Сквозь призму мятного пепла и моторного масла

damage – Kai Angel

Змеиная трасса, в прошлом асфальтовая лента цвета воронова крыла, теперь была изранена сетью трещин и оспин-выбоин, небрежно укрытых латками заплат. У кромки, где цивилизация дорог уступала натиску дикой природы, корни деревьев исподволь прогрызали себе путь сквозь асфальтовые шрамы, а робкие травинки карабкались вверх сквозь песок и щебень. С двух сторон трассу стискивали изумрудные стены леса. Великаны-сосны и ели, словно безмолвные стражи, переплетали свои ветви в сумрачный свод, пропускающий лишь робкие лучи солнца. Здесь вечно царил полумрак, пропитанный густым ароматом хвои, влажной земли и тлена увядших листьев. Редкие, ржавые скелеты указателей, полустертые и обросшие мхом, как призрачные псы, стерегли обочины, их истерзанные надписи указывали путь к давно забытым, заброшенным пристанищам отдыха. Тишину этого места нарушали лишь шепот листвы, трели лесных певцов и, быть может, глухой рокот автомобиля, доносящийся с главной артерии, не пересекающейся с этой забытой дорогой, живущей по своим законам: то взмывающейся в небо, словно в безумном порыве, то низвергающейся камнем в низины, где воздух сгущался от бензинового смрада и клубов пыли. В преддверии извилистой змеи-дороги, словно маяк, манящий блуждающие души, высился байкерский приют. Старый ангар, осиротевший осколок забытого аэродрома, стал ковчегом для тех, кто обменял оковы цивилизации на крылья свободы и ветер скорости. Ржавый панцирь металла, изъеденный временем, хранил летопись шрамов – вмятин, царапин, и молчаливых пробоин от пуль. Тяжелые ворота, с хрипом и стоном разверзаясь, открывали портал в иной мир. Влажный воздух там был густ от запаха моторного масла, бензинового перегара, пота и горького дыма сигарет. Вдоль стен, словно стая хромированных хищников, застыли мотоциклы – блестящие, мощные, готовые к прыжку. Повсюду валялись инструменты, запчасти, изношенные покрышки и осколки пустых бутылок – трофеи минувших битв. В самом сердце ангара – кострище, окруженное грубыми лавками и бочками, ставшими столами. Стены, увешанные знаменами бунтарства – плакатами с мотоциклами, черепами, дерзкими девами и байкерской символикой, изрешеченные граффити и следами пуль, безмолвно шептали истории. Истории о реве моторов, о ярости кулачных боев, о любви, опалившей сердца, и предательстве, выжженном на коже и застывшем в металле. В углу, словно притаившийся зверь, – импровизированный бар, где можно было утолить жажду и приглушить голод. За стойкой, подобно стражу, возвышался здоровенный байкер, чьи руки украшали чернильные письмена татуировок, а лицо рассекал шрам, словно след клинка судьбы. В другом углу, склонившись над железным конем, колдовал механик, вдыхая жизнь в старую технику. Из глубин ангара вырывался пьянящий водоворот музыки, перемешанный с раскатами безудержного хохота и звоном разбитых надежд, погребенных на дне пустых бутылок. Воздух был пропитан запахом моторного масла, пота, пролитого в трудах, и греха, искушающего души. Ангар заброшенного аэродрома был суровым и опасным местом, где правили свои законы и царила атмосфера свободы, бунтарства и презрения к общепринятым нормам. Это был дом, где байкеры чувствовали себя в своей стихии, укрывшись от посторонних глаз и городской суеты. Здесь они были вольны жить, как диктовало им сердце, – на пределе скорости и риска. Юнги вернулся сюда, как блудный сын, в поисках призрака себя прежнего, короля дорог, которого авария два года назад превратила в пыль этого места. В полумраке ангара Юнги казался растворенным в самой тьме. Он сидел на полу, прислонившись к холодному боку своего мотоцикла. Yamaha YZF-R1 – проклятый символ сломанной жизни и свободы. Душевная пустота давила на него, словно бетонная плита. В воздухе висел густой запах виски и бензина, пьянящий и тошнотворный одновременно. Он сделал несколько глотков из початой бутылки, обжигая горло. Алкоголь развязывал язык, но не приносил утешения. Только усиливал чувство безысходности. — Зачем я здесь? — робкий шепот сорвался с искусанных губ. Воспоминания нахлынули, как волны, разбиваясь о скалы сознания. Он помнил себя другим – дерзким, сильным, неуязвимым. А сейчас? Сейчас он был лишь оболочкой, пустой и разбитой. Громкий рев мотора разорвал гул шумных разговоров в ангаре. Чонгук влетел внутрь, как ураган, чувствуя как раздражение нарастает. Он был одним из тех, кто пережил с Юнги самые безумные моменты жизни. И теперь, увидев его здесь, снова на краю пропасти, Чонгук был готов разорвать его на части. — Да чтоб тебя, Юнги! Идиот! Просто конченый идиот! — Чонгук сорвался на крик, голос эхом метнулся под сводами полумрачного ангара. Он спрыгнул с мотоцикла, срывая с себя шлем и оставляя его висеть на руле. Юнги медленно поднял голову, словно она была непомерно тяжелой. Взгляд затуманен, словно сквозь толщу воды. В глазах – боль, затравленная и стыдливая, прикрытая дешевой маской безразличия. Тонкие губы искривились в подобии усмешки. — И тебе не хворать, Чонгук, — прохрипел он, с трудом разлепляя пересохшие губы. Кровь прилила к щекам, оставив на них пьяный румянец. — Давненько не виделись. Что-то около двух лет, если память мне не изменяет? — Что ты, черт возьми, творишь? Опять за старое? Решил тряхнуть костями и сыграть в свою ебучую русскую рулетку?! Ради этого ты убил два года своей жизни? Ради того, чтобы снова ступить на дорогу смерти, на этот гребанный трек?! Да ты, должно быть, издеваешься над всеми нами! — Чонгук сделал несколько шагов вперед, сжимая кулаки. Вены на шее набухли от гнева. Юнги пожал плечами, словно слова друга были пустым звуком. Он отвернулся, делая глоток из початой бутылки виски. Горькая жидкость обожгла горло. — Просто решил вспомнить прошлое. Разве нельзя? — Вспомнить, как ты чуть не сдох на этой трассе? Вспомнить, как мы все чуть не сошли с ума от страха и волнения за тебя?! Ты хоть представляешь, что мы пережили, пока ты лежал в коме, обмотанный бинтами?! Чонгук приблизился, и Юнги почувствовал знакомый запах его одеколона, смешанный с въедливым запахом бензина и адреналина. Он знал этот взгляд Чонгука – гневный, но в глубине таящий беспокойство, словно у отца, отчитывающего непутевого сына. — Вам не понять, — пробормотал Юнги, отворачиваясь. Руки его ослабли, и донышко стеклянной бутылки с глухим стуком звякнуло о грязный бетонный пол. — Не понять? Объясни мне, черт возьми! — Чонгук схватил его за грудки, и, подняв на ноги, встряхнул. — Почему ты так поступаешь? Хочешь уничтожить себя снова? Ты мазохист, Юнги? Юнги резко вырвался, оттолкнув Чонгука. Ноги подкосились, голова закружилась. Он оперся о стену ангара, пытаясь удержать равновесие. — А что мне еще остается? Жить, как все? Работать в офисе, жениться, завести детей? Каждое утро просыпаться по будильнику, толкаться в метро, а по вечерам смотреть тупые сериалы? Это не для меня, Чонгук. Я не могу. Не хочу. — И поэтому ты решил убиться, сев пьяным на мотоцикл, как тогда? Это твой ебанный выход? — А у меня есть другой? — в голосе Юнги прозвучала отчаянная мольба, обнажающая его сломленную душу. — Скажи мне, Чонгук. Скажи, что мне делать, черт возьми! Укажи мне путь, вытащи меня из этой ямы! Чонгук замолчал, устало опустив голову. Он не знал ответа. Он видел, как Юнги тонет в болоте отчаяния, и не мог дотянуться до него, не знал, как спасти. — Все, что ты можешь сейчас делать – это не сдаваться. Ты не должен сдаваться, — заговорил он, смягчая тон, отбрасывая гнев в сторону, словно ненужный хлам. — Почему? Ради кого? Ради вас? — губы Юнги едва заметно задрожали. Он отчаянно всплеснул руками, будто пытаясь удержаться на плаву, не уйти на дно. — Ради себя, Юнги, — Чонгук попытался коснуться его плеча, но Юнги отшатнулся, словно прикосновение друга могло добить его, отнять последнюю надежду на то, что для него еще не все потеряно. — Ради себя. Ты заслуживаешь лучшей жизни. Ты заслуживаешь быть счастливым, Юнги. — Не говори мне, что я заслуживаю, — Юнги устало прикрыл глаза, но тут же снова взглянул на Чонгука, взгляд полный потерянности, смятения и надежды. — Ты понятия не имеешь, что я заслуживаю, — огрызнулся Юнги, хватая бутылку с пола и делая жадный глоток виски. Горечь алкоголя смешивалась с горечью его слов. — Я знаю, что ты заслуживаешь быть счастливым! Ты заслуживаешь жить… — Счастливым? — Юнги издал короткий, злой смешок, лишенный какого-либо намека на веселье. — Счастье – это не для меня, Чонгук. Это для тех, у кого все хорошо, у кого есть семья, работа, смысл жизни! А у меня ничего этого нет. Я не умею быть счастливым. Не. Умею! Я разучился, понимаешь? Как ты не можешь понять… — Юнги едва держался на ногах, словно невидимая сила тянула его вниз, лишая сил. — Научишься. Ты найдешь себя, Юнги. Придет время, и ты… — Оставь меня в покое, — прошептал Юнги, и его глаза предательски наполнились слезами, которые он тут же яростно смахнул рукой. — Уйди, — сквозь зубы прошипел он, запрокидывая голову и заливая в себя виски, ища в нем спасение от самого себя. — Я не уйду. Я не оставлю тебя одного в таком состоянии. Нет, Юнги! — Чонгук схватил его за плечи, встряхнув, пытаясь привести в чувство. — Я не оставлю тебя. Мы друзья. Мы должны держаться вместе! Помнишь, как мы клялись друг другу всегда быть рядом? — Друзья? — Юнги усмехнулся, но в его глазах не было ни тени веселья, лишь боль и разочарование. — Друзья не бросают друг друга. А ты бросил меня. Вы все бросили меня! — Я… я не понимаю, — Чонгук отступил назад, пораженный его словами, словно получил удар под дых. — Тогда, два года назад, после аварии… Где ты был, Чонгук? Где вы все были? Вы… Юнги запнулся, словно слова застряли комком в горле, не желая вырываться наружу. В голосе звенела обида, густая и въедливая, словно многолетняя пыль, осевшая на самые дальние уголки души. Боль, копившаяся годами, наконец, нашла выход, хлынув бурным потоком, как из переполненного сосуда, грозя затопить все вокруг. — Вы… вы просто позволили мне отказаться от всего, чем я жил. Просто смотрели, как я отказываюсь от смысла своей жизни, от своей страсти. Вы видели, как я умираю. Медленно и мучительно. Почему вы не остановили меня, Чон? Почему ты, зная, что дороги – это все, что у меня есть, поддержал меня в решении от них отказаться? Вам было страшно за меня? Да лучше бы я тогда сдох, чем влачил сейчас вот это… существование! Чонгук опустил голову, раздавленный лавиной упреков. Чувство вины обрушилось на него, тяжелым, удушающим грузом, сдавливая плечи и грудь. В памяти всплывали выбеленные стены больничной палаты, бессонные ночи у больничной койки, тихий писк аппаратов, отсчитывающих драгоценные секунды жизни, измученное, бледное лицо Юнги, оплетенное проводами и трубками. И его, Чонгука, бешеное, почти животное облегчение, когда друг открыл глаза. Тогда, в бреду полузабытья, он решил, что поступает правильно, ограждая его от риска, от той безумной жажды скорости, которая однажды чуть не забрала его жизнь. Он наивно полагал, что спасает его от самого себя. Теперь же, глядя в эти полные ненависти и обиды глаза, Чонгук понимал, что спас лишь оболочку, оставив душу Юнги умирать в клетке безопасного, но такого чуждого ему мира. — Мы не могли поступить иначе, Юнги, — прошептал Чонгук, его голос дрожал, выдавая душевную боль. — Мы не хотели, чтобы ты возвращался к жизни, которая чуть не убила тебя однажды. Мы боялись за тебя… — Поэтому сейчас я мертв, Чон. Я, как вы и хотели, не вернулся к той жизни! А другой у меня нет, — отрезал Юнги, утирая нос рукавом джинсовой куртки. — Уходи, дружище. Оставь меня. Оставьте меня, блять, все в покое! — Юнги… — Хорошо, тогда я сам уйду, — Юнги, пошатываясь, двинулся к своей Ямахе, покорно словно ждущей его у стены. Прочь из этого ангара, прочь от Чонгука, прочь от самого себя. Он был пьян не только от виски, но и от боли, отчаяния, от невыносимой, всепоглощающей потерянности. Вскочив на байк, натянув на голову шлем, он завел мотор и, не оглядываясь, вырвался из ангара, в ночь, в пустоту. Чонгук остался стоять один в полумраке, оглушенный словами Юнги. Он чувствовал, как внутри него нарастает цунами беспомощности. Он не знал, как спасти друга от него самого. Он не мог заставить его жить, но и не мог позволить ему умереть. С размаху он ударил кулаком по стене, сдирая кожу на костяшках, думая, что выпускает пар, когда Юнги уже вылетел из ангара, оставляя его одного задыхаться в собственных проклятиях. Боль не принесла облегчения. Она лишь добавила еще один оттенок в палитру его терзаний – вину, отчаяние и бессильную ярость на Юнги и самого себя.

