На лбу написано

      — Вы же понимаете, что эта игра — глупость? — возмутилась Гермиона, заглядывая через плечо Джинни, которая как раз выводила на клочке пергамента аккуратные завитушки букв. Пергамент хрустнул под пальцами Джинни, как будто намекая: поздно, Грейнджер, процесс необратим. Ей показалось, или там действительно было слово «поцелуй»? Нет. Нет-нет-нет. Только не это. Гермиона моргнула, надеясь, что буквы просто поплыли от вина или от тусклого света камина. Но когда попыталась разглядеть снова, Джинни уже ловко сложила бумажку и сунула её в шкатулку, словно спрятала личное преступление. — Зато это весело, — с задором протянула Лаванда, складывая очередной листок вчетверо и левитируя его в ту самую «проклятую» шкатулку. — В эту игру играла ещё моя мама. И бабушка, кажется. Говорят, помогает от тоски и неудачной любви. Она фыркнула и добавила: — Да и что нам терять? Мы свободны, независимы, без обязательств хранить верность кому бы то ни было. Завтра День святого Валентина — самый приторно-романтичный день в году, и, бла-бла-бла. Ну… хоть как-то развлечёмся. Потому что я, клянусь, не выдержу смотреть, как остальные сюсюкаются и жуют клубнику в шоколаде. Гермиона закусила внутреннюю сторону щеки. Всё-таки Браун намного сильнее злилась на Рона, чем они предполагали изначально. Каждая их ссора была наравне трагедии, в которой вот-вот кто-то да и умрет. Только проблема в том, что смерть настигнет точно не главных героев, а скорее её, ведь именно Гермионе приходилось быть сцепным звеном между Роном и Лавандой, когда те были готовы проклясть друг друга, без обиняков. Порой слушать их причинно-следственные связи конфликта было сродни круциатусу мозга, такие нелепые они были. — Всё, — удовлетворённо заключила Парвати, стряхивая с пера крошку чернил. — Последнее задание готово. Она взглянула на Гермиону и прищурилась. — Ну что, решилась? Гермиона сделала вид, что тщательно взвешивает все за и против. За: возможно, будет забавно. Против: всё остальное. Но два бокала вина вели себя как шумная толпа на митинге — громкие, самоуверенные и с лозунгами вроде «Живём один раз!». — И какие правила? — сдержанно спросила она, хотя внутри уже чувствовала, как здравый смысл сдаёт позиции. — Проще некуда, ты вытаскиваешь наугад задание, и в течении завтрашнего дня должна его выполнить, если не осилишь, то у тебя на лбу появится слово лузер, на целую неделю, без возможности скрыть и смыть, — ответила Джин, неся шкатулку в центр комнаты, где сидели девочки на пледах. — Мило. — Ну не будь занудой, — Лаванда потянулась за бокалом, пригубила вино и лениво улыбнулась. — Ты ничего не теряешь. А мозг свой, возможно, немного разгрузишь. Он же у тебя работает двадцать четыре на семь, бедняжка, — она указала на Гермиону пальцем, нарочито игриво. — Так что решай, мисс Всезнайка. Гермиона смерила её взглядом. Вот бы знать, каким образом в Браун помещается сколько сарказма. Гермиона перевела взгляд на сжатое в ладони стекло, его было явно больше, чем вина в её бокале. Гермиона выдохнула. Что она теряет? Репутацию? Остатки здравого смысла? Да к чёрту. — Ладно, — она подтянула под себя ноги и уселась в круг. — Я в деле. Только ради эксперимента. — Вот и чудесно! — восторженно воскликнула Парвати, хлопнув в ладони так, будто они сейчас собирались не глупостью страдать, а спасать волшебный мир. — Кстати, — добавила Гермиона, чуть прищурившись, — как вообще называется эта гениальная традиция? — На лбу написано, — хихикнула Парвати, уже предвкушая чужие страдания. Да и свои в том числе. — Дурацкое название для дурацкой игры, — буркнула Гермиона, обхватывая руками колени. — Тяни уже, давай, — Лаванда пододвинула к ней шкатулку, блестящую от