Некрополь

      Водолазка была большевата, но не настолько, чтобы было заметно. С непривычки по-ребячески натягивал ворот на лицо и улетал с пары по экологии нахуй, от теплого, но не въедливого запаха.       Более красноречиво было бы ходить с огромной табличкой «У МЕНЯ СИНЯЯ ШЕЯ», но рамки приличия каким-то образом всё-таки соблюдаются. Алинка в курсе, все в курсе, но молчат. Только Космос в другом конце столовой жмёт губы и роняет взгляд в пол, отказываясь его поднимать.       Все в курсе, но только я знаю, что это не галочка в списке подвыпивших малолеток, которая училась на своих запястьях, а нежность, которая растеклась синяками по шее и плечам. Теплая, душная, как когда собака прикусывает, не из желания показать кто тут главный, а из-за переизбытка любви в сорокоградусном сердце. Не ясно, куда ее девать.       Я такого не ощущал ни разу, ни Алинка, умница, правильно, как надо, оставляющая два ярких пятна под скулой, ни очередная безымяночка, не нашедшая в полумраке лица посимпатичнее, не делали это так отчаянно любяще. Я раньше не знал, как это вообще, думал, абстрактная фигура речи. Но когда ощущаешь как бьется сердце в чужой глотке, видишь в глазах бездонное Мертвое Море, которое едва выплёскивается солёными каплями, и тепло от чужого дыхания не только в прямом смысле, но и где-то в костях, изнутри, будто клетки пропитываются этим ощущением всеобъемлющей ласковости. Вот что значит недолюбленный ребенок, расплываться не от сжимающейся дырки на члене, а от угловатого, но неебически искреннего дыхания над ухом. Мне будто дался раненый волк, отгрызавший любому, кто потянется, руки, открыл свое вспоротое брюхо, выворошил из-под толстой, покрытой шрамами шкуры последнее тепло, не надеясь, что я дам хоть что-то взамен, а не сделаю из него шапку.       В темно-сером омуте — именно омуте, плещется такая вселенская печаль, что, кажется, целого мира не хватит, чтоб ее объять. Ничего хорошего, ласкового он не видел. Точнее видел, конечно, но третьим лицом, не представляя какого это, и все то, что в детстве выливалось объятиями с мамой или воздыханием к однокласснице за соседней партой он просто так отдает. Не ясно, как в человеке может столько любви, не к кому-то другому, а чистой, как январьское небо, просто чувство без примесей. Не ясно только, какими стараниями я его заслужил. Стоит только провести ладонью по голове осторожно, ласково, как прорывает заслонку и тебя сносит преданностью так, что хочется в ней утопиться.       Кожа прислоняется к коже, но моя — набор клеток, покровная ткань, а его — блекло светится от нежности, которую невозможно остановить. Я чувствую пульс в безымянных пальцах, которые покоятся на моих плечах, сердце бьётся у обоих, но у меня — сокращается мышца, у него — разрывается.       Мне не хочется гордиться тем, что мне открыли изрешечённую язвами душу, переполненную тем, для чего нет названия, оно есть во взгляде сидящих на скамейке с бутылкой водки в четыре утра и на поминках у человека, который не мигая смотрит на падающий снег. Мне хочется избавить её, душу, от боли, дрожащей рукой вырезать абсцессы и самому плакать, потому что это тоже больно. Укрыть ее под веками, тонким слоем нежной кожи, и едва касаясь объять, чтоб согреть. Рекс дышит тихо и тяжело. Не как после пробежки, а как когда едва хватает сил, чтоб вдохнуть после двух суток без сна. Рекс руками едва касается лопаток и прикусывает кожу на шее, будто желая заползти под кожу, чтобы было не так одиноко и холодно умирать, сжавшись до атома. Рекс смотрит будто на величайшую ценность, как на святой Грааль, и правда, что красота в глазах смотрящего, ведь перед его глазами кучка мокрого пепла. Рекс бесшумно плачет, после и я бы не знал, если бы слезы не оставались на ткани горячими дольше положенного. Рекс тихо всхлипывает в ребра, если его объять, пытается спрятаться под жёсткую простынь, жмёт плечи к бокам, а колени к груди. И ведь не скажешь, что можно. Что он за все дерьмо заслужил хотя-бы раз разреветься, громко, навзрыд, что заслужил не холодную машину на пустыре и попытку самоубийства, не шрамы на спине и руках, и даже не такое уебище как я. Поэтому просто молчу, не способный выдавить из себя той же любви, очень хочется расцеловать, но знаю, что он ухватится за меня, как за спасательный круг, а я, скорее, камень, привязанный к шее. Позволяю себе вольность — целовать ладонь, накрывая своей дрожащие пальцы. Потому что так надо.