Оглушающее эхо прошлого
4 января 2026 г., 17:07
В автомастерской Намджуна царит не просто хаос, а скорее, контролируемый беспорядок творца, разительно отличающийся от стерильной чистоты обычных СТО. Здесь запах машинного масла танцует в воздухе с терпким ароматом старого металла, создавая пьянящий коктейль, будоражащий не только обоняние, но и самые сокровенные уголки памяти. Инструменты, кажется, живут своей жизнью, разбросанные повсюду, словно осколки взорвавшейся звезды, каждый из которых помнит прикосновение рук Намджуна. Он работает в этом убежище в одиночестве, не преследуя звонкую монету, а из глубокой, почти религиозной любви к своему делу, вкладывая частицу собственной души в каждую деталь, в каждый винтик, в каждую искру, вылетающую из-под сварки.
Юнги – частый гость этого приюта для усталой техники и поломанных душ, находящий здесь островок спокойствия среди бушующего океана городской суеты. Его место – старый, обшарпанный диван, с пружинами, предательски впивающимися в задницу, свидетель множества историй, пропитанный запахом табака, бензина и легкой меланхолии. В окружении разбросанных запчастей, поблескивающих инструментов и мерцающего света ламп, он чувствует себя как дома, в своей стихии, среди родного, понятного хаоса.
Он приходит не помогать, хотя и шарит, как отличить гаечный ключ от разводного, а просто быть рядом, разделить молчанку и одиночество друга, раствориться в гаражной атмосфере, как в коконе. Запотевшая бутылка пива всегда под рукой, как верный спутник в этих неспешных разговорах. Музыка, хрипящая и потрескивающая из старого радиоприемника, словно голос далекого друга, заполняет пространство, создавая уют.
Здесь они балакают обо всем и ни о чем: про музон, про жизнь, про мечты, про девчат всяких, растворяясь в воспоминаниях, словно в густом, тягучем меду.
Радио тихо бубнит, парни что-то бормочут, инструменты стучат – всё это в симфонию сливается, где время теряет свою власть. В гараже Намджуна Юнги обретает нечто сокровенное, то, чего не может отыскать больше нигде – тишину, обволакивающую душу, и умиротворение, словно мягкий плед. Это его личный оазис, укромный уголок, где он может сбросить тяжелую маску, обнажить истинную сущность и просто быть собой, без наносного лоска и фальшивых улыбок.
И вот, сегодня, Юнги снова здесь, с самого утра, устав от гнетущей тишины своей полупустой квартиры. Намджун колдует над стареньким Ford Escort XR3, словно алхимик, превращающий свинец в золото. Поднятый капот обнажает внутренности машины. Словно хирург, Намджун склоняется над мотором, гаечный ключ в его руках сверкает в лучах утреннего солнца. Его крепкое, атлетически сложенное тело, обычно скрытое под просторной одеждой, выдает в нем человека, не чуждого физическому труду. Короткие, аккуратно подстриженные темные волосы открывают волевой лоб и подчеркивают серьезность взгляда, прикованного к деталям двигателя. В общем, видно, что силушка есть и дело знает. Одет он просто, но практично: темно-синяя рабочая куртка, немного великоватая, накинута на простую серую, испачканную машинным маслом, футболку, а на ногах – видавшие виды джинсы, закатанные до колен.
Юнги устало опускается на продавленный диван, обитый выцветшей тканью, и с тихим хлопком откупоривает бутылку ледяного пива, извлеченную из утробы дребезжащего холодильника. Он готовится наблюдать за таинством, которое происходит в другом конце мастерской.
— Чё на этот раз? — спрашивает Юнги и, запрокинув голову, наслаждается первым глотком, обжигающим горло приятной прохладой.
— Да вот, решил этому старикану вторую жизнь подарить, — отвечает Намджун, не отрываясь от работы. В голосе запал, как у фанатика. — Хочу восстановить его до первозданного вида. Это будет мой шедевр, клянусь тебе.
