Не отрекаются любя

Ксюша стояла перед отделением полиции, докуривая последнюю сигарету из недавно купленной пачки. Утром ей позвонил следователь и попросил явиться в районное ОВД для дачи неких показаний. Атмосфера внутри давила, но была привычной: следователи в синей форме, оперативники, уезжающие на задержание, пожилой дежурный с замасленными пальцами от пирожков. Все, как и везде. Узнав нужный кабинет, Григорьева постучалась в дверь, на которой висела покосившаяся табличка — «Глухарев Виктор Сергеевич». — Григорьева Ксения Борисовна? — лысый мужчина средних лет пригласил ее в кабинет, отодвигая стул. — Да, это я. — Капитан Глухарев, — представился следователь, скрепив ладони в замок, — я вызвал вас для дачи показаний по делу Авдеева Антона Леонидовича. Знаете такого? — Знаю. — Три дня назад из канала выловили то, что когда-то было… — капитан замялся, подбирая нужные слова, — ну, в общем, труп. Его прибило к шлюзам, он там очень долго гнил. Видимо, кто-то хотел, чтобы его туда затянуло. Не вышло, — досадно протянул. Ксюша сглотнула и сильнее впилась ногтями в обивку стула. — Сильные разложения, личность установить не удалось, документов в карманах тоже не оказалось. Однако золотое кольцо фамильной реликвии сохранилось. Догадываетесь, кому оно принадлежит? Ксюша взяла в руки прозрачный пакетик с массивным кольцом. Она видела этот перстень только раз, когда они были на свадьбе Беловых. — По результатам вскрытия многочисленные травмы головы, сломанные ребра, кости таза, перерезанная шея, отрубленные фаланги пальцев. Представлять Григорьева не хотела, но картинки сами лезли к ней в голову. — Я так думаю, его сбросили с западной стороны моста, там движения фактически нет, он по сути своей заброшен. Капитан откинулся на кресле, переводя взгляд с бумаг на Григорьеву. — Мне известно, что вы были его невестой, а потом резко расстались. Что так? — Не сошлись характерами, — это было последнее, о чем она хотела говорить. — Почему не искали бывшего жениха? — допытывался следователь. — Все-таки не чужой человек пропал. — Антон был нестабильным человеком, — Ксюша старалась говорить спокойно, — мог пропасть на неделю, а то и больше. До его исчезновения мы расстались. Куда он делся потом я не имею никакого представления. Григорьева говорила четко, стараясь не выдать тремор рук и дрожащего голоса. Она видела допросы отца и знала, что фонтанировать эмоциями — это не выход, тем более, когда догадываешься, в чем причина. — Его родители связывались с вами? — Не помню такого. — Ну, конечно, не помните, — загадочно улыбнулся Глухарев. — Хорошо. Насколько мне известно, в период исчезновения Авдеева вы лежали в больнице с весьма интересными травмами. Что же с вами приключилось? — Вы же следователь, должны располагать информацией, — вытянулась она, как струна. — Видите ли, эта информация скрыта кем-то сверху и полагаю вашим отцом. Полковник Григорьев, ведь так? Сомневаюсь, что вы однофамильцы. — Я пришла, чтобы мы говорили обо мне? — Ну что вы, — улыбнулся следователь саркастично, — просто интересно получается: вы с многочисленными резаными ранами, кровотечением, побоями и на гране жизни и смерти попадаете в больницу, и в этот же самый момент ваш жених, пусть даже и бывший неожиданно пропадает. Хотя билеты на вылет из страны были у вас обоих и на один и тот же рейс. Господин Авдеев в аэропорт явился, это подтверждают сотрудники, а вас нашли где-то неподалеку от Химок в весьма плачевном состоянии. Не находите это странным? — Я бы хотела оставить разговоры о себе и перейти к тому, зачем я здесь. — А вот в этом я и пытаюсь разобраться. Какие у вас были отношения с семьей Авдеева? — Приятельские, — выплюнула Ксюша. — Наши родители много общались. — А вот это уже интересно, — захлопнул папку следователь. — То есть вы допускаете причастность вашего отца к данному делу? — Мой отец не имеет к этому никакого отношения, а если у вас имеются сомнения в превышении должностных полномочий, то вы очень сильно ошибаетесь. Мой отец не такой человек. — Бросьте, Ксения Борисовна, все всё прекрасно понимают. Авдеев сорвался на вас, потом спешно бежал из страны, чего ему не удалось и поплатился за это. Но даже при таком раскладе это не освобождает от ответственности. Я уважаю