Дар Божий

Ding-dong ding-dong That is their song With joyful ring, All caroling. One seems to hear Words of good cheer From everywhere Filling the air. Carol of the Bells — St. George's Chapel Choir

      Первое, что Тама слышит, когда всё вокруг вдруг затихает, — это переливистое хоровое пение и где-то на фоне звон колокольчиков. Такая гармоничная мелодия, но больно уж громкая — она началась внезапно и заглушила собой все остальные звуки, так что девушка вначале даже пугается, не понимая, откуда она звучит. Она застывает посреди улицы, глупо уставившись прямо перед собой, и людям приходится обходить её, бросая на препятствие в её лице недовольные косые взгляды.       Ночь на Рождество пришлась удивительно морозная, но снежная: белоснежные хлопья стремительно опускаются с небес на землю, на чуть ссутуленные плечи и на непокрытую голову. Анака не боится простыть, но боится, что через несколько минут у неё разобьётся сердце. Потому что теперь она наконец осознаёт — звон колокольчиков в голове и слова на иностранном языке, которые она, однако, понимает — это не её музыка, но её соулмейта.       Тама машинально поворачивает голову налево и видит перед собой широкие ступени христианской церкви. Она в таких местах была своего рода персоной non grata, потому как в детстве соседские мальчишки, которых заставляли изучать библейские сюжеты, сказали ей, что её фамилия, Анака, значит нечистое пресмыкающееся животное; кажется, это какая-то ящерка. Вот и она тоже нечистая, тварь дрожащая, права не имеющая. А ведь хотелось, чтобы на неё хоть кто-то, кроме мамы, посмотрел как на равного себе человека. Ну хотя бы раз.       Если её соулмейт сейчас в церкви, значит, пришёл на службу. Религиозный человек? Захочет ли он иметь дело с такой, как она? Может, попробует вынудить её отказаться от себя? Сам-то он навряд ли рискнёт гневить Бога, ведь связь родственных душ — вещь сакральная, дарованная Небесами. Как вообще можно спорить с выбором Господа? Однако же Тама уверена, что соулмейт пойдёт на всё, чтобы она к нему и приближаться не думала. Хотя ей-то что? Чай не в первый раз испытывать неприязнь окружающих.       Анака не была убогой, юродивой или прокажённой. Она просто была, ну, никакой. Не красивая, но и не страшная, не весёлая и не грустная, не умная и не глупая. Серединка на половинку. Обычная девчонка, каких полно, может, даже слишком много. На таких и не смотрят даже — потому что не замечают. А на фоне свежевыпавшего снега она вообще выделялась только благодаря одежде — которая, однако, была тёмной и в полумраке была едва ли заметна — иначе бы люди её вообще не отличали. До того она бледная была.       Ну, как поганка.       Тама выдыхает с паром через рот, вперившись глазами в здание церкви Удагава. Всего пара десятков метров отделяет её от встречи с судьбой. Вот там она его найдёт, за закрытыми дверями. Ждёт ли он подарок на Рождество? В лице неё — едва ли. Но говорят, что игнорировать свою родственную душу нельзя, в противном случае ты навредишь лишь себе. А каким там твой соулмейт окажется и будет ли он вообще рад встрече с тобой — уже дело десятое.       Поэтому девушка разворачивается и, приблизившись к ступенькам, начинает подниматься. Каменное крыльцо, покрытое тонкой корочкой льда, припорошило снегом, и оно было скользким, но Тама ступает осторожно, слегка расставив руки в стороны, балансируя, чтобы не упасть. Забавно она выглядит со стороны, наверное. Хотя маловероятно, что в её сторону вообще кто-то смотрит.       Тяжёлая дверь поддаётся слабачке Таме не сразу, и ей приходится приложить усилия, чтобы отворить её. Дверь скрипит слишком громко и даже мрачно, умудрившись пересилить зазвучавшую ближе рождественскую мелодию в голове. Она скрипит так же протяжно, уныло, закрываясь за спиной девушки, отрезая единственный путь к отступлению. Анака неловко мнётся на пороге, прислонив замёрзшие ладони к едва тронутым румянцем щекам и смотрит прямо вперёд, на ещё одни двери. Их она тоже преодолевает, осторожно заходя внутрь центрального зала.       