🚬🚬🚬

Над ночной трассой вздымались клубы пыли, словно призрачные исполины, исторгнутые из преисподней. Юнги, с мутным, потухшим взглядом и початой бутылкой дешёвого виски в руке, покачивался, прислонившись к холодному боку своего железного коня, застывшего у зыбкой черты старта, обозначенного дрожащей полосой белой краски на изъеденном асфальте. Ночной ветер трепал его давно выцветшие мятные пряди, выбившиеся из-под повязки. Он сделал жадный глоток обжигающей жидкости, ища в ней призрачное утешение. Гул пьяной толпы смешивался с диким ревом моторов, лаская слух. Перед глазами плыли далекие огни, растянувшиеся по бархатному небу, словно россыпь заблудших светлячков. Он чувствовал себя таким же потерянным, одиноким, забытым. Вспомнилось, как он впервые увидел свою Ямаху. Ему было всего пятнадцать, когда он стащил ее у старшего брата своего давнего приятеля. Это был грязный, потрепанный жизнью мотоцикл, но для него он стал символом свободы, ключом к миру, который он так жаждал увидеть. С тех пор они были неразлучны. Вместе они объездили полстраны, вместе пережили взлеты и падения, вместе познали радость скорости и горечь потерь. А затем грянул гром. Тот роковой день, окутанный плотным, промозглым туманом, навсегда врезался в память. Обрывки жутких воспоминаний нахлынули разом: ледяной звонок из больницы, голос, прозвучавший как погребальный колокол, весть о смерти бабушки, опустошенная бутылка виски, мокрая от дождя трасса, предстартовые крики, оглушительный скрежет тормозов и бездонная, всепоглощающая боль. А потом – лишь тьма. Он выжил. Но прежней жизни больше не существовало. Ямаха была смята в груду искореженного металла, и вместе с ней – словно часть его самого. Долгое, мучительное лечение, изматывающее возвращение к реальности. Но самое страшное – угасла искра жизни. Он превратился в тень, бесплотный призрак, обреченный вечно скитаться по земле. Он снова поднес к губам бутылку. Алкоголь притупил боль, но лишь на мгновение. В тусклом свете луны он взглянул на Ямаху. Мотоцикл сиял, словно сверкающая драгоценность, ничем не напоминая о той страшной аварии. Намджун сумел вернуть Ямаху к жизни. Но сумеет ли Юнги вернуть к жизни себя? — Гоняешь? — голос, острый, как сталь, полоснул по затуманенному взгляду. Юнги, едва удержавшись на ногах, поднял голову, болезненно щурясь, словно от нестерпимого солнца, хотя мрак рассеивали лишь тусклые лучи аккумуляторных прожекторов и кислотных неоновых вывесок ангара. Из клубящейся пыли вырисовывалась фигура: мужчина, одетый в поношенную кожаную куртку, с лицом, исчерченным шрамами, словно картой опасных дорог. Он выпустил облако дыма, табачный смог обволакивал его, словно пелена тайны, за которой скрывались секреты, погребенные под слоем дорожной пыли. —Поговаривают, твой зверь знает каждый изгиб этой трассы, словно ты свои двадцать пальцев, — мужчина с нескрываемым интересом окинул взглядом черную матовую Ямаху и ее хозяина с копной, когда-то давно выкрашенных в мятный, волос. — Слухам верить – себя не жалеть, — пьяно ухмыльнулся Юнги, махнув полупустой бутылкой. — А гоняю я или нет – зависит от ставки. Что предлагаешь? — он приподнял тяжелые веки, пытаясь сфокусировать взгляд на мужчине. — Готов выложить сотню кусков. Брови Юнги взметнулись вверх от удивления.

