Kill or be killed

Хван чувствует, как запах нашатырного спирта резко бьет в нос. Хёнджин морщится от этого. Он приоткрывает глаза и видит медицинский кабинет его университета, из которого он, кажется, выходил пару минут назад. Но что произошло? Хёнджин не помнил, или просто не было сил вспомнить. Сейчас он просто лежал на кушетке, разглядывая обстановку вокруг себя. — Очнулся, — неожиданный возглас заставил одернуться. Из-за чего тело Хёнджина сковало еще сильнее. Медленно повернув голову, он столкнулся с янтарем глаз. Чан улыбнулся, подавшись корпусом вперед. Хёнджин вопросительно посмотрел на него, и его левая ключица заболела. От резко атаковавшей его боли он зажмурился и приложил руку ко лбу, от этого движения ключица заныла ещё больше. — А я не мог себе ничего сломать? — шутливо и с хрипотцой в голосе спрашивает Хёнджин, сам не зная у кого. — Нет, — подаёт голос медсестра, стоящая в проеме дверей и наблюдающая за юношей, — Ты, по-моему, у медсестёр бываешь чаще, чем у себя дома, — похоже на то, будто она его отчитывает, поэтому Чан, всё ещё склонившийся над Хваном, поворачивает голову к ней и осуждающе смотрит. Она хихикает и подходит к кушетке, на которой лежит Хёнджин. — Беги домой, как станет лучше. Чан проводит тебя. После сказанного она берёт какую-то стопку бумажек со своего стола и удаляется. Хёнджин пытается присесть, держа руку на лбу, потому что боль настолько невыносима, что ему кажется, что если он сделает одно лишнее движение головой, то она взорвется. Чан помогает ему сесть и усаживает его на край белой кушетки, а сам схватил стул, повернул его так, чтобы он был задом наперёд, и сел одним плавным движением, скрестив локти на задней опоре. — Спасибо, что спас, — неловко говорит Хёнджин, сверля глазами пол, боясь смотреть в глаза парню напротив. — Ну, я пойду, можешь не провожать меня, сам как-нибудь доползу, — пусть голова болезненно пульсирует, а тело ломит от каждого резкого движения, Хёнджин встаёт и, желая обойти стул Чана, который преграждает ему путь, спотыкается об его ножку. Чан хватает его за запястье, удерживая от падения. Его глаза были направлены на место, где только что сидел Хван, и выражение его лица было пугающим. — Сядь, — голос Чана слегка хриплый и почти угрожающе низкий. Хёнджин быстро кивает, и возвращается на своё место, в страхе отводя глаза. Чан быстро замечает беспокойство Хёнджина и меняется в лице. Он хмурится, а потом смеётся, и этот смех вызывает у Хёнджина ещё больше недопонимая и неловкости. — Прости, прости, — Чан вздыхает и поднимает глаза на сидящего в немом шоке от происходящего блондина. — Это было странно, верно? Хёнджин кивает. — Прости. Не хотел причинить тебе дискомфорт… — Всё нормально, я уже завтра забуду об этом, — Хёнджин прикрывает глаза и облокачивается на стену сзади, и его подбородок теперь покоится на его груди, а руки он сцепил у себя на животе. — Я планировал поговорить с тобой, а не запугивать. Могу я начать? — О чём ты хотел поговорить? — Хёнджин заинтересованно поднял бровь. — Я хочу предложить тебе работу. И по зарплате, я думаю, она превосходит все три твои работы, на которые ты устроился, — Чан поставил локоть на спинку стула, подпирая кулаком щёку, а другой рукой потрогал мочку своего уха. С губ Хёнджина слетел отрывистый нервный смешок.

Чего?