Юнги усмехается, зная эту неукротимую страсть Намджуна к ржавым остовам, к их богатой истории, к неповторимому духу ушедшей эпохи. В каждой брошенной машине, которую он решается вернуть к жизни, Намджун видит не бездушную кучу металла, а живую легенду, достойную сохранения, мост между прошлым и будущим. Он работает методично, с ювелирной точностью, с любовью, вкладывая в каждую деталь не только умение, но и частичку собственной души. И Юнги ценит это в нем превыше всего – дар видеть красоту там, где ее не замечают другие, умение находить смысл в забытом, в том, от чего большинство давно бы с презрением отмахнулось.
Юнги перекатывается на диване, устраиваясь поудобнее, и делает еще один продолжительный глоток пива, прислушиваясь к еле заметному хриплому шепоту радиоприемника. Он тянется к нему и, коснувшись потрескавшегося регулятора, прибавляет громкость. Динамики закашливаются, забрызгав пространство искрами статики, и в мастерскую врывается бодрый, энергичный голос диджея.
— С вами, как всегда, Хит FM, мои ненаглядные! Радио, которое дышит с вами в унисон. Напоминаю, что на календаре третье мая, погода – ляпота! И в этот чудный день дарю вам песню, которая для кого-то станет глотком ледяной воды в жару, для кого-то – робким прикосновением первой любви! В эфире для вас, мои сетевые сталкеры,
Ashes Remain – Right Here.
Майское солнце щедро изливается сквозь витражные окна мастерской, играя в вальсе с пылинками и расписывая стены золотыми фресками. Мотоциклы на плакатах кажутся живыми, ретро-кары дышат скоростью, а инструменты на верстаке сверкают, словно осколки несбывшихся грез. Из допотопного радиоприемника, приютившегося в углу, рвется знакомый, до боли в сердце, гитарный рифф.
Юнги, прикрыв веки, откидывается на обветшалую спинку дивана. Песня, как старый, заржавевший ключ, с усилием проворачивается в замке памяти, высвобождая бурные ветра юношеского бунтарства. Вот он снова ловит этот пьянящий коктейль запахов: бензин, смешанный с дешевым табаком, витает в прокуренном салоне старенькой тачки Намджуна. Этот запах – как пароль в их прошлое, эссенция бурной юности.
Солнце, словно раскаленный уголь, плавит асфальт, превращая дорогу в мираж. Жара клубится, поднимаясь от раскаленного полотна призрачными волнами. В салоне выцветшего до небесно-голубого оттенка Ford Mustang 1966 года, пропитанном пылью времени, царит терпкий аромат старой кожи, бензина и приключений. Это ностальгический запах свободы, знакомый до боли в сердце.
Юнги, откинувшись на продавленное сиденье, чувствует, как Mustang дрожит каждой своей деталью.
Яростный рев двигателя V8, работающего на пределе возможностей, глушит все, кроме свиста ветра, прорывающегося сквозь изношенные уплотнители.
Мустанг Намджуна – не просто груда металла, это живая легенда, дышащая историями. Облупившаяся краска, рыжие пятна ржавчины, заплатки на сиденьях – каждая отметина хранит отпечаток бесчисленных поездок и безбашенных приключений. Эта тачка видела алые рассветы, безумные ночные гонки по пустынным шоссе и пыльные фестивали под открытым небом, где они, молодые и беззаботные, отрывались по полной. Это их символ молодости, бунтарства и неудержимой жажды жизни.
Ветер, ворвавшийся в салон, треплет его волосы, обжигает разгоряченное лицо поцелуями пыли. Впереди – лента дороги, убегающая в манящую даль, зовущая к новым открытиям. На приборной панели пляшет стрелка спидометра, неумолимо приближаясь к опасной отметке. А Юнги чувствует, как разливается по венам знакомый адреналин. В этой безумной гонке нет места страху, только пьянящее чувство полета и восторг от предвкушения неизведанного, от возможности снова ощутить себя частью этой легенды, частью этой свободы. Он улыбается, вспоминая беззаботный смех друзей, и на душе становится тепло.
