Некрополь

      Космонавт, перекинув руку над головой расцарапывал воспаление на виске, увлечённо разглядывая что-то в телефоне. От ресниц и рыжих волос по коже тянулись длинные тени.       Я укусил себя за щёку, но это не спасло от дурной идеи. Наигранно-долго зевнуть, хоть и как можно тише, и в кишках колет, будто сожрал высохший кактус с подоконника городской библиотеки. Там и была книжка, физиологическое проявление эмпатии, это, к примеру, заразность зевка. Космонавт зажмурился, откинув на живот телефон, сморгнул влагу с глаз и уставился в потолок, склонив голову и так и не убрав руку с макушки. Глаза, не враждебного кофейного цвета, не разбавленного водой чая, тёплые, не приторные как шоколад, от которого в последнее время тянуло блевать. Их бы я выпил, как лучший коньяк из закромов заначки Паки, только эти не жгут горло и не мешаются со льдом. Тёплые.       Футболка, потасканная, на худом, но каким-то чудом всё ещё жилистом теле висит мешком. Помню как шутки ради он подтянулся пару раз, потом минут десять соскребал с ладони впившуюся в кожу облупившуюся краску кислотно-синего цвета. Железный дровосек, ничего лишнего и человеческого, идеальной формы лиственница с рыжими иглами на голове. На руках и ногах мягкие сероватые волосы, в полумраке хер разглядишь, только рельеф полос едва проглядывается. Человек-море.       А сам Космонавт в упор не замечал как я битый час на него беззастенчиво пялюсь. Тёплая радужка и кактус в кишках бились насмерть с блекло-синей коробкой квартиры, где даже кровь казалась синей. Где батя в ломке разбил семилетнему мне нос, орал до закладывающих ушей, а я уже разучился пугаться и плакать. Они схлёстывались, в точке соприкосновения шипели, как лава с водой. Обычно стеночкой, спасительной и хлипкой, между ними вставало бухло, убеждало что я просто беру что хочу, помогало вести себя невероятно мразотно, но даже с ним иногда просачивался конденсат, тёк, минуя мозг, к векам и кончикам пальцев, и я любовался, держал худое лицо как величайшее сокровище, убивая всё хорошее волной скотства. Не ебу, помнит ли он тот блядский акт насилия в стенах хламовника, но на удивление помню я. Сквозь два литра водки на пустой желудок и кувырок в сухие листья со второго этажа. Хотелось сдаться полиции, только меня никто и не искал. Потому что рыжее нечто без ощущения нужности хоть кому-то превратило тело в свалку, а позже, благодаря мне, убедившись в своей никчёмности, обдолбался седативными, чтоб не расцарапывать кожу в кровь хотя-бы пару часов. Потому что считает, что заслужил. А заслужил он легкого подзатыльника и объятия бога, но никак не потенциального алкоголика с детскими травмами. А он опустил руки в эти реки грязи, марая рукава последней ветровки, выудил стекляшку, осколок человека, ради которой готов был выдрать из тощего тела сердце, лишь бы хоть как-то согреть. Он не начал курить, как Алинка, из-за меня. Он не сыпал девчачьими похвалами, не прогибался до неузнаваемости, оставался Колей, просто с припиской, что по глупости по уши втрескался в морального урода. Сделать паузу и прекратить пить, не просыхая, хоть на день оказалось хорошей идеей. Даже Коля сидел в завязке на дохленькой дозе лирики.       Встать на колени и каяться на пустом месте, хоть и очень хотелось, не позволяла совесть. Прощения я не заслужу и за пару веков в аду, а так только напугаю Колю. Ещё хотелось прижать к щеке его руку, но он бы не поверил, что делаю это искренне, и продолжил улыбаться как мученик на иконе, дóбро, ласково. — Будешь чай? Он моргнул, отцепляя взгляд от потолка. Я почти услышал как засипели связки. — Зелёный, ложка сахара. Щёлкнул чайник. Худая кухня с бесполезными шторами и жёлтой лампочкой будто была создана, чтобы думать над решением уебанских вопросов. Теперь моя очередь потерпеть. Перестать постоянно пить. Помочь Коле слезть. Делать чай, готовить плохенький завтрак. Покупать иногда его ссанные овсяные печенья. Может, потом выйдет говорить вслух какой же он сука хороший, без риска встретить озадаченный взгляд. Может, без зазрения совести получится его обнимать. Иногда. Чтоб без тяжёлого вздоха в уме. Чайник вскипел.