— На самом деле, я весь вчерашний день думал о том, как бы тебе это предложить. Сегодня отпросился с последней пары и хотел было догнать тебя, но ты свалился в обморок. Ах, забыл сказать, причиной твоего обморока было повышенное давление. Ничего серьёзного, хотя тебе стоило бы побольше отдыхать. Но ты это и так знаешь, — Хван замечает, как тот перескакивает с темы на тему, и его это начинает раздражать. Чан хмыкает и продолжает, — Помню, когда увидел тебя год назад, я подумал что-то типо: «Чёрт, он болен? У него не хватает денег на еду? Почему он такой хилый? Ему нужна помощь?» — Хёнджин открыл рот, хотел съязвить что-то в ответ на слова Чана, но, кажется, он не обратил на это внимания. Поэтому, Хван просто цыкнул языком и отвел недовольный взгляд. Чёрт, Чан считает его слабым. Хёнджина это задело. Очень задело. На самом деле, Хёнджин никогда не был серьёзно болен, и у него вполне хватало денег на еду. Но он привык отдавать всё, что у него есть, другим: тем, кто нуждался больше, по его мнению, чем он, чем кто-либо, но он забывал, что он нуждался во всём этом, в два, а то и в три раза больше. Просто не замечал, не хотел замечать своих потребностей. И он просто делал всё для всех, постоянно отдавая маленькую частичку себя, не заметив, как люди разобрали его по частям, оставив внутри его груди лишь пустоту, не желая отдавать чего-то взамен на его доброту и заботу. — Но сейчас не об этом, — он кашлянул в кулак, а Хёнджин выругался себе под нос, Чан и на это никак не отреагировал. — Работа опасна и несёт в себе много рисков, но если ты оттяпаешь себе должность побезопаснее, то будет очень даже хорошо. Это как повезет. Хоть ты очень мнительный и… пугливый, но на этой работе тебя научат не боятся, — он покосился на Хёнджина, ожидая какой-либо реакции. — По крайней мере, меня научили. Я поговорю с боссом об этом, но сначала мне нужно твое согласие, — Чан глядит на Хёнджина и ждёт ответа. Хёнджин молчит. «Работа опасна и несёт в себе много рисков» – слова разносились у него в голове громким эхом, повторялись, болюче бья по вискам. Что эти слова значили вообще? О каких рисках идёт речь? Хёнджину кажется, что Чан сейчас звучал как бандит. «Работа опасна и несёт в себе много рисков». Хёнджин вспоминал, как ему только исполнилось семь, и как он помогал сжигать своей матери ящик документов. Он вспоминал, как к ним в дом заходили полицейские, и он обслуживал их, поднося поднос с чаем, понимал, что они придут к ним ещё не раз. Он вспоминал, как родную мать на его глазах скручивали двое огромных мужчин, как она вырывалась и кричала имя Хёнджина. Что-то умерло в маленьком Хёнджине в тот момент, когда он смотрел, как машина полицейских уезжает от их дома с матерью на заднем сидении. Голос Чана прервал его размышления. Он моргнул и снова сфокусировал зрение на лице собеседника. Хван сглотнул, пытаясь прочистить горло, но всё равно заговорил с хрипотцой в голосе. — Повтори. Что ты сказал? — Хёнджин как будто очнулся ото сна, но, к сожалению, это был не сладкий сон, а его мысли, гниющие в его голове день за днем, уничтожающие его изнутри и прогоняющие слабую надежду на счастливое будущее. — Ты согласен? Хёнджин мычит в раздумьях, гонит прочь мысли о прошлом. — Хрен что поймёшь из твоих слов. Ты даже не сказал какую направленность имеет эта работа, — на последнем слове он показал кавычки в воздухе. — Поэтому не знаю. Попахивает разводом, — он убирает волосы с лица и прикусывает нижнюю губу, всё ещё наблюдая за Чаном и его реакцией. — Ты прав, — Чан хмыкнул, встал со стула, разминаясь, смотря в окно и наблюдая, как ветер слабо колышет ветви деревьев. Солнечный свет проходил сквозь ясное голубое небо и разливался на землю. Лучи отражали сверкающий свет на окнах здания университета. Чан всматривался в каждое окно и искал в них кого-то, наблюдал. — Ты живешь один раз, поэтому лучше попробовать двинуться в пучину неизведанного и открыть себе возможность получить всё, что ты хотел. Или, — он зыркает через плечо на сидящего