А ведь уже тогда он не представлял жизни без утробного рева мотора, без пьянящего запаха жженой резины, без опасности, что обнимала его, словно вторая кожа, вытатуированная на судьбе. «Байкер Шуга», – шептали о нем с уважением и, чего греха таить, с благоговейным страхом. Он был дьявольски хорош, чертовски талантлив. И именно это чуть не убило его. Авария… куски воспоминаний, взрыв боли, ледяная темнота, а затем – долгая, изматывающая реабилитация. После нее он словно заново учился дышать полной грудью. От прошлого пришлось отсечь все связи, даже с самыми близкими друзьями. Не потому, что разлюбил, а потому, что боялся. Боялся дрогнуть, сорваться в пропасть, вернуться к той грани, что однажды едва не стоила ему жизни.
Намджун, склонившись над раскуроченным нутром автомобиля, сосредоточенно выуживает из двигателя очередную проблему. Гаечный ключ танцует в его руке, словно продолжение его собственных мыслей, а измазанные маслом пальцы, испещренные шрамами от ожогов и порезов, безошибочно находят нужное место. Он вполголоса подпевает хриплому голосу из старенького радиоприемника, на мгновение отрываясь от работы, чтобы украдкой бросить взгляд на Юнги. Увидев его расслабленное лицо, тронутое тенью едва заметной улыбки, невольно улыбается в ответ. В этих простых моментах, в общей любви к музыке, скорости и железу, заключается вся соль их дружбы – прочной, как стальной трос, надежной, как швейцарские часы, и проверенной беспощадным временем. Намджун никогда не лезет в душу, не выспрашивает о прошлом, просто находится рядом, как маяк в бушующем океане.
Когда песня заканчивается, Юнги с облегчением открывает глаза и делает большой глоток холодного пива из запотевшей бутылки. Освежающая горечь приятно обжигает пересохшее горло. Он переводит взгляд на Намджуна, который, кажется, вновь растворился в работе. Теплая волна благодарности окатывает его. Здесь, в компании близкого друга, он может быть собой, без масок и притворства. Но прошлое, подобно занозе, продолжает саднить, напоминая о себе.
— Как там остальные лоботрясы? Прошла будто вечность с тех пор, как мы собирались все вместе, — произносит Юнги, нарушая тишину. Этот вопрос – словно зонд, выпущенный в темноту, чтобы нащупать почву.
Намджун усмехается, не отрывая взгляда от двигателя:
— Хосок на днях заскакивал, просил проверить его любимый кавасаки, смазать цепь. Говорит, что-то слегка дребезжит. В своем репертуаре, переживает за каждую царапинку, как за собственную. Я ему говорю: «Хосок, да он у тебя как новенький, ты его больше любишь, чем себя!», а он только отмахивается, смеется.
Юнги мысленно улыбается, вспоминая сверкающий, черный с темно-зелеными вставками Kawasaki Ninja H2R Хосока.
— А Чонгук? Джин? — спрашивает Юнги, приподнимаясь на диване.
— Чонгук в последнее время какой-то неуловимый. На прошлой неделе только и заехал, по моей просьбе, поршневые кольца привез, немецкие, качественные, я такие давно искал. Серьезный такой, деловой, возмужал… я чуть пивом не подавился, когда его увидел! Скоро шире меня будет, придется комплексовать, — Намджун наконец вытирает руки об ветошь, улыбаясь. — Ну, а Джин умчался к родителям около недели назад, сказал, по возвращении надо будет тормозные диски на его тачке поменять. В последнее время только и жалуется на них. Говорит, скрипят и дергают при торможении. Вечные проблемы с этой его машиной. Он в ней только кофе пьет и по телефону болтает, а потом удивляется, что она ломается.