выслуги вашего отца, но вероятно, и он причастен к этому делу. — Мой отец здесь не причём и не смейте впутывать его в эту грязь, — разозлилась Ксюша, повышая голос. — Думаете, только бандиты умеют заметать следы? — Глухарев встал из-за стола. — Менты это делают покруче всяких мордоворотов, это я вам точно говорю. Атмосфера в кабинете накалялась, и было ужасно душно. Хотелось окунуться в чан с холодной водой и не высовываться оттуда. — Подпишите здесь, — протянул ей бумагу, — вы будете находиться под подпиской, пока мы не разберемся с деталями дела. — А где он сейчас? — спросила, поставив закорючку напротив своего имени, от силы чуть не порвав лист. — В морге. Хотите взглянуть? — с подколкой спросил Виктор Сергеевич. — Хочу. Следователь вскинул брови. — Уверен, это плохая идея. — Проводите меня. Сейчас. Григорьева встала и первой вышла из кабинета, не оставляя капитану выбора. Морг находился неподалеку — это было маленькое одноэтажное здание, больше похожее на гараж или склад. Внутри пахло химией, формалином и гнилью. На стенах висели фотографии жертв убийств, а столы были уставлены инструментами для вскрытия тел. Все это создавало атмосферу ужаса и странности, которая заставляла дрожать от страха. — Петрович, ты тут? — позвал коллегу следователь. — Куда ж мне деться, только я и они, — мужчина с неким прибором в руках вышел к ним навстречу и показал рукой на холодильники и каталки. Тела были прикрыты простынями, поверх которых покоились засохшие кровавые пятна. Ступни высовывались из-под ткани, на больших пальцах висели потертые бирки. Все, как в страшных байках или дешевых фильмах. — Мы на опознание Авдеева А.Л. Пожилой мужичок свистнул, приглядываясь к Ксюше. Казалось, он только обратил на нее внимание. — А девушка тут у меня в обморок не хлопнется? — А она не из робкого десятка, — они уже вдвоем пялились на нее. — Давай тащи. Спустя минуту останки некогда знакомого человека лежали перед ней. На мгновение она задержала дыхание, дабы не потерять сознание. — Точную дату и время смерти определить невозможно, даже дорогущие часы не остановились при таком долгом нахождении в воде, — начал описывать патологоанатом. — По степени набухания кожи и гниению, тело находилось в воде около трех месяцев. Мацерированные слои отторглись от дермы, на кистях рук и стопах ног произошло отхождение поверхностных слоев кожи вместе с ногтями. Мацерация выражена довольно четко, на трупе находилось немного одежды, что позволяет это установить. — Он мучился перед смертью? — спросила она, не зная, чего больше боится услышать. — Судя по травмам, которые удалось установить, над ним серьезно поиздевались. Наверно, надеялись, что попадет под очистные или шлюзы, но на все воля случая. Они говорили так обыденно, что стало мерзко. На столе врача покоился недоеденный бутерброд, а чашка со свежими подтеками кофе стояла неподалеку. — Мы утолили ваше любопытство? — послышался громкий голос капитана Глухарева. — Пожалуй, — кивнула Григорьева и вышла за ним на улицу. Сизый дым подкуренной сигареты раздразнил ноздри. Рука потянулась к сумке, как она вспомнила, что выкурила последнюю перед тем, как зайти. — Не поделитесь? Глухарев молча протянул ей сигарету, будто озадаченный чем-то. Ксюша тоже молчала, не зная, что сказать после увиденного. Только она видела это впервые, а он варился в этом каждый день. — Разве такое бывает? — Ксюша глубоко затягивалась, впуская в себя каждую струйку убивающего дыма. — Бывает и не такое, — затушил уже бычок следователь. — На каждую нежить найдется свой экзорцист. *** Двухэтажный особняк Авдеевых в Подмосковье поражал своей красотой и изысканностью. Белые стены создавали впечатление изысканной роскоши, а широкие окна с высокими арками были украшены балконами с коваными перилами. Несколько ступенек вели к большим деревянным дверям с изящной резьбой. Перед домом был небольшой сад с яркими цветами и зеленой газонной травой. Во дворе было довольно тихо, что было удивительно для теплой майской погоды. Ксюша медленно потянула кованую дверь, которая оказалась не заперта и прошла внутрь дома. Атмосфера дома не выдавала ничего подозрительного, кроме накинутых на зеркала полотен. Все остальное выглядело, как прежде, когда она бывала здесь. — Добрый