Девушка стоит в широком проходе между деревянных скамей и смотрит вперёд, вглубь просторного помещения. Красивая пышная ёлка распространяет ненавязчивый аромат хвои, что вкупе с характерным для церквей запахом создаёт удивительную композицию. Лики неизвестных Таме святых наблюдают с ярких витражей на окнах за разворачивающейся сценой. Может ли им быть интересно, как пройдёт знакомство двух предначертанных, чей союз благословили сами Небеса?       Он стоит перед алтарём с зажжёнными свечами, сложив перед собой в молебном жесте руки. У Тамы зрение не идеальное, но даже издалека она умудряется различить большую эмблему на широкой спине одетого в красное человека. Латинские буквы B и D — сокращённое название одной небезызвестной банды, что контролирует часть Шибуи. И кому как не лидеру носить столь яркое одеяние, которое будет отличать его от остальных членов группировки?       Он высокий и, несомненно, сильный. А этот красный цвет как будто предупреждает об опасности. Так и есть: запах опасности, исходящей от него, и страха, исходящего от неё, перекрывает собой тонкий аромат ладана. Интуиция подсказывает Таме, что лучше бы ей развернуться и пойти прочь отсюда, пока есть такая возможность, но она понимает, что не может так поступить. Так нельзя. Убегать неправильно, даже если страшно.       Поэтому Анака идёт к нему, передвигая одеревеневшие ноги. Она ступает тихо и бесшумно, и звон колокольчиков в голове вдруг становится тише, сменяясь вкрадчивым низким мужским басом. Девушка осознаёт, что её соулмейт шепчет молитву. Заметил он её появление или нет, он не станет прерываться. В конце концов, это не такое уж великое дело — встреча родственных душ. Тем более знакомство с ней — всего лишь пустяк. Девушка останавливается на расстоянии метра от него, и её взгляд уже не может целиком охватить его фигуру. Он правда очень большой, а по сравнению с ней настоящий гигант. Или это просто Тама — малявка?       Волосы у него на вид густые и немного вьющиеся, но уложены беспорядочно: синие и белые пряди небрежно торчат в разные стороны. А голос спокойный и даже приятный — единственное, что её пока не пугает в соулмейте. Но стоит ей подумать об этом, как от стен резонирует особенно громко:       — Аминь, — а потом он разворачивается, опустив сжатые кулаки, и сразу же устремляет на неё взгляд сверху вниз.       У него глаза острые, жёлтые, как у хищника, с вытянутыми зрачками. Они гипнотизируют Таму; так удав гипнотизирует кролика, например. Но, кажется, она даже находит его глаза красивыми, потому что они необычные. А вот у неё, Тамы, глаза самые простые — маленькие и карие, хотя мама любит напоминать ей о том, что этот оттенок правильнее называть терракотовым, потому что бордовые вкрапления легко разглядеть на свету.       Девушка видит, что между тонких выгнутых бровей под кожей проступает вена. Лицо заметно напряжено, и он смотрит на неё не то с недоумением, не то с отвращением. Анака не в состоянии прервать зрительный контакт, как будто понимает, что если опустит взгляд хотя бы на сантиметр ниже, то он распознает слабость и трусость. А если распознает слабость и трусость, то немедля сломает её; почему-то Тама уверена, что её соулмейт именно из тех людей, кто предпочитает ломать, особенно физически.       — У тебя должна быть очень веская причина, чтобы осмелиться войти в церковь и нарушить моё одиночество, — наконец произнёс парень спустя пару секунд тишины, которые для девушки показались целой вечностью, а потом ещё добавляет с толикой презрения или недовольства: — Малявка.       Тама громко сглатывает и чувствует, как у неё в груди быстро-быстро стучит сердце — так быстро, что страшно становится, как бы оно через горло у неё не выскочило. Она чувствует себя неловко и стесняется его; Тама в принципе всегда мальчишек стесняется, потому что ей кажется, что рядом с ними она выглядит просто нелепо. Тем не менее, девушка находит в себе силы опустить взгляд чуть пониже, на выглядывающую из-под высокого воротника пальто витиеватую татуировку, и подаёт тихий голос:       — Я просто услышала звон колокольчиков.       