Юнги качает головой, усмехаясь. Все они остаются собой. Но что-то меняется. Он чувствует это. Словно он отстал, выпал из общей картины. Хочется спросить про детали, которые привез Чонгук, узнать, какого года выпуска Ford, над которым колдует Намджун, но слова застревают в горле. Впервые он чувствует себя чужим.
В мастерской воцаряется молчание, нарушаемое лишь тихим потрескиванием радио и мерным стуком инструментов. Юнги снова откидывается на диван, глядя в потолок. Слова Намджуна эхом отдаются в голове. Они двигаются вперед, строят жизнь, становятся старше. А он… он словно застрял в прошлом.
— Знаешь, Джун, — тихо произносит Юнги, голос его звучит глухо, словно из-под толщи воды, — а ведь ты прав. Время летит. Как песок сквозь пальцы.
Намджун, заметив перемену в настроении друга, выпрямляется. Он облокачивается на крыло выцветшего форда, задняя часть которого прикрыта брезентом. Намджун знает Юнги как никто другой. Чувствует малейшие колебания в его настроении, видит, как тот снова и снова погружается в пучину собственных мрачных мыслей.
— Эй, все в норме? — спрашивает Намджун, стараясь сохранить в голосе непринужденность. В глазах, однако, читается искренняя тревога.
Юнги вздыхает, устало трет лицо свободной от пива рукой.
— Да… порядок. Просто… Хосок и Чонгук… Они все еще гоняют, да?
Вопрос висит в воздухе, словно капля бензина, готовая сорваться и воспламенить все вокруг. Намджун отводит взгляд. Он не хочет лгать, но и прямой ответ может ранить друга еще сильнее.
— Ну… да. Иногда выезжают. Не так часто, как раньше, конечно. Все-таки возраст… — Намджун заминается, понимая, как неловко звучат его слова.
— Возраст, — с горькой усмешкой повторяет Юнги. — Звучит так, будто они уже старики. А я, значит, уже совсем списан в утиль. На металлолом.
— Да брось ты, — Намджун, отлипнув от автомобиля, приседает на корточки рядом с Юнги. Его взгляд полон сочувствия и понимания. — Никто тебя никуда не списывал. Просто… ты выбрал другой путь. И это нормально.
— Другой путь? — усмехается Юнги, в голосе прорезается раздражение и неуважение к самому себе. — Путь труса, который боится даже смотреть в сторону мотоцикла? Я же всегда был… Шугой. Я жил этим. Дышал этим. А теперь? Что от меня осталось? Жалкая тень прошлого. Призрак, бродящий по руинам былой славы.
В голосе Юнги звучит неприкрытая боль, разочарование в самом себе. Намджун понимает его негодование. Он знает, как Юнги тоскует по прошлому, по тем временам, когда он был королем дорог, бесстрашным и свободным. Но авария… она изменила всё. Оставила глубокий шрам не только на теле, но и на сердце.
— Послушай, — начинает Намджун, стараясь говорить без нажима, но убедительно, — ты многое пережил. Авария… это был страшный удар. И то, что ты боишься… это естественно. Любой бы боялся. Но это не значит, что ты трус. Это значит, что ты жив. И ты ценишь эту жизнь.
Юнги молчит, глядя в грязный бетонный пол. В его глазах читается мучительная борьба. Страх и желание. Прошлое и настоящее. Он хочет снова почувствовать себя живым, ощутить адреналин, почувствовать ветер в волосах, но боится, что эта жажда скорости может вновь стоить ему жизни.
Намджун внимательно смотрит на него, серьезно, в упор. Он видит все. Видит борьбу, что происходит в душе друга. Видит тоску, спрятанную за маской безразличия. Видит ненависть к себе за слабость, за неспособность переступить через страх.
— Юнги, — тихо произносит Намджун, — ты не должен никому доказывать, кто ты есть. Ты все тот же Шуга. Просто… теперь у тебя есть другая сторона тебя. Более мудрая. Более осторожная. И это не делает тебя хуже. Это делает тебя сильнее.