день, — к ней вышла экономка, — ох, Ксения это вы. Как хорошо, что вы заехали! Мрак, что тут твориться! — Здравствуйте, Зинаида Павловна, — кивнула Ксюша. — Не позовете Леонида Анатольевича? — Он уже тут, — спускался по витиеватой лестнице высокий мужчина в черном. — Здравствуй, дорогая. Авдеев обнял Григорьеву и поцеловал ее в макушку. Девушка на миг замерла, не зная, как реагировать. Отец Антона всегда был добр с ней и его она ни в чем не винила. — Соболезную вам, — сглотнула она, поправляя лямку от сумки на плече. — Как вы тут? — Готовимся к похоронам. На лице отца мгновенно отразилась вся боль и отчаяние. На голове вылезли седые волосы, а глаза впали от усталости и бессонницы. — Мне жаль. — Чего уж теперь, — обреченно вздохнул мужчина, — остается только пережить завтрашний день, а там уж сколько Бог даст. Похороны Антона были назначены на восьмое мая. За три дня до дня рождения его отца. Холод прошелся по ее телу. Кожа мгновенно покрылась мурашками. — Как Юлия Владимировна? — Никак. Плачет целыми днями. Раньше была хоть какая-то надежда, а сейчас… — он махнул рукой. — Нас в морг не пустили, сказали там опознавать нечего, только на вещи дали посмотреть. Документов при нем не оказалось, хотя как так? В аэропорт ведь ехал. Мальчик мой… Как же так? Мужчина зажмурился, прикрывая ладонями покатившиеся слезы. Он медленно вдохнул, пытаясь собраться с мыслями и проглотить комок, который заклинил в горле. Ксюша переминалась с ноги на ноги, чувствуя огромную вину. Ей хотелось убежать в ту же секунду. Казалось, прямо сейчас под ней разверзнется земля и утащит в самое пекло. — Где пройдут похороны? — На Кунцевском, там рядом с моим отцом. Ох, Ксюшенька, — положил руку на сердце, — что-то тянет мне, я наверно, пойду, прилягу. — Да, конечно, — испугалась Григорьева. — Вам помочь? Сверху послышался громкий высокий голос. По лестнице спускалась мать Антона. — Леня, ты где? Их взгляды встретились, и женщина застыла, всматриваясь в девушку. — Юлия Владимировна, здравствуйте. Примите мои… — не успела она договорить, как женщина подбежала к ней и ударила ее по лицу. — Не смей говорить мне этого! Не смей! Все из-за тебя! Как он страдал! Как мучился, что ты предала и бросила его! Скотина! Женщина трясла Ксюшу, словно мешок картошки. Девушка не сопротивлялась, находясь в трансе. — Юля, Юлечка, успокойся, — подбежал к ней муж, оттаскивая от Ксюши, — ты не в себе… — Это ты не в себе! — обрушилась на мужа с кулаками плачущая женщина. — Ты же ничего не знаешь! Она бросила его и вернулась к своему мерзавцу! Как ты могла? — орала женщина, смотря на девушку с ненавистью. — Как ты могла бросить моего мальчика и променять его на какого-то уголовника? Правильно, правильно он говорил о тебе! Ты настоящая шлюха! Словно безумная, женщина снова надвигалась на перепуганную Ксюшу. Если бы в ее руке сейчас оказалось нечто тяжелое, она б без раздумий огрела бы этим девушку. — Юля, прекрати! Что ты говоришь такое? — пытался привести ее в чувства Авдеев. — Причем здесь это? Ксюша здесь непричастна… — Да ты посмотри на нее! На ней же и пробы ставит негде! Трахается со своим бандитом за бабки и красивые шмотки, а мой… мой мальчик сейчас в морге! Холодный и никому ненужный! Истерика охватила мать Антона. Глаза налились кровью, прическа взлохматилась. Она была похожа на сбежавшую пациентку психбольницы, кидающую проклятья на прохожих. — Ваша семейка ответит за все! За каждую слезинку, за каждую боль моего сына! — ЮЛЯ! — взревел Леонид Анатольевич, пытаясь привести жену в чувства. — Чтоб вы были прокляты! Чтобы у тебя все отпрыски умирали! И чтобы ты слезами умылась, как твой бандит кровью! Чтобы ты никогда не познала счастья материнства, потому что такая потаскуха не достойна и доли такого счастья! Пошла вон! ПОШЛА ВОН ОТСЮДА! Ее затрясло, и она упала на колени. — Ксюша, тебе лучше уйти сейчас, — Авдеев подбежал к жене, стараясь увести ее в спальню. — Да, конечно. Простите, — попятилась назад Ксюша, растирая на щеках горячие слезы. Она подбежала к двери, пытаясь убраться оттуда как можно быстрее. — Ты прости ее, она сама не своя, — подбежала к ней экономка. — Убийц ищут, — зашептала женщина, — но все канаты в воду. Прости ее. — Я все понимаю. Это вы простите. Простите меня, — не в