Хвана, не поворачивая головы, — ничего не сделать из-за страха неизвестности. Трястись и нервничать, думая о том, что будет с тобой завтра, что будет с тобой, если ты пойдешь в какое-то место или не пойдешь. Мало думать. Иначе всю жизнь так и простоишь на одном месте, загружая свою голову какими-попало мыслями. Не попробуешь – не узнаешь. — Чан поправляет волосы, — Но чего стоят мои слова? Ничего. Тебе решать, в каком месте тебе страдать. Всё равно придется сделать выбор. Действуй, и узнай, что с тобой случится. Рискни, если кишка не тонка, Джинн-и, — на его имени он сделал какой-то странный акцент и хитро улыбнулся. Хёнджин дернулся. — Не смей больше называть меня так, — прошипел он с сжатыми челюстями, ощущая, как по спине побежал холод. Улыбка Чана спала с лица. Он пожал плечами. — Как знаешь. И вышел. Блять. Кислород вдруг застревает в глотке, заставляя задыхаться, Хёнджин кашляет пару секунд, и понимает, что всё это время не дышал. Дрожащей рукой он кое-как расстегивает верхние пуговицы своей рубашки и потирает шею, собираясь с мыслями и всё еще глотая воздух ртом. Вторая рука с силой вцепилась в бедро, а потом сползла на кушетку. Через несколько минут Хёнджин утёр невидящие глаза запястьем и встал, пытаясь унять дрожь в ногах. Сердце пульсировало где-то в висках, разрывало грудь от каждого стука, желая вырваться из клетки мышц и костей, принося адскую боль своему хозяину. Он давно не чувствовал такого психологического давления, как за пару минут разговора с Чаном. Тот умело расковыривал незабытые раны и самые глубинные страхи, сам того не замечая, легко манипулируя и причиняя боль словами, не применяя физической силы. Уж лучше бы он его ударил. Лучше бы кулаком, прямо в лицо, чтобы Хёнджин потом дрожащими от страха руками собирал свои зубы с пола. Потому что яд в его словах отравляет Хвана намного больше и приносит гораздо более жуткую боль, чем какие-то выбитые зубы. Хёнджину было бы всё равно на его слова, если бы он не был Хёнджином. Излишне громко захлопнув дверь, он направился к лестнице, минуя двери полупустых или вовсе закрытых кабинетов. В коридоре, на удивление и счастье Хёнджина, было пусто: студенты, преподаватели, Чан исчезли так резко, как будто их и не существовало ранее, их голоса вперемешку со смехом не наполняли здание. Парень сорвался на бег. На ватных ногах было трудно бежать, но ещё труднее было открыть тяжелую дверь запасного выхода, потому что мокрые от пота руки соскальзывали с ручки от его резких и нелепых движений. Паника чудом переходит в энергию – он быстро бежит по лестнице, перепрыгивает через три ступени и оказывается на улице. Солнечный свет слепит его, и от усталости он падает на четвереньки. Конечности дрожали, локти надломились. Он удивлённо ахнул, когда чей-то тяжёлый ботинок пнул его ногой в ребра. Тело не выдерживает и предательски валится набок, делая его уязвимым для противника. Хёнджин пытается восстановить сбившееся от бега дыхание и одновременно понять что произошло, разглядеть наглеца сквозь полуприкрытые веки. Взор падает на стоящую в тени мрачную фигуру. Лежащий на боку потный Хёнджин узнаёт тихушника с их потока, имя коему Ким Сынмин, который всегда был какой-то тёмной лошадкой в университете. Он помогал Чонину с некоторыми предметами, они вроде были хорошими друзьями или знакомыми, ходили в кафетерии, чтобы убить время на переменах, и занимались другими студенческими делами. Ким сидел на перилах, дымил сигарету без единой эмоции на лице и обжигающе смотрел прямо в карие глаза блондину. — Какого чёрта?! — рявкает Хёнджин и старается подняться с нагретой солнцем плитки. — Какого чёрта что? — пепел сигареты падает рядом с Хваном, и ветер тут же уносит его. — Какого чёрта ты меня лягнул своими грязными ногами, долговязый ты урод, — голос Хёнджина срывается на крик, он поднимается, и, не отряхнувшись, подлетает к Сынмину и хватает его за ворот кофты, сжав кулаки до побеления костяшек и сильно встряхивая. Драться он точно сейчас не собирался, потому