Юнги отворачивается, глядя в запыленное окно. Солнце продолжает пробиваться сквозь облака, льет свой золотой свет, но теперь он кажется каким-то тусклым, холодным. Внутри что-то щемит, саднит. Тоска по прошлому, как он ее называет, продолжает его грызть, медленно, неумолимо. Она требует ответа. И он знает, что рано или поздно ему придется его дать. Ему придется столкнуться со своим страхом лицом к лицу. Но готов ли он к этому? Готов ли он рискнуть всем ради призрачной возможности вновь почувствовать себя собой? Этот вопрос остается без ответа, висит в воздухе, словно тяжелое облако, готовое разразиться грозой.
🚬🚬🚬
Солнце палит нещадно, превращая душный воздух в подобие раскалённой печи. Чимин еле тащится, с трудом переставляя ноги, но все же доползает до пятого этажа этой стремной обшарпанной пятиэтажки, задыхаясь, будто загнанная лошадь после долгой скачки. Каждая ступень даётся с неимоверным усилием, а в голове долбит лишь одна мысль: — «Ким Тэхен, чтоб тебя! Какого хера тебя занесло на самый верх этой богом забытой хрущёвки?» Чимин, восемнадцать лет отроду, выглядит так, будто пробежал марафон и на пятом этаже сдох. Его рыжие волосы, выкрашенные явно в домашних условиях, торчат в разные стороны, обрамляя взмокшее лицо. Пряди слипаются на лбу, а цвет вообще вырви глаз, особенно на фоне красных щек. Веснушки, словно солнцем обрызгали, густо усыпают щёки и переносицу, добавляя его лицу мальчишеской непосредственности. Одет в широкую белую футболку с каким-то рисунком и драные джинсы – обычный прикид для катания на скейте. На ногах кеды Vans, видавшие виды, испещренные следами многочисленных трюков и падений. В руке Чимин крепко сжимает свой верный скейтборд, который в этот момент ощущается неподъёмным якорем. Лёгкая доска, с которой он обычно порхает по улицам, сейчас кажется непосильной ношей. Добравшись до нужной двери, Чимин прислоняется к стене, пытаясь отдышаться. Он чувствует, как бешено колотится сердце, а в горле пересохло. Наконец, набравшись сил, кое-как выпрямляется и настойчиво, словно коммивояжер, пытающийся всучить ненужную вещь, пару раз подряд вдавливает кнопку звонка. — Да иду я, иду! Уши-то побереги, — ворчит Тэхен, распахивая дверь с такой силой, будто пытается выбить ее ногой. Чимину приходится инстинктивно отскочить, спасая свой многострадальный нос. — Руки бы тебе повыдергать за эти утренние серенады. — Чё так долго копался, соня? — Чимин, не церемонясь, как к себе домой, врывается в квартиру, оттеснив сонного Тэхена в сторону. — Ты хоть помнишь, как выглядит солнечный свет? — А чё без предупреждения, как снег на голову в августе? — Тэхен прохрипывает в ответ, с трудом разлепляя глаза и захлопывая дверь. Чимин невольно замирает, окинув взглядом друга. Даже сонный, помятый и непричесанный, Тэхен умудряется выглядеть так, словно только что сошел с обложки глянцевого журнала. Растрепанные вьющиеся осветленные волосы непослушно обрамляют его лицо, подчеркивая высокие точеные скулы и чувственные припухлые губы, словно он только что предавался сладостным поцелуям. В левом ухе, чуть поблескивая, виднеется маленькая серебряная серьга-кольцо. Обнаженный торс, лишь слегка прикрытый домашними шортами в клетку, демонстрирует рельефное, подтянутое тело, о котором большинство мечтает, изводя себя диетами и изнурительными тренировками. Линии пресса, проступающие сквозь сонную расслабленность, кажутся высеченными из камня. На тонком запястье правой руки тускло поблескивает плетеный кожаный браслет, а на шее, под ключицами, едва заметно проглядывает тонкая серебряная цепочка с небольшим кулоном в виде буквы