, со стороны может и вовсе показаться, что он неотесанный грубиян, который не знает правил приличия, но плевать он хотел на общественное мнение до тех пор, пока общество плюет само на себя, и в конечном итоге жмет руку в знак знакомства. — Так почему для вас Советский Союз — страдания? — Арсений перегибается через стойку, забирая оттуда бутылку самодельного гранатового вина, и кивком головы указывает следовать за ним. — А, запомнили всё же, — в голосе нового знакомого считывается нескрываемая довольная улыбка, такая яркая, что Попову на мгновение даже хочется повернуться, чтобы картинка совпала с тем, что ощущается на уровне восприятия. — Видите ли, Арсений Сергеевич… — Товарищем звать меня не надо, — бесцеремонно перебивает Попов, показывая тем самым свое отношение к позиции уравнивания всех и каждого в это стране, чтоб ни единого отличия, чтоб серые лица под копирку снова и снова, чтоб жили, страдали и не думали сопротивляться. — Но вполне можем перескочить на обычную манеру общения. — Видишь ли, Арсений, — правильно улавливает намёк Антон, улыбаясь, когда получает на свои слова одобрительный кивок, — так получилось, что эта страна забрала моего отца, хотя он жил по законам чёртовых коммунистов. И тогда у меня открылись глаза. — Я хочу услышать полностью эту историю, если ты не возражаешь.       Арсений разливает по стопкам цвет бордовой вязкой жидкости, когда они усаживаются за стол у сцены, и протягивает одну своему новому знакомому. Неужели сегодня тот день, когда всё изменится?