что понимал, что это превратиться не в драку, а в избиение. Избиение Ким Сынмина. Хёнджин в принципе никогда не отличался терпеливым характером, но когда сталкивался с предвзятым отношением на ровном месте — едва мог держать себя в руках. Дедушка говорил, что это пройдёт с возрастом, но Хёнджин не особо этому верил, потому что сестра на эти слова хихикала где-то в углу своей комнаты. Тихушник отвечал ему бесстрашным и стальным взглядом. Сынмин всё ещё держал в руках сигарету, он поднёс её к губам, затянулся и выдохнул дым Хёнджину в лицо. Тот закрыл глаза и отвернул голову, закашляв в сгиб своего локтя, но не отпуская Сынмина. — Слышь, мудачьё, если будешь свои ходули распускать тут, то я с радостью тебе их укорочу, — Хёнджин говорит это совершенно спокойно, щурит глаза и крепче сжимает воротник чужой кофты чуть ли не до хруста ткани. — Усёк, щенок? И вдруг он отхватывает достаточно звонкую пощёчину от щенка. Хёнджин жмурится и пошатывается от боли. После звонкого шлепка по своей щеке Хван прикладывает ладонь к покрасневшему и обжигающему болью участку кожи, открывает глаза и с ошеломляющей яростью смотрит на Сынмина, который отвечал ему пронизывающим до дрожи в коленях взглядом. Но Хёнджин, на удивление, держится смело. Сынмин уворачивается от удара в челюсть и выпрыгивает вперед, нанося чёткий удар в грудь Хёнджину, от чего тот валится на локти. Жгучая боль и страх разливаются по всему телу, но Хван никогда не умел отступать. Его не научили. Он приподнимается совсем чуть-чуть и проезжается задницей по гладкой поверхности к ногам Сынмина, отталкиваясь от земли руками. Ким заносит ногу назад, чтобы ударить коленом в лицо Хвану, но он успевает быстро среагировать, и уклоняется в сторону, хватаясь за перила, и резко поднимается с пола. В следующий миг Хёнджин перехватывает направленную в его сторону руку, выворачивая её до тихого вздоха и ставя противника на колени спиной к себе. Хёнджин был очень быстрым. — Хочешь, чтобы я тебя вырубил? — процедил сквозь зубы Хёнджин, глядя на опущенную вниз макушку Сынмина. Ответа не последовало. — Подойдешь ко мне на учебе, я тебя в стену впечатаю, — теперь Хёнджин пинает ногой Сынмина, но уже в спину. Пнул с такой силой, что если бы он не подставил руки перед собой и упал лицом, его зубы разлетелись в разные стороны. Хёнджин вытирает руки о свои джинсы. Он поспешил повернуться спиной, заставил себя гордо расправить плечи и пойти прочь. Его, кажется, должен был проводить Чан, да? Плевать. Ему бы только съебаться отсюда и дойти до дома. — У тебя всё равно нет выбора, — Сынмин усмехается, эхо его голоса доносится до спины уходящего Хёнджина и отдается холодком по шее и спине. — Либо ты сам гниёшь, несчастный и без денег, либо гниет твоя душа, но в твоих руках власть и мешки с деньгами. Усидеть на двух стульях невозможно. Придётся сделать выбор, тьма всегда будет рада тебе, Джинн-и. Она ждёт тебя. Но Хёнджин шёл прочь. Ему как будто плюнули в спину этими словами и затушили сигарету о сердце. «Усидеть на двух стульях невозможно», хотя он всю свою жизнь этим занимается, кажется, только чтобы не упасть в пропасть. Хёнджин, как и все люди вокруг него, лицемерен. Осуждает кого-то, а потом сам становится копией ненавистного человека. Улыбается сестре в лицо, а за спиной глядит критикующим взглядом, хочет блевать от отвращения к её личности. Улыбается боссу, только чтобы подняли зарплату. Помогает кому-то по учебе и ждёт, что ему это вернется. Хочет всего самого лучшего для себя. Бывшие называли его эгоистом, и это слово уже течёт у него по жилам, он привык к нему и даже уже начал считать себя таким, но что-то мешает. Любовь. Он не хочет иметь ничего общего с этим словом, она постоянно отравляет его сердце и ранит душу, разбивает его на тысячу мелких осколков. Любовь мешает во всём. Он остерегается её, потому что любовь в его жизни — помеха и боль.

//март, 17.//

Запись № 5.

Злость и страх выжигают вены изнутри.

Перемены.

Грядут перемены.

Но я всегда боялся перемен.