V. Кожа Тэхена, обычно смуглая, сейчас кажется особенно светлой в полумраке квартиры. На плече, почти незаметно, виднеется небольшая родинка в форме полумесяца, словно случайная метка, поставленная небрежным художником. Чимин не может отвести взгляда, невольно любуясь этой небрежной, но безупречной красотой, словно застывшей в мгновении между сном и явью. — Ты опять полдня просираешь в царстве Морфея? — Чимин с нарочитым презрением оглядывает друга, представшего перед ним в одних домашних шортах. Бросив скейт у порога, он прошагивает по сумрачному коридору тэхеновской двушки в сторону кухни-гостиной. — Так всю жизнь проспишь, олух царя небесного. — Ой, завались, а! Ради всего святого и падшего. Причитаешь, как моя бабуля, — огрызается Тэхен, обходя Чимина и направляясь к кухонному столу, на котором полный срач, достойный кисти художника-авангардиста. Пустые дошираки соседствуют со смятыми бумагами и банками из-под пива, образуя причудливый натюрморт. Схватив полупустую бутылку воды, он, словно путник, измученный жаждой в пустыне, жадно припадает к горлышку, осушая ее залпом. — Какого хрена приперся ни свет ни заря? Солнце только зенки продирает. — Четыре часа дня, Тэ, ты серьёзно? — Чимин кривится, бросив на друга взгляд, полный наигранного отвращения. — У тебя там случайно день с ночью местами не поменялись? Тэхен лишь удивленно вскидывает брови, словно подавился воздухом, поджимает губы и запускает пустую бутылку в полет, прямиком в угол, где уже высится внушительная гора ее сородичей. Похоже, Тэхен всерьез претендует на звание чемпиона по меткости в утилизации мусора. Плотные шторы превратили квартиру в склеп, в котором можно смело снимать сцены для фильма ужасов, а в спертом воздухе воняет табаком и перегаром. Как будто в квартире только что отгремела эпическая вписка, на которую Чимина, по какой-то причине, не пригласили. — Что у тебя тут за свинарник? — Чимин, вооружившись лупой брезгливости, продирается, словно археолог, сквозь хаос вещного беспорядка к дивану, откуда бормочет телевизор. У журнального столика гора из коробок от пиццы и пивных банок. — Я на месте твоей бабушки даже ребуцию на подоконнике тебе бы не доверил. А тут целая квартира… — говорит он и переступает порог спальни, но тут же отпрыгивает назад, словно коснулся оголенного провода. — Салют, — хрипит незнакомый голос, словно доносящийся из глубин преисподней. На смятой простыне, словно ленивый лев на саванне, лежит полуобнаженный мужик. На нем лишь боксеры, выставляющие напоказ крепкое, загорелое тело. Полуприкрытый, сонный взгляд одного глаза оценивающе скользит по Чимину. Лицо, тронутое печатью бурной ночи, выдает неистовое веселье, а мощный торс и руки, словно холст безумного художника, испещрены татуировками, сплетающимися в сложную наскальную живопись. Чимин не пытается понять, что там нарисовано, и вылетает из комнаты, как ошпаренный. — Тэхен, что за херь?! Не мог предупредить, что у тебя там полуголый мачо валяется?! — возмущенно взвизгивает Чимин, швырнув в друга подвернувшейся под руку футболкой, словно гранатой в окоп. Тэхен переводит затуманенный взгляд с футболки, свалившейся на пол, на мечущегося друга. Голова раскалывается, как будто ее молотом бьют, каждая мысль отзывается болью. — Да не ори ты так, башка и без того вдребезги, — прохрипывает он, судорожно схватившись за виски. — Неудивительно, — Чимин оглядывает полумрак комнаты, пропитанный дымкой похмелья. Комната больше напоминает поле битвы, чем жилое пространство. Одежда валяется в беспорядке, словно после внезапного обыска, а спертый воздух пропитан запахом дешевого