🚬🚬🚬

Воздух звенел натянутой струной, предвещая не просто шторм, а сокрушительный ураган. Рев моторов сливался с бешеной какофонией музыки и пьяными воплями, образуя дьявольский коктейль, пульсирующий в такт безумной ночи. Толпа, как опьяненное стихией море, вздымалась и опадала, жадно ловя предвкушение гоночного хаоса. — Эй, полегче там! Пардон! Извините, подвиньтесь! Хосок продирался сквозь этот разгул вакханалии, словно за ним по пятам неслась вся адская свора. Его ярко-красные волосы, казалось, плясали в такт панике, бросая кровавые отблески на лица окружающих. Тонкие серебряные кольца покачивались в полумраке, украшая обрамляющие взволнованное лицо пряди челки. На нем было ярко-красное оверсайз худи с небрежным белым принтом, словно граффити, нанесенным баллончиком. Худи свободно ниспадало, скрывая очертания фигуры. Широкие, мешковатые джинсы в стиле гранж висели на бедрах, источая нарочитую небрежность, а края штанин украшали потертости и случайные пятна краски. Завершали образ поношенные кеды, словно видевшие не один десяток приключений. Несмотря на хаос вокруг, в его виде чувствовалась продуманная стильность, сочетающая в себе бунт уличной моды и расслабленный комфорт. Он был словно дерзкий подросток, знающий толк в трендах, но предпочитающий выражать себя через индивидуальность и свободу от общепринятых норм. Он ворвался в ангар и, словно прожектором, выхватил из пестрой толпы знакомую макушку. Аллилуйя! Чонгук, как хищник в своей стихии, возвышался над шумной толпой. В ухе поблескивали два серебряных кольца, а пирсинг в брови и губе добавлял его образу бунтарского шика. Обтягивающая черная майка, словно вторая кожа, подчеркивала каждый изгиб его натренированного тела, покрытого искусной сетью татуировок, а потертые джинсы, казалось, помнили не одну рискованную гонку. На шее блестела серебряная цепочка, символ свободы. Он полулежал, облокотившись на огненно-красный бок своего байка, и, запрокинув голову, над чем-то посмеивался. Вокруг, словно мотыльки на яркий свет, вились девицы, осыпая его смехом и кокетливыми взглядами. Его слова, приправленные перцем, сопровождались энергичной жестикуляцией рук в черных кожаных перчатках без пальцев. Время от времени он одаривал своих слушательниц подмигиванием. Его смех был низким, хриплым, пропахшим бензином и риском, заразительным – именно таким смехом, от которого у девчонок подкашивались коленки, а сердце принималось бешено колотиться в груди. Вокруг Чонгука всегда витала аура бесшабашности. Он умел разрядить обстановку одной остроумной фразой, а его шутки, зачастую балансирующие на грани, неизменно вызывали взрыв хохота. В компании он был душой, центром притяжения, магнитом для внимания. Он никогда не унывал, всегда находил повод для веселья, и эта его неукротимая энергия заражала всех вокруг. Хосок налетел, словно торнадо, вырвал друга из цепких объятий хохочущих девиц и оттащил подальше от этого сумасшествия. В глазах уже плескалась паника. — Чонгук, у нас тут полный звездец! Галактического масштаба! — выпалил он, жадно хватая воздух. Чонгук, ошарашенный внезапным появлением Хосока, нахмурил лоб, будто решал сложнейшую математическую задачу. — Че? — Юнги… Он… Чонгук тут же отмахнулся от Хосока, заставив того заикнуться, и мгновенно сменился в выражении лица при упоминании друга. Воспоминание о недавнем разговоре с ним укололо липкой обидой. Чонгук все еще не отошел и чертовски злился на Юнги за его безрассудную позицию, которую было не сдвинуть даже под дулом танка. — Да, он здесь и он знает, что делает. Оставь его, — сквозь зубы процедил Чонгук, отворачиваясь и направляясь обратно к шумной компании, из которой его так бесцеремонно выдернули. Юнги хочет, чтобы он перестал докучать ему своими переживаниями и нравоучениями? Он получит то, что хочет. — Да что сегодня с вами двумя?! — взревел Хосок вслед уходящему Чонгуку. — Он ввязался в гонку, а ты говоришь, что он знает, что делает?! — Хосок запнулся, словно проглатывая самый отборный мат, а Чонгук замер на месте, с трудом сглотнув вновь нахлынувшее раздражение. — В дрова пьянющий! И не с кем-нибудь, а с этим… как его… Шином! С этим дьяволом в кожаных штанах! Ставка – сотня штук! Да у Юнги таких денег отродясь не водилось! У него вообще мозг на месте? Или он его на близлежащей барахолке продал? Чонгук застыл, будто ледяная волна окатила с головы до ног, смывая наигранный похуизм, как утренний туман. Вон Шин… Он вернулся? Вот так совпадение, блять! Жнец – так его прозвали однажды, и прозвище это было зловещим эхом его деяний. Прославился он не бравурными подвигами, а грязными, подлыми приемчиками, подстроенными авариями, полным и абсолютным презрением к любым правилам, кроме тех, что устанавливал сам. Его усиленный харлей, ревущий зверь, закованный в хром и сталь, был воплощением ада, вырвавшимся на свободу. Дыхание перехватило и Чонгук подлетел к Хосоку, схватив его за грудки, подтянув на носочки. Тот вытаращил на Чона глаза, словно испуганная белка. — Что ты сказал? — взгляд Чонгука пылал то ли от ярости, то ли от волнения, и Хосок сам начал закипать от злости и непонимания. Да что с ними со всеми сегодня такое?! — Совсем оглох? Юнги у старта, пьянющий в три погибели, собрался тягаться с Шином! Забыв про девчонок, про выпивку и про былое веселье, Чонгук сорвался с места, пролетая через весь ангар, словно заправский слаломист, маневрируя между пьяными телами. Хосок, оглядев толпу, которая вытаращилась, словно стадо баранов, взмахнул руками. — Цирк окончен, развлекайтесь! — и ринулся вслед за Чонгуком, едва поспевая за ним и выбивая из легких последние капли кислорода. — Юнги, мать твою, кретин! Неужели возвращение совсем мозги отшибло?! — Чонгук прорывался сквозь живую стену байкеров, облепивших стартовую линию, словно мухи мёд. Хосок, задыхаясь, цеплялся сзади, робко пытаясь унять пламя в его глазах: «Чон, без глупостей!», «Полегче!», но это было все равно, что тушить пожар плевками. Чонгук пылал священным гневом. Юнги, его закадычный друг, решил сыграть в русскую рулетку на переполненном бензобаке, и Чонгук был намерен лично вытряхнуть из него всю дурь, даже если придется пару раз хорошенько встряхнуть его за шкирку. А может, и по морде съездить – для острастки. Для скорейшего просветления. У стартовой линии творился сущий бедлам. Зрители, алчные до скорости и адреналина, облепили трассу, с азартом заключая пари. Моторы ревели, словно стая голодных динозавров, раззадоривая гонщиков, воздух дрожал от напряжения, как натянутая струна оголенного нерва. И вот он — Юнги, с облезлыми мятными прядями, резко контрастирующими с отросшими темными корнями, покачивался возле своей взбешенной Ямахи, словно пьяный пингвин на льдине. А рядом, как всегда, невозмутимый Жнец в своей вечной кожанке, смотрел на этот балаган с видом человека, который только что выторговал душу за новый байк. — Мин! Ты что, совсем с катушек слетел?! — заорал Чонгук, подлетая к нему. Юнги обернулся и расплылся в идиотской улыбке, увидев друга. — Чон, собственной персоной! Вот так сюрприз! — Юнги затушил окурок сигареты прямо о горлышко початой бутылки виски, отправив его плавать в янтарных остатках. — Пришел поддержать? Как раз вовремя! — он наиграно хохотал, словно выиграл в лотерею, хотя больше походил на человека, который только что ее проиграл. — Да ты в стельку пьяный! Какой, к черту, заезд? Да еще и с этим… — Чонгук испепелил Жнеца взглядом, словно тот был его личным врагом. Тот, как каменный истукан, даже бровью не повел. — Ты хоть помнишь, кто он такой?! Понимаешь, куда суешься? Или ты последние извилины на бензин променял, гений? Хосок, почуяв запах жареного, зашикал на Чонгука, мол, тише-тише, не буди лихо. Но разве это когда-нибудь останавливало Чонгука? Как бы не так! Взбешенный до предела, он схватил Юнги за плечи и затряс, как спелую грушу. — Слушай сюда, Юнги! Этот тип – ходячая катастрофа, чертов аферист! Он тебя разведет как лоха последнего! Отменяй этот цирк, не будь идиотом! В ответ Юнги лишь тряхнул пьяной головой, словно отгоняя назойливых мух, и всучил Чонгуку бутылку, мол: «Держи, полегчает, а то ты что-то побледнел!» — Я-то прекрасно помню, кто он такой, — прохрипел Юнги, вцепившись в грудки Чонгука мертвой хваткой. Обжигающее дыхание, отравленное едким запахом дешевого алкоголя, коснулось уха, словно шепот из преисподней. — Ему пора преподать урок кармы, за всех, кого он отправил прямиком к праотцам, понял, Гук? — Юнги оттолкнул друга с такой силой, что тот едва не сбил с ног Хосока, и оскалил губы в безумной, хищной ухмылке, подмигнув парням. — Да ты сам там копыта отбросишь, герой-любовник доморощенный! — взорвался Чонгук. — Неужто запамятовал, каково это — балансировать на лезвии бритвы, чёртов придурок?! Или, в лучшем случае, этот чёрт тебя разденет до костей, оставит лишь стыд прикрывать! Ты хоть врубаешься, во что ввязался?! Жнец на эти филиппические слова лишь самодовольно хмыкнул, поднятой рукой бросая знак готовности судье, и шум толпы взорвал линию старта. Юнги отвернулся — теперь он не видел, как Чонгук, вырываясь из стальной хватки Хосока, отчаянно рвался к нему. Взгляд был прикован к мотоциклу, словно к алтарю грядущего жертвоприношения. Поднятая рука в знак готовности. Кивок судьи. — Ладно, дружище! Он сделал свой выбор! — продолжал негодовать Хосок, отталкивая взбешенного Чонгука в гущу толпы, подальше от черты старта. — Угомонись, Чон! Ставки сделаны, заезд открыт, уже поздно его отговаривать! В воздухе повисло напряжение, густо пропитанное запахом бензина и предвкушением адреналина. Рев моторов нарастал, перерастая в предсмертный хрип хищника. И тут, словно по нотам, прозвучал первый сигнал. Готовность. — Мы опоздали, ясно тебе? Опоздали! — констатировал Хосок, задыхаясь от нехватки воздуха и нахлынувшего волной напряжения. Он с пониманием заглянул Чонгуку в глаза, а затем обернулся, взволнованно высматривая мелькающую в толпе фигуру Юнги. Было совсем поздно. Юнги бросил последний взгляд на своего соперника и демонстративно плюнул ему под ноги, прежде чем оседлать свою Ямаху и натянуть на голову шлем цвета ночной тьмы, идеально подходивший к его матово-черному коню. Жнец лишь ухмыльнулся в ответ, намекая: «Посмотрим, кто кого». Второй сигнал, подобно выстрелу из пистолета, резанул воздух. Мотоциклы взревели, словно дикие звери, готовые сорваться с цепи. Третий сигнал! Понеслась душа в рай! Или в ад? Старт! И мотоциклы сорвались с места с утробным визгом, словно выпущенные из преисподней демоны. Адреналин! Скорость! Азарт! Да начнется битва!

🚬🚬🚬

В такси повисла тишина, нарушаемая лишь мерным гулом мотора и приглушенным радио, из которого доносилась заунывная баллада о несчастной любви. Тэхен, словно каменный, откинулся на спинку заднего сиденья, нервно теребя край своей черной футболки. После внезапного звонка бабушки его не покидало паршивое, липкое чувство тревоги. Будто мошкара, назойливые предчувствия кружили голову, всплывали новые, пугающие вопросы. Чимин, напротив, словно маленький ураган, не умолкал ни на минуту, увлеченно рассказывая таксисту о последних новостях из мира киберспорта. Его глаза горели азартом, он жестикулировал руками, рассыпая вокруг себя искры веселья. Кажется, он совсем не замечал царящего вокруг напряжения. Наконец, такси затормозило возле круглосуточного магазина для садоводов. Небольшое, полуосвещенное здание выглядело посреди ночного города каким-то сюрреалистичным оазисом, словно декорация к странному сновидению. Тэхен расплатился с водителем, стараясь не смотреть ему в глаза, и вышел из машины, ощущая на себе любопытный взгляд Чимина. — Ну что, агроном, веди! — подтолкнул его в спину Чимин, с трудом сдерживая смех и пританцовывая, словно от нетерпения. Внутри магазинчик оказался еще более странным, чем казалось снаружи. На стеллажах, уставленных мешками с землей, удобрениями и горшками с какими-то увядшими, чахлыми растениями, тускло горела одинокая лампа, отбрасывая причудливые тени. За прилавком дремал мужчина с густой седой бородой, одетый в клетчатую рубашку ярко красного цвета. Звон колокольчиков на двери его приподнял. Он окинул ночных покупателей сонным, равнодушным взглядом и пробурчал: — Чего вам? — Нам нужны удобрения, — выдавил из себя Тэхен, чувствуя, как в горле пересохло. Мужчина равнодушно пожал плечами и указал на дальний угол магазина. — Там смотрите, выбирайте. Не шумите только, время позднее. Чимин тут же оживился, полушепотом поблагодарив дедулю. Он ринулся к стеллажам, разглядывая разноцветные упаковки, читая названия, восторженно ахая и охая. Тэхен же, напротив, чувствовал себя неспокойно. Плохое предчувствие не отпускало. Этот внезапный звонок от бабули… Абсурдная просьба купить удобрения для ее помидоров в такое время… Теперь ему вовсе начинало казаться, что и голос её звучал взволнованно… Так волнуется за свою рассаду? Что-то здесь не так. — Эй, Тэхен, смотри! Тут целая куча всего! Азот, фосфор, калий… прямо как в таблице Менделеева! — воскликнул Чимин, держа в руках огромный мешок с кричащей надписью. — Суперфосфат. Как думаешь, это подойдет для бабушкиных помидоров? Может, еще селитры прихватим? Тэхен, абсолютно ничего не понимая в удобрениях, чувствуя себя все более странно, наугад ткнул пальцем в другой мешок. — Возьми вот этот. Тут написано «Для томатов и перцев». Наверное, это то, что нужно. И давай уже заканчивать с этим цирком. Чимин пожал плечами, чувствуя внезапную смену настроения друга, и потащил оба внушительных мешка к кассе. Продавец, не проявляя ни малейшего интереса к их покупке, лениво пробил товар и назвал цену, даже не взглянув на них. Когда они вышли из магазина с двумя тяжелыми мешками удобрений, Тэхен почувствовал легкое, обманчивое облегчение. Будто выполнил какой-то странный, нелепый ритуал. Но тут Чимин остановился, прищурился и посмотрел на него с серьезным выражением. Его обычное, воодушевленное выражение лица сменилось тревогой. — Слушай, Тэхен… а ты уверен, что твоя бабушка действительно просила именно удобрения? — спросил он с сомнением в голосе. — Просто, мне кажется, что-то тут не так. Зачем ей удобрения посреди ночи? И почему она не могла попросить об этом днем? Это как-то… странно. Тэхен нахмурился. — Да меня самого эти мысли не отпускают, Чим, — вздохнул Тэхен, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Дурное предчувствие. Нужно ехать. — Может, что-то произошло, но бабуля не смогла сказать об этом прямо, и просьба об удобрениях была… прикрытием? Как сигнал бедствия? Плохие, ужасающие мысли налетели словно стая голодных волков и Чимин мигом стушевался, к сожалению, поздно осознав, что своими словами сделал только хуже. Он положил руку на дрогнувшее плечо, пытаясь подбодрить, когда Тэхен начал себя откровенно накручивать, представляя самые страшные картины. Сердце в его груди на мгновение замерло. — Вызывай машину, Чимин. И пусть едет как можно быстрее.