себе затараторила она, выбегая на улицу, не оглядываясь. *** Как добралась до дома, Ксюша не помнила. Ноги гудели, макияж смазался, волосы расползлись по лицу, а голова казалась полной ваты. Она открыла дверь, скидывая с себя обувь, и, увидев Витю на кухне, села за стол. — Ты чего? Что случилось? — Это ты сделал? — Ты про что? — нахмурился он. — Антон, — сглотнула она, боясь поднять на него взгляд. — Ты его убил? Тишина охватила пространство. Ксюша слышала только свое гулко бьющееся сердце, которое норовило вот-вот вырваться из груди. Но Пчелкин молча плеснул себе коньяк и облокотился на дверной косяк. — Не скрывай, пожалуйста. Скажи правду. — И не собирался, — хмыкнул он. — Я думал, ты давно это поняла. Она, наконец, подняла голову и посмотрела на него. Он выглядел, как обычно, ничего не выдавало в нем безжалостного убийцу, последствия встречи с которым она увидела сегодня. — Как это случилось? — Хочешь скучных подробностей? — буднично произнес он. — Ниче интересного, ублюдок получил, что должен был. — Говорят, там от тела то ничего и не осталось, — она не хотела упоминать сегодняшнюю встречу в морге. — А ты что думала, я не могу понять? — взорвался Витя. — Что я оставлю эту мразь ходить и дышать после того, что он сделал? Эта тварь получила даже меньше, чем он должен был! Она прикрыла глаза, не зная, как собрать мысли в кучу. Одно дело что-то подозревать, но совсем другое знать и видеть правду собственными глазами. Странно было осознавать, что ей предстоит принять правду, какой бы она ни была. — Ты сделал это сам или кого-то попросил? — тихо спросила она с некой долей надежды, хотя сама итак все понимала. Она пыталась за что-то зацепиться. Найти хотя бы что-то, что могло бы его оправдать, но ничего на ум не приходило. Еще в школе на истории Ева Браун всегда казалась ей безумной. «Даже если весь мир будет против моего мужа, я буду молча стоять за его спиной и подавать патроны». Она осуждала ту за больную любовь и не понимала, как можно любить монстра. Наверно, сейчас пришло время осуждать себя. — Давай не будем, Сень. Это уж точно не твое дело. — И ведь это не первый твой раз? — Ксюша обреченно посмотрела на него, не понимая, как такой ласковый и нежный с ней, он может быть зверем с другими. Пчелкин опустил голову вниз, вставая к ней спиной. Он не стыдился того, что сделал и считал это правильным. — Малыш, это мои пацанские взрослые дела, в которые тебе лучше не лезть. Хорошо? Не к чему тебе это. Ксюша замолчала, переваривая информацию, понимая, что иногда всей правды знать не стоит. — Посмотри на меня, — Витя присел на корточки, накрывая ее руки своими, — я за тебя все что угодно сделаю и если бы меня спросили, сделал бы я это снова, я бы сделал. Потому что люблю тебя и никому не позволю обижать, понимаешь? И если я буду гореть в аду за все это, пусть, хотя я во всю эту чушь не верю, ты знаешь. Главное, что ты будешь в порядке. Ксюша обессиленно упала ему на грудь, уложив тяжелую голову. В душе было выжженное поле, думать не хотелось ни о чем, а просто застыть вот так вместе в объятиях друг друга, чтобы весь мир остановился. — Мы справимся со всем вместе, слышишь? — прошептал ей на ухо. Григорьева кивнула. Слез не было. Границы хорошего и плохого давно стерлись. На плечи упал тяжелый груз. Но вместе с тем пришло и облегчение — он сказал ей правду, ведь для нее это было важно. — Я ради тебя готов даже человеком стать, — серьезно посмотрел на нее Пчелкин, — хотя, блин, так не хочется… Она усмехнулась. Ради нее он только отдалялся от человека, отчего от себя становилось еще более тошно. *** На кладбище было удивительно шумно. Похороны Авдеева произвели значительный фурор: составы многих театров, ансамблей и других друзей и коллег этого семейства прибыли проводить Авдеева младшего в последний путь. Леонид Анатольевич и Юлия Владимировна стояли безмолвно, перекатываясь с ноги на ногу. Слез и истерик не было, однако скрюченные спины, седые волосы, дрожащие руки говорили громче стереотипного помешательства. Оцепенение застыло на их лицах. Хоронить единственного ребенка не пожелаешь даже врагу, однако Пчелкин, сидящий в черной машине неподалеку, так не считал. Его бесило, что тварь, которая сотворила с его женщиной и ребенком такое, сейчас