пива и сигаретного дыма. — Боюсь представить, сколько тут пустых банок из-под алкашки. Целый металлургический комбинат, наверное. В комнате хаос. На столе, заваленном грязной посудой и окурками, одиноко стоит недопитый стакан с остатками чего-то мутного. На полу, усыпанном крошками и обрывками журналов, виднеются следы вчерашнего разгула. Комната дышит похмельем и усталостью. Чимин невольно вздрагивает, когда в поле зрения снова возникает этот полуобнаженный Аполлон. На этот раз, к счастью, его грешную задницу прикрывают темные джинсы, потертые и явно повидавшие виды, а сам он на ходу втискивается в растянутую футболку. Чимин едва сдерживает вздох невольного восхищения, разглядывая незнакомца. Не мужик – молодой парень, едва перешагнувший порог двадцати двух, с дерзким взглядом и грацией самоуверенного хищника. И, стоит признать, дьявольски притягательный. Натянув футболку, он бросает мимолетный, оценивающий взгляд на Чимина и, словно дикий зверь, одним властным движением притягивает Тэхена за талию. Впивается в его губы с голодной, почти яростной страстью, будто вечность был в разлуке. Поцелуй долгий, обжигающий, полный невысказанных слов и пылких обещаний. Чимин густо краснеет. Тэхен, обычно возвышающийся над Чимином почти на голову, рядом с этим парнем кажется хрупким, почти невесомым. Словно нежный цветок, попавший в стальные объятия. Чимин, чувствуя дикий стыд от того, что ввалился в такой момент, резко отворачивается. Куда угодно смотрит: на паутину в углу, где только пыль и тоска, на облезлый потолок, на стены, которые время погрызло. Главное – не видеть этот беспредел. — Я сваливаю. Еще увидимся, детка, — говорит парень, который явно уже проснулся и полон сил. Голос у него такой бархатный, как будто он только что из душа вышел. Уверенности хоть отбавляй, но и нежность тоже есть. Тэхён кивает, как-то криво улыбается, типа ему неловко и немного грустно. Чимин смотрит на них, как на инопланетян. Он вообще не понимает, что происходит. Между этими двумя какая-то искра бегает, напряжение висит в воздухе, и он чувствует себя лишним, как будто заглянул в чужую драму. — Полуголый мачо, кстати, именуется Чонгуком, — улыбается парень, проходя мимо обалдевшего Чимина. Его слова, произнесенные с нарочитой небрежностью, словно бросают вызов и одновременно провоцируют. Подмигивание, которым он одаривает Чимина – наглое и дерзкое. В глазах Чонгука пляшут искорки озорства и неприкрытого веселья – он явно прикалывается. Тэхен грубо толкает его в спину, типа «че несешь?», Чонгук только усмехается. Повторный толчок все так же полон раздражения и неодобрения, словно Тэхен пытается пресечь игру Чонгука и вернуть ситуацию под контроль. Но тот лишь довольно улыбается, явно удовлетворенный своей маленькой шалостью. Под пристальным взглядом Тэхена он исчезает за дверью, оставив после себя лишь флёр смущения и легкой оторопи, повисший в воздухе, словно густой туман. Тэхен возвращается, тихо прикрыв дверь, за которой растворился «Апполон», представившийся Чонгуком. Виновато почесывая затылок, он бросает на Чимина смущенный взгляд, почти извиняющийся. В его глазах читается явное сожаление о произошедшем, словно он чувствовал себя ответственным за неловкость, которую причинил Чонгук. — И когда ты успел обзавестись кем-то? А? — тянет Чимин, скрестив руки на груди и вскинув бровь, словно опытный следователь. В голосе – гремучая смесь удивления, легкой обиды и щепотки язвительного сарказма. — Да буквально… три недели с хвостиком, — отмахивается Тэхен, нарочито небрежно, словно речь о покупке новой зубной щетки, а не о кардинальных