Уголки губ соулмейта приподнимаются, и теперь он выглядит так, словно смотрит на неё не с неприязнью, а с интересом. Но едва ли это сыграет Анаке на руку, возможно, даже наоборот. И поэтому она прячет руки в глубокие карманы куртки, нервничая. Однажды она прочитала в какой-то заумной книжке, что люди, которые так делают, неосознанно пытаются защититься, потому что боятся. Тама надеется, что этот человек подобной литературой не увлекается.       — И в Сочельник с Небес ниспослали мне дар Божий, — парень поднимает руку и протягивает к девушке. А она сжимается инстинктивно и жмурится, ощущая, как её гладят по голове.       Этот жест должен быть ласковым, но Тама почему-то не верит, что её соулмейт способен на нежность.       — И молвил Он: Любовь никогда не сдаётся, никогда не теряет веру, всегда полна надежды и стойко переносит любые обстоятельства. Обещаешь ли ты соблюдать эту заповедь, будучи моей родственной душой? Не посмеешь ли соврать мне перед ликами святых?       Тама не уверена в этом. А как она может обещать то, в чём не уверена? Она понимает — соврёт, разочарует, и навлечёт на себя гнев, если не Божий, то его так точно. И к слову о нём.       — Как тебя зовут? — пролепетала она, приоткрыв глаза и несмело заглядывая в пугающее лицо, нависшее над нею.       Рука на её голове замирает, но не отстраняется, только пальцы поглубже зарываются в копну тусклых русых волос и легонечко сжимают, натягивая. Тама с шумом выдыхает, кривится, но молчит. Пока что ей не больно, скорее неприятно, но вполне терпимо. Однако же это только начало, правда?       — Игнорируешь меня? — в голосе парня звучит неприкрытая угроза, и он скалит острые зубы.       Тама стойко выдерживает испытующий взгляд, направленный ей прямо в душу.       — Должна же я знать, кому даю обещание проносить будущую любовь через любые невзгоды? — она снова отвечает ему вопросом на вопрос и тем самым ходит по тонкому льду. Того и гляди, корочка треснет, и она провалится. Но не в холодную удушающую мглу, хотя это было бы логично.       Нет, Анака более чем уверена, что её соулмейт из тех, кто любит ранить не грубым словом или безразличием, а болезненным ударом кулака или пинком под рёбра. Если так, то подарочки в виде сломанных костей и вывихов на праздники будут ей обеспечены. В таком случае выражение «каждый день как праздник», которое раньше ей прельщало, звучит очень устрашающе.       Злорадный оскал снова сменяется подобием улыбки, и девушка понимает, что её ответ вполне удовлетворил его. Парень выпускает несчастные волосы из своей хватки и снова опускает руки по швам, хотя кулаки его так же сжаты. Тама поджимает губы, оттягивая карманы куртки, и смотрит на него почти исподлобья. Не понимает пока, что чувствует по отношению к этому человеку. Кроме страха, разумеется. Недоверие? Симпатию? Неприязнь? А что испытывает к ней он? Интерес? Приязнь? Желание?       — Шиба Тайджу, — басом говорит уже без угрозы соулмейт, — десятый глава Чёрного Дракона. Ну а ты кто будешь?       — А я Анака Тама, — отвечает девушка и неуверенно пожимает плечами, отводя взгляд в сторону. — Просто Тама.       — Теперь не просто. Ведь ты — моя родственная душа, а это уже делает тебя особенной, — это, кажется, был комплимент. Правда, она даже не улыбнулась.       — И… что с нами теперь будет?       Во внимательном взгляде Шибы сквозит недоумение. Он выгибает одну бровь, глядя сверху вниз на свою маленькую родственную душу. Вообще, рядом с ним все казались просто ничтожными, но эта девчонка была именно миниатюрной, как будто куколка. Правда, немного потрёпанная, болезненно бледная и худая, с небольшими синяками под глазами и унылым выражением лица.       Она грустная, совсем не рада их знакомству. Тайджу хочет верить, что дело не в нём, но сомневается, потому что видит — в тёмных глазах плескается страх. Страх — это двигатель, но его, как лидера одной из самых сильных группировок, боятся слабаки-противники и уважают свои, сильные — других он в банде не держит. Он знает, что младшие брат и сестра его боятся. Но они глупы и не понимают, что он всего лишь беспокоится и заботится о них. Да, может, иногда перегибает палку в воспитании Юзухи, но не видит в этом ничего плохого.       