🚬🚬🚬

Вон Шин. Имя, словно проклятье, выплюнутое в лицо самой совести. Имя, от одного упоминания которого даже прожженные сердца гонщиков начинали биться в паническом ритме. Шепот о нем, словно дыхание могилы, просачивался сквозь липкий мрак подпольных трасс. Гонки с ним – не просто игра в скорость и мастерство, а безжалостный вальс со смертью, билет в преисподнюю, где надежда тонет в бездне отчаяния. А ставки… о, эти его ставки! Зыбкий мираж, сотканный из паутины лжи и пепла несбывшихся мечтаний, последняя искра безумия в глазах тех, кому уже нечего терять, кроме самой жизни. Вон Шин. Одно это имя, словно удар кнута, вырвало Юнги из хрупкого кокона покоя, швырнув обратно в кошмар, из которого он выбирался долгих два года. Два года мучительной реабилитации, попыток научиться дышать, чувствовать, жить без этого обжигающего кровь адреналина, смертельного риска, постоянной игры с огнем. Имя, за которым тянулся смрадный шлейф поломанных судеб, горьких разочарований и неминуемой… смерти. Он понимал – возвращение сюда, на эти пропитанные бензином и страхом дороги, – чистое безумие, билет в один конец, в холодные объятия могилы. Но разве не этим он жил до той роковой аварии? Разве не по этому тосковал все эти долгие, мучительные дни, оторванный от своей верной Ямахи, от ревущих трасс, от запаха жженой резины и победы? Взрыв моторов сотряс утробную тишину, когда мотоциклы взметнулись со стартовой линии. Визг резины пронзил воздух, оставив за собой клубы едкого дыма и въедливый запах жженой резины. Юнги, несмотря на остаточный туман в голове, чувствовал свой байк как продолжение нервной системы, сплавленную с ним воедино стальную плоть. Он – часть этого безумного механизма, единое целое с его яростью и первобытной мощью. Ямаха взревела, выплескивая на асфальт всю свою необузданную силу, вырвалась вперед, словно пробудившись ото сна. Юнги почувствовал, как адреналин, ледяным потоком, вытесняет из крови остатки хмеля, оставляя лишь кристальную ясность и безумную жажду победы. Все чувства обострились до предела, мир сузился до узкой полосы асфальта, выхваченной из тьмы прожекторами. Но Шин не отставал. Его мотоцикл, зловещая тень, прилип к хвосту Ямахи, словно напоминая о том, что Юнги уже в смертельной ловушке. Вон Шин, Жнец, прозванный так не за скорость, а за леденящую душу жестокость, играл грязно, как сам дьявол, плетущий паутину интриг: подстроенные аварии, подкупленные механики, действующие из-под полы, словно крысы, перегрызающие чужие мечты и калечащие судьбы. Он отнимал у людей все: надежду, мечту, саму жизнь. Юнги знал это, каждое слово, каждый слух врезался в его память, как зазубренный осколок стекла в самое сердце. Но страх, верный спутник гоночных трасс, отступил перед обжигающей жаждой мести, что клокотала в груди, словно лава в жерле вулкана, готовая вырваться наружу. Толпа ревела, как разворошенный муравейник, вливая свой безумный восторг в раскаленную гонку. Но для Юнги этот гул превратился в белый шум. Он растворился в шероховатом полотне дороги, в каждом шве асфальта, в чуткой дрожи безумного зверя, сидящего между ног. Адреналин хлестал, как обжигающий ливень, пробуждая первобытные инстинкты, оттачивая каждое движение до совершенства. И вот, удар под дых – Шин. Не просто обошел, а ударил исподтишка, как и подобает этой крысе. Его мотоцикл, словно взбесившийся бык, с чудовищным скрежетом зацепил заднее крыло Ямахи Юнги. Байк взвыл, задрожал в предсмертных конвульсиях, теряя драгоценное сцепление с дорогой. Сердце Юнги пропустило удар, замерло в ледяном ужасе. Проклятие сорвалось с губ, но он, сжав зубы до хруста, вцепился в руль, отчаянно борясь с бешеной центробежной силой, что пыталась швырнуть его в объятия смерти, в холодную пасть кювета. Жнец ухмылялся, чувствуя чужую агонию, словно голодный волк, учуявший запах свежей крови. Но это было лишь начало его грязной игры, первый акт дьявольского представления. Рывок, отчаянное ускорение, и Юнги, плюнув на безопасность, идет на обгон перед самым краем пропасти, чувствуя ледяное дыхание стального ограждения в миллиметре от кожи. Адреналин закипел, требуя возмездия за каждую секунду, проведенную в черной тени Шина. И ответ не заставил себя ждать. Заметив крадущуюся тень в зеркале заднего вида, Юнги резко сбрасывает газ, подставляя Жнеца под удар инерции. Подлая, но необходимая тактика. Шин клюнул. Не ожидая такой низости, он пролетает поворот, теряя драгоценные мгновения, отчаянно пытаясь вернуть контроль над взбесившимся зверем. Клубы дыма из-под колес, визг резины, проклятия, заглушенные ревом мотора – все это лишь сладостная музыка для израненных чувств Юнги. Но расслабляться рано. Жнец вновь настиг. Он словно бешеный пес, вцепился в хвост, его зловещая тень настойчиво преследовала Юнги, пытаясь вытеснить с трассы, столкнуть в бездну. То резкий рывок вбок, едва не выбрасывающий за пределы трассы, то облако грязи, выпущенное прямо в лицо – Шин не гнушался ничем. Юнги уклонялся от его грязных приемов, чувствуя, как гнев душит его, захлестывая с головой, превращая в берсерка. В каждом движении Шина читалось не стремление к победе, а маниакальное желание уничтожить, стереть в порошок. Внезапно, перед самым финишем, когда победа казалась такой близкой, под с дьявольской усмешкой Жнеца раздался тихий щелчок, почти незаметный на фоне рева двигателей, и Юнги почувствовал резкий толчок. Его байк начал неудержимо терять скорость, словно кто-то перерезал топливный шланг, выпуская жизнь из железного коня. Шин пересек линию финиша первым, утопая в лучах славы. Юнги, тяжело дыша, пересек финишную черту вторым. Мотоцикл дернулся в предсмертной конвульсии, словно выплюнул последний вздох. Воздух, раскаленный добела, обжигал легкие, а гнев клокотал в венах, превращая кровь в кипящую лаву. Это была не просто злость – первобытная ярость, жажда разорвать Шина на мелкие кусочки, стереть с лица земли его самодовольную ухмылку. Не проигрыш опалил его душу, а грязная, подлая игра, предательское нарушение неписанных законов, плевок в лицо чести гонщика. Он слез с мотоцикла, словно с поверженного коня, и, шатаясь от переполняющей ярости, сорвал с головы шлем, высвобождая спутанные пряди волос. Каждый шаг давался с непомерным трудом, словно гравитация вдруг взбесилась и приковала его к земле. Он видел Шина – триумфатора, купающегося в огнях рампы и объятиях ликующей толпы, слышал оглушительный рев, но в его ушах звучал лишь один настойчивый призыв – к мести. Когда Юнги приблизился, Шин, отделившись от толпы, выплыл навстречу, иронично растягивая губы в подобии улыбки. — Отличная гонка, Юнги, — процедил он, протягивая руку. — Жаль, конь твой под конец захворал. А так ты бы меня сделал, признаю, — в голосе звенела неприкрытая насмешка, последняя искра, воспламенившая фитиль ярости. — Да ты чертов псих! — взревел Юнги, отбрасывая чужую руку. Голос сорвался, болезненным эхом прокатился по паддоку, заставляя головы поворачиваться. Кровь гулко ударила в лицо, перед глазами вспыхнули багровые искры. Кулаки сжались до побелевших костяшек, готовые обрушиться на лощёную физиономию. — Ты мелешь судьбы в труху своими грязными играми, ублюдок! — не унимался Юнги, его голос дрожал, переполненный негодованием и клокочущей яростью. Он ткнул Шина пальцем в грудь, едва сдерживая себя, чтобы не ударить. — Сколько еще жизней ты должен сломать, чтобы твое прогнившее эго насытилось властью?! Вокруг них образовался вакуум, лишь прерывистый шепот зрителей нарушал звенящую тишину. Завороженные взгляды буравили их, но Юнги их не замечал. В этот момент существовал только Шин, воплощение лжи и гниющей несправедливости. — Ты… да ты мой байк сломал, падаль! — выплюнул Юнги слова, словно яд. Он заметил, как в глазах соперника промелькнула тень, но тут же исчезла за маской ледяного равнодушия. Эта маска бесила Юнги до дрожи. Он готов был разбить её вдребезги, обнажив всю гниль, скрывающуюся внутри.