хоронят со всей помпезностью и почестями. Он не без удовольствия наблюдал за страданиями близких ему людей, хотя ему было бы больше по душе навсегда заточить ублюдка в канализации сточных вод. Кровь за кровь. Изначально он не понимал стремления Ксюши почтить память Авдеева, но давить не стал. В нем зародилась зерно надежды, что своего рода обряд поможет Григорьевой отпустить и наконец, прийти в себя. Он согласился только ради этого. Ксюша стояла неподалеку, покрытая во все черное и держащая в руках небольшой букет белоснежных лилий. Она не хотела, чтобы ее видели, тем более после инцидента, произошедшего с его матерью накануне. Ей хотелось тихого присутствия, без ссор и криков. Она оставалась верующим человеком и считала, кладбище не местом для разборок, и пусть даже такого подлого и ужасного человека. Она молча простояла около часа вдалеке ото всех и только когда все разъехались, нашла в себе силы подойти к деревянному кресту, на котором было изображение распятого Иисуса. — Наверно, ты бы не хотел, чтобы я была здесь, но так или иначе я пришла, — начала она, всматриваясь в груду венков и цветов. — Я понимаю твоих родителей, и мне действительно их жаль. Но не тебя. Ты сломал мне жизнь. Из-за тебя я потеряла ребенка. Из-за тебя я стала той, кем никогда не хотела. Разговор с мертвым оказался сложнее, чем она думала. Каждое слово вырывалось с болью. Разные чувства разрывали ее изнутри. — Мне снятся кошмары о той ночи, — продолжала она, вглядываясь в его фото, покрытое черной лентой. — Я смотрю на любимого человека и ничего не чувствую, пока не заткну в себе эту боль. Когда он прикасается ко мне, я возвращаюсь в тот день, в те касания, в ту боль, которую ты причинил мне. Все стало другим. И разве я виновата в этом? Я никогда плохо к тебе не относилась. За что ты так со мной поступил? С фотографии он будто посмеивался над ней. Сейчас его некогда острая улыбка казалось звериной, а глаза обезумившими. Даже сейчас после смерти он все еще изводил ее, и она продолжала бояться его. — Я никогда не желала тебе смерти, тем более такой, — она опустила голову вниз, чувствуя стыд. — Но знаешь, что парадоксально? Даже сейчас будучи мертвым, ты все равно незримо присутствуешь в моей жизни. А той меня больше нет. Моего ребенка больше нет. Ничего уже нет, — обреченно сказала она, подняв голову к небу. Холодный для майской погоды ветер пробирал до костей. А может, дело было не в ветре. Черные тучи заволокли небосвод, как и тучные мысли ее душу. Было удивительно, как погода отразила все ее чувства. — Ты разрушил мою жизнь, а он остановил твою, — дрогнувшим голосом произнесла Ксюша, — но я все равно люблю его. И пусть даже я попаду в ад за эти слова… Ты заслужил все, что случилось, — она прикрыла глаза, но все равно понимала, что это не поможет защититься от взваленного груза. — Мой малыш… Он же был ни в чем не виноват… Ксюша аккуратно опустила руку на живот и немного сжала, хотя знала, что уже никто не ответит. Было страшно оставаться наедине с собой, и иногда она понарошку гладила живот, представляя воображаемого ребенка. В такие минуты ей становилось чуточку легче, но и страшно одновременно. Она медленно сходила с ума. — Я, может, больше не вернусь, но надо жить… Не знаю как, но я очень постараюсь, — с надеждой поклялась она. — Назло самой себе. Но никогда тебе. Ксюша отвела взгляд в сторону и увидела маленькую аккуратную могилку рядом и по щекам тут же покатились слезы. Маленький незнакомый ей ребенок, который даже не успел пожить и долю осознанной жизни лежал под грудой земли совсем одиноко, как будто боясь помешать кому-то. Памятник немного покорежился спустя время и суровую зиму. Ксюша присела рядом и заботливо, как мать, гладит своего ребенка, погладила его улыбающееся личико на холодном мраморе. Она не смогла сдержаться и тихо зарыдала, опуская голову вниз. Подол черного платья испачкался в грязи, а накинутая косынка и вовсе слетела с головы от сильного ветра. Заливать могилку маленького ребенка слезами не хотелось и, успокоившись, она медленным шагом отступила и неожиданно для себя оглянулась. Внезапно луч солнца, как по волшебству выскользнул из-за тучных облаков и осветил уголок малыша, на земле которого колыхались лепестки прекрасных белых лилий.