Однако же ему кажется, что чувствовать от родственной души не страх, а уважение к своей персоне, будет чуточку приятнее.       — Жить будем, — говорит парень с таким лицом, как будто это простая истина. — Я тебя могу хоть сейчас к себе забрать, с семьёй познакомить.       Тама удивлённо хлопает глазами и приоткрывает тонкие розоватые губы.       — Вот так сразу?       Тайджу хмыкает.       — Не люблю тратить время зазря. Ну так что, — он складывает руки на широкой груди, — согласна? — как будто у неё есть выбор. — Праздник же всё-таки, негоже слоняться по улице просто так, — затем парень выдерживает короткую паузу, окидывает её ещё раз оценивающим взглядом и задирает подбородок, теперь глядя с недоверием. — А тебе вообще есть куда идти?       Анака выдавливает слабую улыбку и кивает.       — У меня есть дом. И мама есть. Просто она работает поздно, а мне без неё дома тревожно, вот я и гуляю.       — В одиночестве. Ночами. И так тебе типа не страшно? — едко замечает собеседник. На это девушке возразить нечего, и она продолжает неловко мяться перед ним, глядя то на его татуировку на шее, то на короткую торчащую белую прядку, то вообще ему за спину, на догорающую свечу.       Правильно ли поступит она, если согласится на его предложение? Тама сомневается, не знает, что ей делать. Она ничего не потеряет, если согласится, а вот если откажется — негативные последствия, вероятно, тут же настигнут её. В конце концов, Тама просто должна быть благодарна за то, что он вообще принимает её.       Она наконец снова смотрит ему в глаза, сталкиваясь с выжидающим взглядом, и застенчиво говорит, заливаясь розовым румянцем от неловкости:       — Я пойду к тебе домой.       Шиба довольно улыбается.       — Идти не придётся. Я отвезу.       Анака удивлённо распахивает глаза. Парень обходит её и идёт по направлению к выходу; его тяжелые шаги в тишине резонируют от стен и высокого потолка. Она разворачивается и смотрит на его удаляющуюся фигуру, которая даже так всё ещё кажется очень большой. Он навряд ли будет ждать её, но что-то так же подсказывало, что он будет недоволен, если она замешкается.       Тама тихонько вздыхает и, повернув голову на центральный витраж, глядит в лицо незнакомой женщины, причисленной к лику святых. Она не умела ни молиться, ни креститься, но подумала, что сейчас какое-либо действие подобного плана ей бы не повредило. Наверное, немного позже Тайджу научит её следовать религиозным обрядам?       Наверное, он просто не оставит ей выбора.

***

      Они несутся по полупустым дорогам Шибуи, обгоняя автомобили. Анака вжимается в крепкую мускулистую спину соулмейта, но, конечно, даже не может обхватить его талию, а потому цепляется пальцами в материю его формы. Она боится не удержаться, упасть; от скорости в ушах стоит свист, а сердце бьётся быстро-быстро, как у кролика. Она не знает, чувствует ли он это, но даже если чувствует, то навряд ли обращает внимание. Если бы ему было не всё равно, он бы не стал так гнать, пожалел бы её.       На что Тама вообще надеялась?       Её волосы развеваются на ветру, и от морозного воздуха и быстрого передвижения кожу с одной стороны сильно холодит. Щёку и ладони, которыми она касается тела парня, обдаёт жаром. Это приятно, это даже вселяет некую уверенность, слабое чувство защищённости. Но Тама прислоняется к нему ближе почти неосознанно, потому что боится и думает лишь о том, как бы скорее они остановились. Она не рискует приоткрыть зажмуренные глаза, даже когда они стоят на светофорах.       Наконец она ощущает, что они заметно замедлились и явно свернули с ярко освещённой улицы в какой-то тёмный переулок. Байк тормозит, чуть скрипнув шинами по асфальту — Анака открывает глаза и сталкивается с внимательным взглядом Шиба, направленным на неё сверху вниз. Она испытывает неловкость и сразу же отстраняется, глядя на замызганные носки своих сапожек. Парень хмыкает и встаёт.       — Мы приехали. Пошли.       Тама почти аккуратно слезает с высокого мотоцикла и семенит следом за ним в дом. В отличие от соседних, которые пестрят яркими огоньками гирлянд, этот, кажется, совсем не подготовлен к празднику ни снаружи, ни, наверное, внутри. Но в больших окнах горит холодный свет: семья Шиба проводит Рождество вместе?       