🚬🚬🚬

Чимин, не теряя ни секунды, вызвал такси через приложение. Ожидание, пропитанное липким страхом за бабушку, казалось им вечностью. Каждая проезжающая мимо машина вызывала приступ надежды, тут же сменяющийся разочарованием. Наконец, фары автомобиля осветили их лица. Они закинули тяжелые мешки с удобрениями в багажник, уселись на заднее сиденье и, не сговариваясь, назвали адрес бабушкиного дома – места, где Тэхен находил утешение в детстве, места, пропитанного запахом свежеиспеченных пирогов и душистого сена. Всю дорогу они молчали. Тэхен неотрывно смотрел в окно, в котором мелькали огни ночного города. Чимин, чувствуя напряжение друга, просто сидел рядом, готовый в любой момент подставить плечо, как делал это всегда. Подъезжая к деревне, Тэхен ощутил, как густой, настоянный на травах воздух с каждым метром становится все чище, словно смывая с души городскую копоть. Сердце забилось учащенно, предвкушая встречу с прошлым. Запах скошенной травы, смешанный с дымком из печных труб, живо воскресил в памяти безмятежные дни детства, проведенные в этом тихом уголке. Но стоило им свернуть на знакомую улицу, как взгляд Тэхена зацепился за припаркованный неподалеку черный внедорожник, и сердце болезненно оборвалось. Он безошибочно узнал эту машину – словно тень нависшую над его воспоминаниями, – автомобиль родителей. Бабушка стояла на крыльце, окутанном теплым, манящим светом из окон, и о чем-то оживленно беседовала с двумя элегантными фигурами, резко контрастирующими с простотой деревенского пейзажа. Заметив в окно подъезжающего такси Тэхена, она приветливо замахала рукой, но в ее глазах плескалось непривычное, тревожное волнение, словно она ждала не долгожданного спасения, а сурового приговора. Тэхен, заподозрив неладное, попросил водителя дождаться их, пообещав щедрые чаевые. Чимин напрягся. Он прекрасно знал о сложных отношениях Тэхена с родителями и, глядя на друга с волнением в глазах, чувствовал, как сгущается атмосфера предстоящего столкновения. Они вышли из машины, и мужчина с женщиной обернулись. Время, казалось, не властно над ними. Все те же лощеные лица, дорогие костюмы, самоуверенные взгляды, словно сошедшие с обложки глянцевого журнала. Мать бросила на него оценивающий взгляд, сканируя его с головы до ног, а отец лишь слегка кивнул в знак приветствия, словно делая одолжение. Бабушка залепетала приветствиями, кинувшись в объятия внука и Чимина, которого знала с самого его детства. В ее глазах читалось раскаяние, смешанное с надеждой на то, что все образуется. Чимин неловко улыбался, демонстрируя бабушке удобрения для ее огорода, та благодарно улыбалась и хвалила их, но Тэхен знал, что за этой улыбкой скрывается глубокая тревога. Все это время он не отрывал взгляда от родителей, словно окаменев. — Зачем вы здесь? — голос прозвучал отчужденно, словно Тэхен не знал этих людей. Внутри у Тэхена все похолодело. Он понял. Удобрения были лишь предлогом, жалкой уловкой. Родители, зная о его нежелании общаться с ними, убедили бабушку в том, что это необходимо, давя на нее и сея сомнения в ее способности обеспечить ему достойное будущее. Однако, в глубине души он понимал, что между ним и родителями выросла непробиваемая стена из непонимания и обид, и никакие благие намерения бабушки, подкрепленные их деньгами, не смогут ее разрушить. Чимин, почувствовав напряжение, деликатно отошел в сторону, делая вид, что осматривает огород, в котором когда-то они с Тэхеном вместе сажали цветы. Бабушка неловко улыбалась, поглаживая внука по спине, словно извиняясь за обман. Мать подошла к Тэхену и коснулась его щеки своей идеально ухоженной рукой, от которой пахло дорогими духами. — Ты совсем не звонишь, Тэхен. Мы волнуемся, — упрекнула она, но в голосе не было искреннего беспокойства, лишь привычная нотка контроля и собственничества. Отец, как всегда, сохранял молчание, наблюдая за сыном с отстраненным видом, словно оценивал его, как дорогой, но надоевший предмет интерьера. — Я в порядке, у меня все хорошо, — коротко ответил Тэхен, отстраняясь от материнского прикосновения. Ему не нужна их фальшивая забота. Он давно научился жить своей жизнью, не полагаясь на их поддержку или одобрение. Взгляд упал на бабушку, в глазах которой читалось раскаяние и беспокойство. Тэхену стало жаль ее, но он не мог пойти против своих принципов. — Нам нужно поговорить, — произнес отец, нарушив молчание. Его голос был ровным и властным, не терпящим возражений. Тэхен вздохнул. Он знал, что этот разговор неизбежен. — Хорошо, — ответил он, стараясь сохранить спокойствие. — Но не думаю, что этот разговор к чему-то приведет, вы зря тратите свое драгоценное время на меня. Он повел родителей в дом, чувствуя, как Чимин тревожно смотрит ему вслед, словно желая передать ему свою поддержку и готовность прийти на помощь в любой момент. Этот визит сулил одни неприятности. В доме, пропахшем старой мебелью и воспоминаниями, повисла напряженная тишина. Тэхен прошел в гостиную, где все еще витал запах бабушкиных пирогов. Родители вошли следом, осматриваясь, будто впервые здесь оказались, хотя в детстве Тэхена они приезжали сюда довольно часто. Тэхен указал на диван, предлагая им сесть, а сам остался стоять у окна, спиной к ним. Вид на ухоженный сад, некогда его любимое место для игр, сейчас казался чужим и далеким, словно картинка из прошлой жизни. — Мы хотим, чтобы ты жил с нами, сынок, — начала мать, нарушив тишину. Ее голос звучал мягче, чем обычно, но Тэхен не обманывался. Он знал, что за этой мягкостью скрывается стальная воля и безграничная власть. — У тебя будет все, о чем только можно мечтать. Тэхен усмехнулся, не оборачиваясь. — У меня уже есть все, о чем я мечтаю, — ответил он, чувствуя, как гнев медленно закипает внутри. — Мне не нужны ваши деньги, ваши связи, ваша жизнь. Я счастлив здесь, с бабушкой, вдали от вас. Он повернулся к ним, глядя прямо в глаза. — Вы бросили меня, когда я был ребенком. Вы не имели никакого отношения к моей жизни. Почему сейчас вы вдруг вспомнили обо мне? Отец поднялся с дивана и подошел к сыну. В его глазах читалось раздражение. — Не говори глупости, Тэхен. Мы всегда заботились о тебе. Мы обеспечивали тебя всем необходимым, даже если нас не было рядом. Мы работали, не покладая рук, просто хотели, чтобы у тебя было лучшее будущее. А здесь, в этой глуши, какое у тебя может быть будущее? Тэхен молчал, сдерживая рвущиеся наружу слова. Он знал, что любой его ответ будет использован против него. Он понимал, что они никогда не поймут его, не поймут его любви к бабушке, к этому дому, к этой простой жизни. Мать встала рядом с отцом, словно укрепляя его позицию. — Тэхен, пойми, мы делали это ради тебя. Ты наш сын, и мы хотим, чтобы ты был с нами. Представь себе возможности, которые откроются перед тобой! Ты сможешь учиться в лучших университетах, путешествовать по миру, занять достойное место в обществе. Разве ты не хочешь этого? Тэхен покачал головой, чувствуя, как отчаяние захлестывает его. — Вы не понимаете, — прошептал он, глядя на родителей с болью в глазах. — Дело не в деньгах и возможностях. Дело в любви, в заботе, в том, что вы упустили, оставив меня, когда я еще был ребенком. Бабушка дала мне все это, а вы сейчас пытаетесь отнять последнее, что у меня есть. В этом и заключается ваша роль в моей жизни? Если так, то она бессмысленна и неуместна. Вам давно следовало это понять и оставить нас в покое. В комнате снова повисла тишина, но на этот раз она была другой – тяжелой, гнетущей, полной невысказанных слов и неразрешенных обид. Тэхен видел в глазах родителей непонимание и раздражение, но не видел в них любви, не видел раскаяния. Он в очередной раз убедился, что их визит был ошибкой, что они никогда не смогут понять его выбор, его чувства, его жизнь. — Я остаюсь, — твердо произнес Тэхен, глядя прямо в глаза отцу. — Я остаюсь с бабушкой. Здесь мой дом, здесь моя семья. И никакие деньги, никакие возможности не заставят меня изменить свое решение. — Тэхен, но ты не можешь… — начала мать. — Да как ты смеешь, паршивец? Ты должен быть благодарен нам за все, что мы для тебя сделали! — рявкнул отец. В этот момент в комнату вошел Чимин, уверенно вставая рядом с Тэхеном. — Извините, что вмешиваюсь, — сказал Чимин, с твердостью в голосе, глядя на родителей Тэхена, — но, кажется, вы забыли, что Тэхен – взрослый человек и имеет право сам решать, где ему жить и с кем ему быть счастливым. Он никому ничего не должен. Отец Тэхена презрительно посмотрел на Чимина: — Кто ты такой, чтобы указывать нам, как воспитывать нашего сына, щенок? Тэхен мгновенно напрягся, почувствовав, как гнев захлестывает его. Он шагнул вперед, заслоняя Чимина собой. — Не смейте так с ним разговаривать, — резко произнес Тэхен, глядя отцу прямо в глаза. — Чимин – мой друг, и он имеет право на свое мнение. А я не позволю вам трогать тех, кто мне дорог. На этом мы можем закончить наш бессмысленный разговор. Думаю, вам пора.