свечного света. От неё пахло пылью, старым деревом и чем-то… предвещающим неприятности. — И почему я первая? — с подозрением уточнила Гермиона. — Годрик, да ей нельзя пить, — возмутилась Лаванда, закатывая глаза. — Она становится ещё невыносимее. — Чтобы у тебя было больше вариантов, — лениво заметила Парвати, наматывая прядь волос на палец. — Нас четверо, а заданий пять. Логика, Грейнджер, ты же обожаешь её. — Логика убивает романтику, — процедила Джинни. — Но ладно. — Грейнджер, хочешь быть последней? — Браун буквально закипала от злости. — Ну уж нет! — Гермиона сжала губы, сунула руку в шкатулку и выудила смятый клочок пергамента. Бумага шуршала, как будто издевалась. — Поцеловать первого встречного? — Она подняла глаза, полные тихого ужаса. — И чья гениальная башка придумала… это? Джинни нервно усмехнулась. Губы дрогнули, взгляд метнулся в сторону, а на лице проступило выражение «если я не буду смотреть на Грейнджер, может, она не заметит, что я ещё жива». — Джиневра, — произнесла Гермиона с ледяным спокойствием, поднимаясь на колени. — У меня в голове сейчас так много нехороших идей, что я даже не знаю, с какой начать. — Э-э… ну, в смысле, игра же должна быть… непредсказуемой, да? — Она подняла руки, как будто Гермиона держала в руках не клочок бумаги, а пылающую палочку. Она скомкала бумажку, превратив её в плотный шарик, и метнула в Джинни. Та, ловко увернувшись, прыснула от смеха и показала язык. — Ладно, ЛАДНО! — сдалась Гермиона, выдохнув сквозь стиснутые зубы. — Это пустяк, просто пустяк. Что такого в поцелуе? Подумаешь, чепуха. Может, это будет Невилл. Или Гарри. — Она бросила косой взгляд на Джинни. — Тогда беспокоиться будешь ты. Она откинулась назад и схватила бокал. Вино оказалось тёплым, терпким, с послевкусием чего-то очень неправильного. — Ну что, кто следующий? Дайте мне хоть позлорадствовать, что не у меня самое идиотское задание. — Спеть песню своему возлюбленному, — скривилась Лаванда, расправляя пергамент. — Уизли, полагаю, и это тоже твоё авторство? Джинни сделала вид, что не слышит, но уголок рта всё-таки дрогнул. — Мерлин, — простонала Браун, скомкав бумажку с таким остервенением, будто она лично оскорбила её честь. — Я лучше сама себя укушу за руку, чем буду это делать. Браун залпом допила вино, громко поставив бокал на пол, и, откинувшись на подушки, уставилась в потолок с выражением глубокой скорби. Гермиона тяжело вздохнула. Если бы она сейчас была трезва — хотя бы на жалкие двадцать процентов — то непременно подсмотрела бы все эти идиотские задания заранее и сбежала, пока не поздно. Но нет. Она здесь — в компании трёх полупьяных ведьм, у которых чувство меры покинуло тело ещё после первого бокала, махнув на прощание салфеткой. Годрик, никогда больше. Никаких посиделок. Никаких «давай просто по бокальчику». Особенно накануне праздников. Чертовы ведьмы. Нельзя было придумать что-то безобидное? Ну, скажем: «съешь три шоколадки и ложись спать» — вот это было бы идеально. Нет. Конечно же нет. У них всё непременно через катастрофу и унижение. Гермиона сделала глоток вина — терпкого, густого, с ароматом чернослива и лёгкой дымкой дуба. Горло приятно обожгло, и в голове стало чуть теплее, но никак не спокойнее. Где-то в шкатулке потрескивали оставшиеся три свёртка, будто живые — затаившиеся маленькие пакости, ждущие своих жертв. — Нуууу, — протянула Джинни, — это ведь романтично, в духе праздника, — она неоднозначно махнула рукой, будто этот самый праздник сидел в человеческом обличии и розовом кафтане в красное сердечко, прямо у неё за спиной, одобрительно кивая, и горделиво задирая лицо, радуясь таким почестям. — Поттеру очень понравилась песня на втором курсе? — фыркнула Браун, возвращая