Тайджу лениво скидывает сапоги в прихожей, Тама аккуратно разувается рядом и оставляет свою обувь в стороне. Тапочек нигде не наблюдается, и ей приходится идти просто так, ступая чёрными носочками по ламинатному полу. Когда парень распахивает дверь, он с порога громогласно оповещает:       — Я дома! — и проходит внутрь. Анака застенчиво идёт следом.       Дом Шиба большой — это понятно сразу. Обставлен в стиле минимализм, но девушка, украдкой глядя по сторонам, замечает дорогую технику и мебель из явно высококачественных материалов. Когда они идут по коридору, она понимает, что не слышит ничего, кроме звука тяжёлых шагов Тайджу. Где же его родственники?       Парень останавливается перед одной из комнат, раздвижные двери в которую были закрыты. Он хватается за створки и резко раздвигает их, так что они даже стучат. В неосвещённую часть коридора начинает лить свет, а ещё пахнет пряностями, жареной курицей и отдалённо чём-то сладковатым, может быть, рождественской выпечкой. Тайджу стоит в дверях первую пару секунд, затем неспешно проходит внутрь. Тама подходит ближе и застывает на пороге.       Комната оказывается столовой. За обеденным столом сидят парень и девушка. Кажется, у них был поздний ужин: стол накрыт на трёх персон, и одно место — вероятно, предназначенное для Тайджу — как раз пустовало. Газировка, куриные крылышки и ножки в панировке, какой-то крем-суп, налитый в большую суповницу, а в самом центре — большой праздничный торт с клубникой и сливками, всё как полагается. И тем не менее, никакого праздничного настроения вокруг не наблюдается.       Рождество — семейный праздник. Но Тама уже очень давно не празднует его вместе с мамой. Так уж получается, но она всё понимает и ни в чём не винит родительницу. Раньше только немного обидно и одиноко было, а сейчас как-то даже всё равно стало. Поэтому девушка сегодня выбралась в это время в город, как делала в предыдущие года, и просто бродила по залитым неоновым светом улицам, наблюдая за суетливыми окружающими и… радуясь вместе с ними.       В этом доме живёт семья. Но почему-то Анака совсем этого не чувствует. В комнате, полной людей, так же холодно и пусто, как сейчас дома у них с мамой, а брат и сестра смотрят на Тайджу, как на заклятого врага. Украдкой подняв взгляд, девушка читает на лице соулмейта некую снисходительность. Слишком долго висящая в воздухе тишина оглушает.       — Это мои младшие, Тама, — произносит он и обводит рукой присутствующих, — Юзуха и Хаккай. А это Тама, — теперь он указывает на неё саму представляя девушку своей семье, — моя родственная душа. Любите и уважайте её так же, как любите и уважаете меня.       Анака неосознанно начинает следить за сменой эмоций на лицах мальчика и девочки. На самом деле, на них почти ничего не отражается, но на мгновение ей кажется, что уголки губ Юзухи дёргаются, едва не скривившись в издевательской ухмылке. Странная реакция на, казалось бы, обычные слова старшего брата.       Тама чувствует — что-то с этой семьёй не так. Она прямо-таки видит себя со стороны, стоящей перед огромным закрытым шкафом, полным скелетов. Что случится, если она вдруг откроет его? Её точно погребёт заживо.       — Хаккай, поставь ещё прибор, — отдаёт приказ Шиба-старший. — Юзуха, отведи Таму в уборную. Я пока переоденусь.       Не дожидаясь ничьей реакции, он удаляется, оставляя свою родственную душу наедине с младшими. У Хаккая и Юзухи глаза такие же острые, с вытянутыми зрачками, но смотрят они совсем по-другому. Анака чувствует себя неловко; взявшийся из ниоткуда незнакомый голос в голове как будто так и шепчет — беги.       Но вот семья синхронно встаёт из-за стола, и пока мальчик идёт к кухонному шкафу, Юзуха, которая оказывается почти на голову ниже гостьи, встаёт напротив и говорит:       — Следуй за мной.       Она отводит её в комнату, которая располагалась совсем рядом. Тама моет руки с дорогим душистым мылом, не поднимая взгляда на своё отражение в зеркале над раковиной, вытирает их мягким полотенчиком и выходит к Юзухе. Там же в коридоре они сталкиваются с Тайджу, который сменил байкерскую форму на домашние штаны и майку. Все трое молча заходят в столовую.       