🚬🚬🚬

Жнец лишь усмехнулся в ответ, его глаза блеснули сталью в свете фар. — Ты проиграл, Шуга. Заплати деньги, и мы забудем об этом. Пыль от шин еще не осела, а едкий запах горелой резины смешался с перегаром в воздухе. Толпа, до этого ревущая от воодушевления гонкой, теперь ощетинилась, как взбешенный улей. Крики и проклятия тех, кто ставил на Мина, хлестали со всех сторон, словно плети. Сам Юнги, с багровым от алкоголя и ярости лицом, тыкал жилистым пальцем в грудь Жнеца, возвышавшегося над ним, словно гора. — Не. Получишь. Ни. Копейки. Ублюдок! — процедил Юнги сквозь зубы, каждое слово отравлено ядом пьяной ярости. Он покачнулся, словно подкошенное дерево, готовое в любую секунду рухнуть. Байкер, словно сотканный из кожи и металла, покрытый шрамами, словно рунами древних проклятий, испещренный зловещими символами, лишь приподнял уголок губы в хищном оскале. Клык, сверкнувший в полумраке, придавал его ухмылке оттенок первобытной жестокости. Он играл с Юнги, словно кот с мышью, наслаждаясь отчаянием и бессильной злобой своей жертвы. Лицо, обычно скрытое под маской непроницаемого спокойствия, теперь исказилось гримасой презрения. Он привык, что его слово – закон, высеченный на камне, и этот пьяный выскочка осмелился пойти против него? — Следи за своим поганым языком, щенок, — прошипел Шин, опасно приближаясь к Юнги. — Или ты очень, очень… пожалеешь. Толпа замерла, словно по взмаху руки невидимого дирижера, предвкушая кровавое представление. Чьи-то губы скривились в злорадной усмешке, кто-то опасливо отводил взгляд, боясь навлечь на себя гнев Жнеца, но никто даже не помышлял о вмешательстве. Правила этих улиц просты и жестоки: здесь каждый сам за себя, а сочувствие – непозволительная роскошь. — Да пошел ты на хуй! — выплюнул Юнги, словно ядовитую змею. Охваченный безумием, он неуклюже замахнулся, но удар получился медленным, предсказуемым, пропитанным алкоголем и отчаянием. Шин легко уклонился от нелепой, пропитанной алкоголем атаки. Его рука молниеносно взметнулась вверх и обрушилась на челюсть Юнги. Тот отшатнулся назад и рухнул на грязную землю, издав приглушенный, болезненный стон. Из рассеченной губы хлынула кровь, мгновенно окрашивая пыль багровым, жутким цветом. Толпа взревела, подгоняемая первобытным инстинктом, жаждой крови. Чужая боль и унижение питали их азарт, словно бензин разгоряченное пламя. В воздухе отчетливо запахло адреналином, страхом и животным возбуждением. И Шин, прозванный Жнецом за свою беспощадность, не собирался давать слабину. Он навис над поверженным Юнги, подобно хищной птице над добычей. Его тень накрыла лежащего, словно саван. Не теряя ни секунды, Шин обрушил на Юнги очередной удар. Первый точно в солнечное сплетение, выбивая из парня остатки воздуха, словно из старого, прохудившегося меха. Юнги скрючился, судорожно хватая ртом воздух, но издавал лишь хриплые, булькающие звуки, похожие на предсмертные вздохи выброшенной на берег рыбы. Второй удар, туда же, заставил его согнуться пополам, словно сломанную трость. Острая, нестерпимая боль пронзила все тело, парализуя волю к сопротивлению. Третий удар сломал ему нос, окатив лицо горячей, пульсирующей кровью. — Ну что, герой? — прорычал Шин, схватив Юнги за воротник грязной куртки и грубо подняв над землей, словно безвольную марионетку. — Куда делась твоя удаль молодецкая? Где твой геройский запал? Юнги молчал, лишь судорожно хрипел и сплевывал кровь на грязный асфальт. Его глаза, полные клокочущей ненависти, горели сквозь пелену боли, словно угли под слоем пепла. В них читалось нежелание сдаваться, хотя тело уже почти не слушалось. — Ненавидишь меня? — усмехнулся Шин, обнажая в хищной ухмылке ряд желтоватых зубов. — Отлично. Ненависть – отличный стимул, чтобы выжить. Она тебя еще поднимет. Но я не даю стопроцентной гарантии. Он швырнул Юнги обратно на землю, словно ненужный мешок с мусором. Тот болезненно рухнул спиной на твердый асфальт, и мир вокруг на мгновение померк, погрузившись во тьму. Дыхание сперло, в глазах появились черные мушки, словно стая голодных ворон, кружащих над умирающим зверем. — Ты заплатишь все до последнего цента, понял меня? — прошипел Шин, наклоняясь к самому лицу Юнги. Его голос сочился ядом, презрением и угрозой, словно змеиный яд, капля за каплей. — Или я позабочусь о том, чтобы все твои близкие ощутили на себе всю горечь твоего провала. Я заставлю их захлебнуться в дерьме, которое ты развел. Запомни это. Юнги, собрав остатки сил, с трудом приподнял уголок окровавленного рта в подобие кривой, издевательской усмешки, и плюнул Шину в лицо кровью и слюной. Ярость придала ему сил для этого последнего, отчаянного жеста непокорности. Цепкая хватка. В ответ последовал очередной, сокрушительный удар в лицо. Еще один. Еще… Юнги рухнул на землю, и звездное небо над головой закружилось в безумном, головокружительном танце, сливаясь в одну размытую, пеструю кашу. Сознание ускользало, тонуло в густой тьме, уступая место черной пустоте.

🚬🚬🚬

Чонгук нервозно дергал ногой, сидя на одной из бочек в ангаре и чиркал спички о коробок, сжигая их до миллиметра. Хосок стоял рядом, скрестив руки на груди, то и дело поглядывая за пределы ангара – толпа там продолжала шуметь, перекрикивая музыку, и толпиться у линии старта, ожидая гонщиков, чтобы признать одного из них победителем. — Прекрати, все пальцы себе сжег, — раздраженно фыркнул Хосок, вырвав из рук друга коробок с остатком уцелевших спичек. Чонгук поднял на Хосока тяжелый взгляд, но промолчал, опустив взгляд в бетонный пол. — Я должен был его остановить, — Чонгук утопил лицо в ладони, потирая глаза от досады. — Хосок, я должен был! Блядство! — дернулся он на месте, всплеснув руками. — Не хорони его раньше времени. Прорвется. Это же Юнги, — а сам губу кусает от напряжения, не сводя взгляда с толпы за пределами ангара. — Прорвется? — рыкнул Чонгук, подняв на Хосока глаза. — Прорвется, блять? Ты забыл, с кем он тягается? Или тебе вообще плевать? — Чонгук поднялся на ноги, хватанув Хосока за грудки. В ответ Хосок лишь усмехнулся – криво, горько. Заглянул в дикие, мечущиеся глаза Чонгука и увидел в них свое отражение. Резким движением сбросил с себя хватку, словно скинул тяжелый груз. — Ты на взводе. Прибереги свои таланты для другого случая, — спокойно произнес Хосок, словно отчитывал провинившегося мальчишку, а не пытался успокоить друга, балансирующего на самом краю. — В конце концов, Юнги не вчера родился. Он знал, на что идет, ввязываясь в эту гонку. И, поверь мне, он прекрасно осознавал, с кем имеет дело. И он ясно обрисовал тебе свою позицию. Чонгук отшатнулся, словно от пощечины. В словах Хосока – холодная, режущая логика, но она лишь подливала масла в огонь. Ярость клокотала в венах, требуя выхода, рвалась на волю. Он сделал несколько резких шагов по ангару, словно не зная, куда себя деть. — Знал? Осознавал? — скрипнул зубами, поворачиваясь к Хосоку. В голосе – желчь и презрение. — Да он полез в самое пекло! А ты стоишь тут и рассуждаешь, словно это шахматная партия! Он мой друг, Хосок! Хосок оставался стоять на месте, тыча пальцем в свою грудь, словно вбивая гвоздь. — Он и мой друг, Чонгук. И поверь, я беспокоюсь не меньше твоего! Но прямо сейчас мы ничем не сможем ему помочь. Единственное, что мы теперь можем сделать – это ждать! И надеяться, что Юнги выйдет из этого дерьма целым. Хотя бы относительно целым. И прекрати нести эту чушь о том, что мне насрано, это выводит меня из себя, Чон. Так и знай. Я тоже на грани, но твои тупые истерики ему не помогут. Просто уймись. Он пересечет линию финиша живым, ты понял меня? Ты понял? — Чонгук словно потерялся, пораженный вспышкой, прорвавшей маску непроницаемости Хосока. Он редко видел его таким – разъяренным, яростным. Чонгук понял, что действительно перегнул палку, позволив эмоциям захлестнуть его, и сейчас ему стоило успокоиться и перестать винить всех вокруг, тем более Хосока. — Да, я понял… Я… Извини, я просто… — Я знаю. Понимаю. Покурим и успокоимся. — Эй, парни, не вашего ли друга там гасят? — надорвался тощий парень, вваливаясь в ангар, и нервно кивнул в сторону толпы. Только сейчас можно было заметить, как изменилось ее настроение – вдруг стало агрессивным и возбужденным. — Юнги? — Хосок так и замер с сигаретой в дрогнувших пальцах, словно пораженный ударом грома, а Чонгук в ту же секунду пулей сорвался с места. Он ворвался в толпу, словно ураган, расшвыривая тела, словно сорванные осенние листья. Ярость клокотала в нём, превращая нутро в пылающую кузню, а кровь – в раскаленную лаву. Лицо горело праведным гневом, глаза метали смертоносные искры. С первобытным рыком, вырвавшимся из самой преисподней его души, он бросился на Жнеца, как хищник, выпущенный на волю, отбрасывая его от бесчувственного тела Юнги. Ярость, густая и всепоглощающая, затопила разум, заставляя мир вокруг сузиться до одной-единственной точки: уничтожить. — Ты, ублюдок, совсем страх потерял?! — взревел Чонгук, встряхивая Шина за грудки, его пальцы судорожно впивались в холодную кожу куртки, словно желая вырвать клочок плоти. Вон Шин окинул парня презрительным, полным отвращения взглядом, отшвыривая его в сторону, как назойливую, поганую псину. — Не лезь, щенок. Не твое собачье дело, — процедил он сквозь зубы, сплевывая на грязный асфальт. В уголках губ Чонгука зародилась зловещая, хищная усмешка. — Да хуй ты угадал, мразотина! — прошипел он, принимая боевую стойку. В голове эхом отозвались слова тренера, вбитые потом и кровью на изнурительных тренировках: «Следи за плечами противника! Не медли ни секунды! Твоя жизнь может зависеть от этого!» Жнец расхохотался, и этот звук, пропитанный злобой и самодовольством, полоснул по нервам, словно лезвие по стеклу, заставляя волосы встать дыбом. Он упивался моментом, смакуя предвкушение кровавой потехи. В глазах плясали отблески безумия, а в позе чувствовалась уверенность хищника, загнанного в угол, готового растерзать любого, кто приблизится. — Дружок твой? Какая трогательная идиллия, — процедил Шин, сплевывая под ноги. — Ты еще слишком наивен, мальчик. Не понимаешь, что дружба в этом мире — позволительная роскошь только для идиотов. Слабаков. Чонгук не ответил. Вся его сущность была сосредоточена в одной точке, игнорируя словесную грязь, словно назойливые укусы мошкары. Внутри все сжалось в стальную пружину, готовую разжаться в смертельном броске, но он держал себя в ежовых рукавицах, помня о наставлениях. Первый удар – решающий и неотвратимый. Нельзя дать ему ни единого шанса. Шин ринулся вперед, как разъяренный бык, кулак обрушился на лицо Чонгука. Но тот, словно тень, ускользнул в сторону, избежав удара в последнее мгновение. Моментально последовал ответ – удар в солнечное сплетение, выбивающий дух из груди. Мужчина согнулся пополам в мучительном поклоне. Воспользовавшись идеальным положением противника, Чонгук схватил его за волосы, резким рывком обрушивая его голову на своё согнутое колено. Шин вышел из строя лишь на мгновение, пошатнувшись после того, как мальчишка отшвырнул его в сторону. Злость вскипела в венах, Шин оскалился, словно раненый зверь. Сила Чонгука питалась его праведным гневом, каждое движение было выверено, отточено до совершенства, каждое касание – безжалостно. Он дрался не только за друга, но и за справедливость, чтобы такие гниды, как Жнец, не смели чувствовать себя хозяевами жизни. Шин, пошатнувшись после очередного удара в лицо, попятился, ища спасения в ускользающей реальности. В глазах промелькнуло замешательство, тут же сменившееся звериной злобой. Он попытался переломить ход боя, но Чонгук был быстрее, проворнее, неуловимее. Удар за ударом, он методично уничтожал противника, не давая ему ни секунды передышки. Ярость и адреналин толкали его вперед, заставляя забыть о боли и страхе. Юнги, словно восставший из мертвых, очнулся, не сразу понимая, где он и что происходит. Воспоминания обрушились на него тяжелым молотом, и он, рыча проклятия под нос, с трудом поднялся на ноги, сплевывая кровь. Мир вокруг плыл, как в густом тумане, но злость оставалась кристально чистой, словно обсидиан. — Разберись со мной, жалкий ублюдок! — отчаянный крик Юнги, словно выстрел, пронзил гудящую толпу. Он пнул Жнеца в спину, словно надеясь этим ударом вырвать победу из грязных лап судьбы, сбивая того с ног. — Что, кишка тонка? Давай, мерзкий кусок дерьма! Давай же! Шин, взбешенный, вскочил на ноги. Его лицо исказилось в гримасе ярости, в глазах полыхал адский огонь. Чонгук, увидев это, ринулся к Юнги. — Хватит с тебя геройства на сегодня, Юнги, заткнись! — прошипел он, вклиниваясь между другом и надвигающейся угрозой. Его рука вцепилась в рукав Юнги, пытаясь удержать его от безрассудства, но тот вырвался, продолжая свой пьяный вызов. — Да я вас обоих в землю втопчу, мрази! — прорычал Жнец, шатаясь, словно подкошенное бурей дерево. Его слова были полны ненависти и клокочущей злобы. И в этот момент раздался первый выстрел. Резкий, как удар хлыста, он пронзил ночную тишину. Толпа взорвалась паникой: крики ужаса, бегство в никуда, рев моторов, словно предвестники апокалипсиса. Атмосфера мгновенно накалилась до предела, словно вот-вот должна была взорваться. — Дерьмово, Чонгук, он не шутил, — прошептал Хосок, словно надеясь, что друг услышит его даже сквозь рев ада, прижавшись к своему байку, опустившись на землю. Он сорвал сумку с мотоцикла и лихорадочно начал рыться в ней, нащупывая пачку денег, перевязанную канцелярской резинкой. — Блять, да здесь даже половины нет от его проигрыша. Юнги, чтоб тебя черти взяли… Хосок вновь сунул руку в сумку, нащупывая телефон. Это был телефон Чонгука. Слова друга, сказанные однажды, эхом воспоминания зазвучали в голове: — «Просто скинь Джину геолокацию – он все поймет. Сегодня он нам явно понадобится. И звони легавым немедленно, если ситуация выйдет из-под контроля». Страх ледяной хваткой сжал его сердце. Сегодня ситуация уж точно вышла из-под контроля. Давно.