мечтательную Джинни вновь к Земле. — Терпеть не могу этот праздник и всю эту кутерьму вокруг непременного долга выдуманному деду в виде песен, танцев и поцелуев с подарками. — Ой, нашла что вспомнить, Браун, — Джинни театрально надула губы и покачала головой. — Патил, что у тебя? — лениво спросила Гермиона, обняв подушку и поглаживая бархатную ткань. Та шуршала под пальцами, как будто тоже знала, что сейчас начнётся. — Флиртовать с каждым парнем, который заговорит со мной, — прочитала Парвати, закусив губу, но глаза её уже блестели. — Ну… не так уж и плохо, кажись. — Джинни? — спросила Гермиона, чувствуя приближение кульминации вечера. Джинни вцепилась в клочок, как в детонатор. — Признайся в любви, используя слова «пылесос», «беременна», «мандарин» и «Грин-де-Вальд». Тишина повисла ровно на секунду. А потом Гермиона захлебнулась воздухом. Настолько старалась не рассмеяться, что вино едва не полилось через нос. — Твоё задание ужасно, Джин, — с наслаждением пропела Лаванда, — но, клянусь, ты заслужила. Меняться нельзя, Грейнджер, — добавила она. — Это так, между прочим. Гермиона, едва откашлявшись, показала Лаванде средний палец. Жест получился величественный, достойный древнегреческой трагедии. — Мерлин, Лаванда! — Джинни кинула в неё подушку. — Не пой больше. Пожалуйста. — Что? — Браун всплеснула руками, будто оскорбили святое. — Я тренируюсь перед завтрашним выступлением! Разрабатываю связки! — Поттер поседеет, — Парвати с самым невозмутимым видом призвала бутылку вина, и та послушно подлетела к ней в воздухе. — И, кажется, не от восторга. Вино плеснулось в бокалы густым рубиновым светом. Огонь в камине лениво потрескивал, отбрасывая пляшущие отблески на лица — уставшие, довольные и слегка подвыпившие. — Только не начинай со слова «беременна», — посоветовала Гермиона, устало потерев виски. — После него мозг Поттера просто отключится. А может, и он сам. Даже не знаю, какой из вариантов хуже. Она залпом влила в себя вино и закрыла глаза, ощущая, как по телу растекается приятное тепло. — Вы, — пробормотала она, ткнув в воздух пальцем, — очень плохо на меня влияете. — Моя интуиция подсказывает мне, что это сделали с тобой до нас, — засмеялась Лаванда. — Ладно, давайте спать, нам завтра понадобятся силы, чтобы пережить эту любовную какофонию. — Ты о своём пении? — уточнила Парвати, и в ту же секунду получила подушкой по голове. — Спокойной ночи, девочки, — с нажимом произнесла Грейнджер, чтобы те в конце концов успокоились. Джинни вздохнула, взмахнула палочкой — и все последствия их вечерней дегустации вина и глупости аккуратно исчезли. Пледы взлетели, мягко укладываясь на кровати. Подушки послушно вернулись на места. Лаванда что-то напевала под нос, уже вполголоса, уткнувшись лицом в кровать. Гермиона осталась последней. Сделала медленный взмах палочкой — и свечи потухли одна за другой, оставляя комнату в мягком янтарном полумраке. Пламя шепнуло, исчезло, и на секунду стало тихо, настолько, что слышно было только дыхание и лёгкий треск догорающего камина. Она уронила голову на подушку и закрыла глаза. Это ж надо было ввязаться в эту хрень, — устало подумала она. — Поцелуй с первым встречным. Гениально. Просто невероятно очаровательно. Её губы дрогнули в усмешке. Вино в крови ещё теплилось, мысли путались, и где-то в глубине сознания мелькнула короткая картина: утро, лестница, какой-то бедняга, на пути к Большому залу, и она — с выражением обречённости на лице, совершающая акт социальной самоубийственности. — Прекрасно, — пробормотала она в подушку. — Просто идеальный способ начать неделю. Сон пришёл мягко, с запахом вина, горелых свечей и смутного предчувствия, что завтрашний день вряд ли будет тихим.