Тайджу и Тама сидят за столом на соседних местах. Он, похоже, совсем не умеет ухаживать за дамой, а может, просто не хочет, а она слишком стеснительна, чтобы хозяйничать самой. Проницательная Шиба Юзуха всё видит и понимает, а потому накладывает гостье каждого угощения по чуть-чуть, кроме торта — он на десерт. Анака шепчет себе под нос смущённо «итадакимас» и тоже приступает к еде.       Традиционный рождественский ужин, даже столь поздний, оказывается очень вкусным. Девушка даже почти перестаёт испытывать дискомфорт из-за напряжённой атмосферы, которой, казалось, был пропитан дом целиком. Она аккуратно, с удовольствием всё пробует, кротко улыбается, опустив взгляд на стакан с лимонадом. Но когда очередь доходит до ароматного, но бледненького грибного крем-супа, приготовленного на европейский манер, Тайджу вдруг заявляет:       — Пересолено.       Двое младших из Шиба резко перестают жевать. Осторожно дуя на ложечку, девушка осмеливается поднять взгляд. Напротив неё сидит Юзуха — она хмурит тонкие брови и поджимает губы, но не расстроенно, а скорее гневно; её брат сидит, уткнувшись в свою миску, и гостья даже замечает, как его бьёт мелкая дрожь. Тама пробует суп: вкусный, и на соль вполне нормальный. Но, может, ей так кажется, потому что она не искушена изысками? А семья Шиба живёт в достатке — это сразу стало ясно.       Наконец Юзуха поднимает глаза и косится в сторону старшего брата.       — Не ко мне претензии.       Боковым зрением Анака улавливает, как на лице её соулмейта играют желваки. Он с громким стуком ставит миску на стол и требует, чуть ли не рыча:       — Повтори.       Его сестра немного наклоняется вперёд и теперь смотрит исподлобья.       — Мы заказали еду в ресторане. Я её не готовила.       Тайджу цокает языком и осуждающе качает головой.       — А ведь могла бы и постараться. Хотя бы на Рождество.       Девочка копирует брата, цокая языком, и отводит взгляд в сторону, оставляя свои приборы на столе.       — Кто бы говорил. Сам бы хоть раз приготовил что-нибудь.       Хрясь!       Перед Тамой мелькает вспышка, а затем она слышит противный звук удара и тонкий девичий вскрик. Это Шиба-старший, перетянувшись через весь стол, ударил свою младшую сестру кулаком прямо по лицу. Девушке кажется, что она точно слышала хруст хрящика и этот влажный звук брызнувшей крови, но искренне надеется, что у девочки не сломан нос. Хаккай не двигается, застыв в одной позе, и смотрит в одну точку, дрожа.       Юзуха от силы удара падает вместе со стулом назад. А Анака глядит прямо, видя перед собой и её, и часть мощной фигуры Тайджу, который садится на место, и… роняет себе на колени миску — та выскальзывает из затрясшихся рук. Посуда со стуком укатывается под стол, а Тама подскакивает, неуклюже опрокидывая стул под собой, и взволнованно на автомате тараторит:       — Ай! Жжётся! — пюреобразные подтёки стекают по её бёдрам, и по джинсовой ткани расползается влажное пятно. Ей больно, но совсем немного, и уж точно не так больно, как Юзухе, которая приподнялась на локтях, чтобы озлобленно уставиться на старшего брата.       Если бы взглядом можно было убивать, Юзуха это давно бы уже сделала.       Тайджу встаёт из-за стола, хмурится, скалится и снова наказывает:       — Дай ей сменную одежду, — а затем покидает столовую.       Трое остаются в комнате. Девочка поднимается и молча переглядывается с гостьей. Тама смотрит на неё с жалостью, но интуитивно понимает, что ей этого не нужно. Спасение — вот чего так не хватает семье Шиба. Как минимум двоим из них. Но что насчёт старшего?       Множество догадок Анаки насчёт её соулмейта враз нашли подтверждение. Это вовсе не радует, сильно пугает. Если уж он своих самых близких людей не щадит, то её, Таму и подавно не будет.       Удивительно стойкая и сильная духом в глазах Тамы Юзуха утирает тыльной стороной ладони кровь и сопли с лица, а затем подходит к ней и, ни слова не сказав, обходит, направляется в коридор, вяло махнув рукой. Ошарашенная девушка идёт следом. Хаккай так и остаётся сидеть за столом, в одиночестве.