🚬🚬🚬

Когда за родителями закрылась дверь, дом словно наполнился вязким, сдавливающим вакуумом. Тэхен подошел к бабушке, обнял её за плечи, чувствуя под ладонями хрупкость возраста. Чимин возник рядом, без слов предлагая свою поддержку. — Прости, милый, — прошептала бабушка, и голос ее надломился. — Я… как лучше хотела… Тэхен прижал её к себе, ощущая под руками податливую структуру костей. — Все хорошо, ба, — проговорил он, касаясь губами серебристых волос. — Главное, что все позади. Чимин, словно чувствуя, как сгущается воздух, налил воды и протянул стакан. Бабушка виновато улыбнулась сквозь проступившие слезы, принимая утешение. И словно желая откупиться от чего-то, принесла пироги, испеченные к их приезду. Настойчиво уговаривала их есть, словно в каждом кусочке таилось искупление. Тэхен машинально жевал, чувствуя, как вязкая тревога немного отступает. Чимин рассказывал что-то веселое из студенческой жизни, стараясь зажечь искорку в ее потухших глазах, вытянуть ее из сумрака воспоминаний. И у него получалось. Она тихонько смеялась, и лучики морщин вокруг глаз становились глубже, живее. — А помните, бабуль, как мы с Тэхеном чуть ваш сарай не спалили? Этот самодельный фейерверк… — раскатисто смеялся Чимин. Бабушка слабо улыбнулась, на мгновение прикрыв глаза. — Ох, и сорванцы! До сих пор помню, как сердце у меня тогда в пятки ушло! Тэхен, поддавшись волне тепла, тоже улыбнулся. Воспоминания о детстве, проведенном в этом доме, о беззаботных днях, наполненных солнцем и смехом, мягко окутывали его. Чимин умел, как никто другой, возвращать ему это ощущение покоя, стряхивать с души налипшую грязь. Чтобы окончательно рассеять непроглядную тень, Чимин, подмигнув Тэхену, предложил помочь убрать со стола. Тэхен молча кивнул, чувствуя, как эта простая, обыденная необходимость в действии вытесняет из головы тягостные мысли. Бабушка сначала отказывалась, но, увидев их неподдельное желание помочь, сдалась. Тэхен бережно собирал грязную посуду, стараясь не звенеть, а Чимин вытирал стол, напевая под нос какую-то легкую мелодию. И вскоре комната наполнилась тихим гулом их совместной работы и терпким запахом свежести. Казалось, буря миновала. Дом снова окутала атмосфера мира, сотканная из запаха свежеиспеченных пирогов и тихих разговоров. Но это была лишь зыбкая иллюзия – тонкий лед на поверхности глубокого, темного озера. Когда бабушка отвернулась к раковине, чтобы ополоснуть тряпку, Тэхен, словно вор, крадущийся в ночи, бесшумно подплыл к Чимину и, с замиранием сердца, показал экран телефона. В полумраке кухни вспыхнули холодные цифры геолокации. — Геолокация… Это от Чонгука, — прошептал он, и голос его дрогнул, как струна, задетая случайным прикосновением. Слова повисли в воздухе, как похоронный колокол, разрушая хрупкое перемирие, словно осколки стекла, рассыпавшегося по полу. Чимин, еще секунду назад болтавший без умолку, словно яркий солнечный зайчик, мгновенно померк, словно его накрыла тень. Он склонился ближе, пытаясь прочесть ответ в мерцании экрана, но словно вглядывался в бездну. — Только геолокация? Ни слова больше? — прошептал он, переводя взгляд с экрана телефона на друга. — Что это значит? Тэхен пожал плечами, и этот жест был полон беспомощности. Душный воздух кухни словно сдавил грудь, не давая вздохнуть полной грудью. — Не знаю, — прошептал он, поглядывая в сторону бабушки, словно боясь, что их тайные переговоры нарушат ее покой. — Может, что-то случилось? Чимин нахмурился и закусил губу, словно пытаясь сдержать рвущиеся наружу вопросы, ответы на которые и сам Тэхен навряд-ли знал. — Но что? Почему только координаты? — Он выхватил телефон, проворно водя пальцем по экрану, приближая и отдаляя изображение. — Заброшенный аэродром… у старого шоссе. За городом. Кажется, это не так далеко отсюда… — каждое слово было как удар, как эхо в пустом склепе, отзывающееся холодом в сердце. Тэхен замер, словно электрический ток пронзил его. Холодные мурашки побежали по коже, и в животе образовалась ледяная, сосущая пустота. Атмосфера домашнего тепла и уюта исчезла, как мираж в пустыне, оставив лишь тяжелую тишину, наполненную неприятным предчувствием, словно перед бурей. К этому ведь не может быть причастен его отец? Отказываясь верить, он вырвал телефон обратно. Впился взглядом в мерцающий экран, словно надеясь, что это злая шутка, досадная ошибка. Но бездушные координаты упрямо указывали на проклятую, Богом забытую дыру в нескольких километрах от деревни бабушки, словно насмехаясь над его надеждами. — Твою мать… — прошептал он одними губами, чувствуя, как внутри все обрывается и летит в пропасть. В голове, словно стая черных птиц, роились самые мрачные мысли. Что случилось? Почему только геолокация? Не успел? Не мог? — Тэхен, Чимин, может, еще чаю? Чимин, вздрогнув от неожиданности, поднял голову и, дернув плечами, неловко улыбнулся, пытаясь скрыть вдруг наплывшую тревогу. Тэхен же подлетел, торопливо поцеловал бабушку в щеку и заверил ее, что они обязательно заедут на следующей неделе, хотя сам не был уверен ни в чем. Чимин быстро пробормотал что-то в знак согласия, поддакивая ему. Они выскочили из дома, словно их подгонял невидимый хлыст. Бабушка выскочила на крыльцо следом, провожая их тоскливым взглядом, полным невысказанной тревоги. — Что это с ними? Уже в такси Чимин скороговоркой назвал адрес водителю, стараясь скрыть дрожь в голосе. Тот, бросив на них удивленный взгляд в зеркало заднего вида, хмыкнул: — Это туда, за старое шоссе? К заброшенному аэродрому? Вы уверены? Там же дороги нормальной нет, к самому месту не подъедешь, только объездом с другой стороны города. Если по вашему короткому маршруту, от точки придется еще пешком… топать, минут десять, не меньше. Гиблое место, скажу я вам… Чимин кивнул, стараясь скрыть растущее волнение. — Да, знаем. Все в порядке. Тэхен вжался в сиденье, чувствуя, как липкий страх сковывает его движения, словно паутина, опутывающая жертву. Он без конца набирал номер Чонгука, но в ответ слышал лишь равнодушный голос автоответчика, словно насмешку судьбы. Чимин сидел, молча уставившись в окно. Его обычно веселое лицо сейчас было серьезным и сосредоточенным, словно он решал сложную задачу, от которой зависела чья-то жизнь. Он чувствовал напряжение Тэхена и старался не подогревать его своими вопросами и опасениями, хотя сам был не меньше обеспокоен. Водитель, казалось, развлекался, наблюдая за ними в зеркало заднего вида, словно хищник, выслеживающий добычу. Сначала он пытался разрядить обстановку своими бессвязными рассказами, но потом, почувствовав их нежелание поддерживать разговор, затих, словно обидевшись на их невнимание. — Да, место там не самое приятное, — все же нарушил он тишину, словно не в силах удержать слова, рвущиеся наружу. — Лет пятнадцать назад, там нашли… ну, в общем, нашли кое-что. Не буду вдаваться в подробности, но место проклятое, это точно. Тэхен вздрогнул. Он почувствовал, как по спине пробегают мурашки, словно прикосновение ледяных пальцев. Неужели с Чонгуком случилось что-то ужасное? Он начал лихорадочно перебирать в памяти все их последние разговоры, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, но находил лишь обрывки фраз и ничего не значащие детали. Беспокойство нарастало, медленно, но верно отравляя его сознание. Водитель, почувствовав напряжение в салоне, вновь попытался разрядить обстановку, нарушив гнетущее молчание: — Говорят, там байкеры тусуются, на этом аэродроме. Гонки устраивают. Опасное место. Чимин встретился взглядом с Тэхеном. Тот лишь растерянно пожал плечами. Чонгук, конечно, водил мотоцикл, и пару раз даже катал его с ветерком. Но он никогда не говорил о гонках или байкерском клубе… Неужели он чего-то не знает? С каждой минутой тревога Тэхена нарастала, словно снежный ком, катящийся с горы, грозя погрести под собой все. Что там происходит? И что, черт возьми, Чонгук скрывал от него все это время? — А байкеры там давно? — спросил Чимин, стараясь отвлечь Тэхена от мрачных мыслей, словно от пропасти, в которую тот вот-вот сорвется. — Да уж лет семь как. Приезжают туда по ночам, дебоширят. Полиция их гоняет, а они все равно возвращаются. Любят, видать, адреналин. Тэхен вспомнил мотоцикл Чонгука. Он, конечно, любил скорость, но чтобы участвовать в нелегальных гонках… В голове начали роиться сомнения, как змеи, обвиваясь вокруг сердца, сжимая его в холодной хватке. Он отчаянно пытался отмахнуться от них, но они становились все сильнее и навязчивее. — А вы их видели? — спросил Тэхен, стараясь сохранить спокойствие в голосе, хотя внутри все дрожало от