Гитарист

Не хочу признавать свою вину в чём-либо — даже на это я сейчас не способен. Оковы больничной койки хватили худющее тело моё уж надолго. Просиживать остаток жизни своей мне придётся в одиночестве. В палате, куда кроме меня никого так и не поселили. Из-за её состояния, что было весьма плачевно. Неудивительно, что я попал именно туда. Именно такую участь я и заслуживаю после всего мною сотворённого. Я наделал много плохого людям, что были мне дороги. Мне тяжело это вспоминать, однако отвратительная память всё-таки умудряется запихнуть всё произошедшее в мои сны, под конец подмешивая альтернативное развитие событий. Заставляя меня беспомощно рыдать спросонья. Заставляя меня снова пробежаться по всем кругам ада в замедленном темпе — бегу изо всех сил, не щадя лёгкие, что разрываются от слишком сильной нагрузки. Не щадя сердце, которое ещё никогда не качало столько крови за всего лишь несколько мгновений. А всё равно медленно. Пальцы рук уже вяло шевелятся, а о ногах даже вспоминать не хочется. Кажется, скоро я стану пользователем судна. Возможно, я уже разваливаюсь по кускам? Ха-ха. Видеть своё лицо, поседевшие волосы в зеркале уборной уже становилось труднее. И нет, не из-за того, что мне было сложно ходить, вовсе нет! Дело было в том, что кто-то это зеркало, которое явно не было тронуто ласковой рукой уборщицы, что по качествам рукам своим явно не соответствовала, разбил. Напополам. Теперь силуэт мой там распадался на две равные части, не желая восстанавливаться. Да, настолько немощное пред социумом существо лучше не видеть — глаза вымывать ещё долго придётся. Внешний вид мой был до одури отвратен: синяки под серо-зелёными очами расползались по всему бледному лицу, всё более «украшая» его. Губы невольно покрывались трещинами. Слизывать кровь с них неприятно — металлический привкус одним своим присутствием портил всю идиллию. Словно чей-то любовник в семейной жизни, что была в самом расцвете. Седые волосы торчали во все стороны, снова и снова с размахом напоминая о своём качестве, что было довольно высоко. Уже не одна девушка говорила, что хочет такие же, на что мне становилось так смешно. А вот о том, что касалось всего, что ниже бюста, стоило бы умолчать. Хотя ладно. В последнее время я сбросил около десяти килограмм, а тело моё и до того момента было худым. Мышцы тлеют под натиском пустого желудка, благодаря чему сил остаётся очень мало. Будучи выпускником медицинского я прекрасно понимаю, что будет дальше, если не принять определённые меры. Но был ли смысл в этом? Был ли смысл вообще в моём существовании? Почему я ещё жив? Почему... Раздумия мои обрывают шаги где-то в коридоре. Очень близко с палатой, где я уж обжился за два месяца нахождения. Шаги уже внутри самой палаты заставляют меня поднять взор. Ах, и на что я надеялся? Ко мне кроме персонала никто и не ходит... Как же я глуп. Хождение по мукам — оно же мнимое сумашествие, преследующее меня весь период моего существования. Оно вынуждает меня время от времени параноить, боясь других людей: мало ли что у них в головах таится. Мало ли к чему приведёт моё неосторожное поведение в ответ на их скверные домыслы в мою сторону. Подкрепляло паранойю мою воспоминание из не столь глубокого детства (точнее — раннего юношества), когда я блуждал по улицам вместе с другом, которого уже не помню. Не помню его имя, лицо. Лишь события, что произошли в тот вечер. Нам обоим было около пятнадцати лет на тот момент. И вот смеркалось. Мы направлялись в сторону ещё не закрытого парка, который горячо облюбовали мои одноклассники. Не помню, что было до — только как руки его цепким хватом пленили мою шею, прижимая к крайне грязной стене здания неподалёку. Вроде бы какая-то старая школа... Тогда я даже не успел опомниться, как вдруг он стал рыться по своим карманам, словно ища нож. Как выяснилось чуть позже, не «словно». Он этим же ножом обрезал край моей рубашки, предварительно достаточно удушив меня для того, чтобы я стал медленно терять сознание. И, вроде бы, связал руки — у меня оставались глубокие следы от утяжки на запястьях, а вены точно раздувало под гнетом смертельной инъекции. Будто я убил сотню человек и меня повели на долгожданную казнь... Такой себе убийца из меня — даже вовремя вступиться за своё тело я явно уж не успевал. Не помню... хотя ладно — не знаю, что меня спасло в тот день. Вроде бы собака — когда я очнулся, она догрызала плоть на животе ещё совсем недавно живого человека. Мышцы расползались в стороны под гнетом её острых зубов, вонь вокруг стояла жуткая. Казалось, что шла она из-за одного лишь мученического крика жертвы. Жутко вспоминать было всё это. Жутко осознавать было то, что совсем скоро эта собака уже принадлежала не матери-природе, а лишь мне. Честно сказать, невзирая на то, что она творила не столь давно перед тем, как я её «взял себе на попечение», я не боялся за свою жизнь. Да и тем более... она рвала человека совсем стороннего, а чуть позже уже виноватым взглядом глядела на меня. Я знал лишь один факт, который мог отрезвить меня пред всем мнимо хорошим: я это не заслужил. Однако все люди, которые когда-то окружали меня, пытались внушить мне совсем обратное. Не получилось. И славно. К слову... сейчас, находясь по сути на пороге смерти, я задумывался лишь о надежде, как о  смысле всего сущего ныне. Надежда даёт людству веру во что-либо прекрасное, надежда может стать тем самым положительным чувством в персоне, что заставит её строить выгодные отношения с людьми. И неважно — выгодны они в плане карьеры или же личного счастья. Выгода — это всегда хорошо. Всегда. И особенно прекрасно, когда выгода в ситуации есть для тебя. Будучи больным смертельной болезнью я, по сути, имел свою выгоду тоже. Я могу натворить любую ересь, осознавая, что мне мало что за это будет, ибо жить осталось считанные месяцы. Я могу убить абсолютно любого человека, ограбить что-либо или кого-либо и радоваться, зная, что умру раньше, чем буду казнён по велению судьи. В этом, наверно, тоже было что-то хорошее. К слову, время близилось к ночи. А это значило, что пора уж сомкнуть глаза и благополучно провалиться в сон. Спокойной ночи, Нагито.