страха. — Этих байкеров? Водитель хмыкнул. — Ну как сказать… Видел, конечно. Здоровенные такие парни, в коже, с татуировками. На мотоциклах, как у дьявола. Тэхен сглотнул, с трудом подавляя тошноту. Описание не добавляло ему оптимизма. Он представил Чонгука, окруженного этими людьми, и его охватил ужас. Что, если он ввязался в какую-то опасную игру, из которой не смог выбраться в одиночку? Тревога достигла своего пика, превратившись в липкий, всепоглощающий страх. — И что, они там просто… гоняют? — продолжал расспрашивать Чимин, пытаясь хоть что-то выяснить. — Да кто знает, что они там делают, — пожал плечами водитель, словно ему было все равно, что с ними произойдет. — Может, просто развлекаются, а может, и что-то похуже. Там темно, глушь… Никто не увидит, что там происходит. Последние слова прозвучали особенно зловеще, словно предсказание. Тэхен почувствовал, как сердце забилось с новой силой, оглушая его своим стуком. Он смотрел в окно, пытаясь разглядеть хоть что-то в непроглядной тьме, но видел лишь мелькающие огни фар и бесконечную трассу впереди, словно дорогу в ад. С каждой минутой тревога Тэхена нарастала, как лавина, готовая обрушиться на него всей своей мощью. Водитель, своими рассказами, лишь подлил масла в огонь, словно наслаждаясь их страхом. Что ждет их там, на этом проклятом аэродроме? И самое главное – что там делает Чонгук? Жив ли он? Ему что-то угрожает? Эти вопросы терзали его разум, не давая покоя, как стая голодных волков. Ночь, словно хищник, обступила со всех сторон, смыкая свои черные объятия. Чимин в который раз обращался к Тэхену, пытаясь достучаться до него. Его вопрос, словно заезженная пластинка, царапал тишину салона вот уже в который раз: — Так и не берет? Тэхен, словно очнувшись, вздрогнул и, нервно постукивая пальцами по обивке, прохрипел: — Не берет. Каждая безуспешная попытка дозвониться до Чонгука отзывалась глухой болью в груди, словно от удара ножом. После этого короткого сообщения с геолокацией – словно крика о помощи, оборвавшегося на полуслове, – Чонгук словно растворился в ночи, игнорируя все звонки и сообщения, словно призрак, исчезнувший в темноте. Когда такси выплюнуло их на заброшенном шоссе, извергло в пасть ночному чудовищу, Чимин, кутаясь в тонкую куртку, поежился, словно почувствовал могильный холод этого места, и, твердо указав на полуразрушенные ворота с ржавой табличкой, проскрипел: — Кажется, здесь… Он судорожно вглядывался в карту на телефоне, слабый свет экрана высвечивал на его лице смесь страха и решимости, словно лицо солдата перед боем. — Да… Точно здесь, — пробормотал он, обращаясь к таксисту. — Спасибо вам, всего доброго. Тэ, выходим. Ночной воздух встретил их не объятьями, а ледяной пощечиной, будто предупреждая о незваном вторжении. Чимин, инстинктивно ища опору, схватил Тэхена за локоть, пытаясь укрыться от нависшей угрозы, почувствовать тепло родной руки. Он обеспокоенно огляделся. Вдали, словно призраки давно минувших лет, вырисовывались темные, зловещие силуэты построек заброшенного аэродрома, окруженного мрачными лесами. Тишина здесь казалась какой-то неестественной, зловещей, будто затаившейся перед прыжком. — Ну что, идем? — сорвалось с губ Тэхена, в его голосе звучала напускная решимость, скрывавшая под собой клубок тревоги. Он взглянул на друга, ища в его глазах хоть каплю уверенности. — Думаешь, все-таки стоит? — прошептал Чимин, и в его дрожащем голосе сквозил неприкрытый страх. Каждая клеточка его тела кричала об опасности, но он знал, что не может бросить друга. — Я должен, Чим, — твердо произнес Тэхен, сжимая его руку. — Должен понять, что, черт возьми, здесь происходит. Ты можешь остаться здесь, если… — Нет! — резко оборвал его Чимин, выпрямляясь. — Мы идем. Вместе. В его голосе появилась сталь, оттенок решимости, рожденный страхом за друга. Он понимал, что один Тэхену там не справиться, и он не позволит ему идти в эту тьму в одиночку. Они всегда были вместе, и сейчас он не оставит его. Они шагнули вперед, в глотку ржавых ворот, чьи железные объятия разверзлись с таким визгом, будто сама преисподняя застонала. Тэхен, взвалившись плечом на решетку, заставил ее покориться. Асфальтовая пустыня аэродрома встретила их гулким эхом, каждый шаг отдавался в ночной тишине, сплетаясь в зловещую симфонию тайны. Добравшись до задних врат старого ангара, одного из немногих, брошенных на задворках этого забытого Богом места, Тэхен осторожно заглянул внутрь. Тихая музыка, словно шепот призраков, доносилась изнутри, но сам ангар, на удивление, оказался пуст, словно выпотрошенная рыба. Но стоило прислушаться – и в ушах зазвенели отголоски криков и воплей. Сердце Тэхена заколотилось, когда сквозь этот хаос он расслышал яростный крик, сопровождающийся до боли знакомым голосом – голосом Чонгука. — Давай, Чим, тут никого, — прошептал Тэхен, чувствуя, как морозные мурашки ползут по спине, словно незваные гости. На цыпочках, крадучись, словно тени, они пробирались через пустоту ангара, лавируя между брошенными мотоциклами, перевернутыми бочками и горами мусора, словно по минному полю. Чимин следовал за другом, как верный пес, тенью, неотступно. Прижавшись к ледяной стены у основных ворот, Тэхен выглянул наружу. Толпа, громадная и извивающаяся, словно змеиный клубок, окружала кричащий, рычащий эпицентр хаоса. Взглянув на Чимина, Тэхен увидел в его глазах отражение собственного страха – такой густой, что его можно было намазывать на хлеб. — Это безумие, — прошептал Чимин, словно прочитав мысли Тэхена. — Да, но мы должны… — …помочь Чонгуку. Окей, идем уже, — прервал его Чимин, вздохнув, словно перед прыжком в ледяную воду. — Один хрен неизбежно. Если уж помирать, то вместе. Как говорится, умирать, так с музыкой… Тэхен кивнул, одаривая друга благодарной улыбкой, в которой смешались страх и решимость. В этот момент их связь казалась крепче брони, их дружба – единственным маяком в этом море безумия. Они вынырнули из тени ангара, направляясь к толпе, стараясь придать своим лицам байкерскую брутальность, дабы вписаться в этот кипящий котел. Внезапно, после утробного крика, раздался оглушительный выстрел. Тэхен и Чимин замерли, как кролики перед удавом, и, переглянувшись, поддались всеобщей панике. Чимин, закрыв уши ладонями, сжался от ужаса, будто в предсмертной агонии. Тэхен, обхватив его, оттащил в сторону от обезумевшей толпы, подальше от этого всепоглощающего хаоса. Перед глазами все поплыло, как мутные картинки из кошмарного сна, как будто кто-то вылил ведро краски на холст реальности. Снова раздался выстрел. Тэхен, обуреваемый страхом за Чонгука, встряхнул перепуганного друга за плечи, стараясь вернуть его в реальность. — Чимин, жди здесь, хорошо? — прошептал он, стараясь казаться спокойным, хотя внутри все кричало от ужаса. Чимин часто закивал головой, словно марионетка, не до конца осознавая происходящее, будто его мозг отключился, не выдержав напряжения. Тэхен ускользнул в непроглядную пасть толпы, словно тень, крадущаяся от света, бросив последний взгляд на друга, чье лицо исказила гримаса первобытного ужаса. — Эй! Стойте! — этот крик, сорвавшийся из самой глубины души Тэхена, разорвал пелену оглушающего хаоса, пронзив ее подобно лезвию. Он ринулся вперед, словно обезумевший, отчаянно прокладывая себе путь сквозь сомкнувшиеся ряды людей, ставших безликой, давящей массой. Но увиденное заставило его замереть, словно пораженного молнией. Кровь застыла в венах, обращая его в ледяную статую, ноги словно вросли в мостовую. Чонгук… Его Чонгук, чья одежда алела зловещим багрянцем, словно художник-маньяк выплеснул на нее всю палитру боли, а лицо превратилось в маску из грязи и запекшейся крови, беспомощно стоял на коленях. Перед ним, словно из кошмарного сна, возвышалось воплощение первобытного зла. От мужчины веяло такой звериной, необоримой угрозой, что воздух вокруг искрился невидимыми разрядами, готовый взорваться от напряжения. Рядом с Чонгуком, его бледным отражением в этой трагедии, на коленях корчился незнакомец. От былой красоты его лица остались лишь жалкие осколки, превратившиеся в кровавое месиво, а одежда насквозь пропиталась липкой, алой влагой. Он тяжело дышал и покачивался из стороны в сторону, будто едва держался на остатках сознания. Чонгук вскинул голову, и взгляд его наткнулся на Тэхена. Внутри все оборвалось, словно под ногами разверзлась бездна. Тэхен, застывший прямо перед ним в пяти шагах, с широко распахнутыми от испуга глазами, казался нереальным видением. Чонгук смотрел на него, парализованный ужасом и непониманием. Что, черт возьми, он здесь забыл?