переменах на личном фронте. Но предательский румянец заливает щеки, выдавая его с головой. Он, словно опасаясь невидимых свидетелей, сгребает с дивана ворох вещей, словно скрывая следы чужого вторжения. Как будто не очевидно, что здесь побывал не просто сосед, заглянувший на чашку чая. — Чего? И ты даже не заикнулся? — в голосе Чимина проскальзывает неприкрытая обида, болезненный укол ревности. Со школьной скамьи они делились всем, поверяя друг другу самые сокровенные мысли и чувства. А тут – такое предательство… — Тэ, ну как так можно-то? Я же твой лучший друг, а ты хоронишь от меня такое сокровище! — Да я думал, очередная интрижка на пару ночей, — кривится Тэхен, словно от внезапной зубной боли. Голова гудит набатом, словно стая разъяренных пчел устроила в ней улей. — «Сам виноват, не надо было так налегать на соджу вчера», — проносится болезненной вспышкой эхо в голове. — То есть, у вас че, замут какой-то намечается? — Чимин в ахуе, рот приоткрыт, глаза вытаращены, как у совы, застигнутой врасплох. Тэхен и серьезные отношения? Да быть такого не может! Это уже попахивает сенсацией… — Ну, что-то типа… Наверное… Хрен его знает, — бормочет Тэхён, закрывает глаза и запрокидывает руку за голову, словно ища ответы в лабиринтах потолка. Не уверен он ни в чём, как будто сам не понимает, что чувствует. — Да пошёл ты, Тэ! Не хочешь говорить – не надо! — обиженно взмахивает рукой и направляется к захламленному столу, с остервенением принимаясь его разгребать. Беспорядок раздражает его до мозга костей. Он вообще не переносит грязь, а сейчас, когда в душе бушует хаос, порядок в комнате необходим – как глоток свежего воздуха. — Да я сам в душе не чаю, что между нами, Чим, не кипятись, — Тэхен приподнимается на диване и укладывает подбородок на спинку, вперивая в друга умоляющий взгляд побитой собаки. — Мы вроде как вместе, а вроде и нет. Боюсь что-то прояснять, вдруг все испорчу. Но меня просто выворачивает наизнанку, когда он смотрит на кого-то, кроме меня. — Да ты втюрился по уши, дубина! Конкретно так влип, — Чимин, запихивая пустые бутылки из-под пива и шуршащие пакеты в мусорный мешок, бросает мимолетный сочувствующий взгляд на осунувшегося Тэхена. — Да ну, брось, — отмахивается тот и снова валится головой на подушку. — Просто мне с ним… как-то спокойно, — шепчет медленно, устремив взгляд в потолок, словно тот – последняя инстанция истины. В этом тихом признании для Чимина звучит целая симфония чувств: от удивления до робкой надежды. Он видит, как за внешней бравадой Тэхена прячется глубокая неуверенность и страх потерять то, что стало для него неожиданно ценным. Чимин фыркает, продолжая самоотверженно расчищать Авгиевы конюшни в берлоге Тэхена, в которой тот временно царствует в гордом одиночестве. Бабушка его уехала в деревню, на передовую битвы за урожай. Тэхен же наотрез отказался покидать насиженное место, заявив, что сельский гламур – не его стихия. Ага, как же. Да он там просто без доставки рамена и вайфая через час в петлю полезет! Прищурившись, Чимин извлекает из-под дивана истерзанный жизнью носок, больше похожий на археологическую окаменелость. — Просто мне с ним спокойно, — пародирует он Тэхена, швыряя находку в мусорный мешок. — Да ты втюрился по самые глынды, как прыщавый школьник на первом свидании! И это после стольких лет твоих лекций о том, что любовь – это пережиток прошлого для слабых, удел тех, кому нечем заняться, кроме как страдать! Тэхен, у которого и так голова раскалывается от вчерашнего возлияния, стонет и переворачивается на диване, пряча лицо в подушку. — Ой, да заткнись ты уже, Чим, — бормочет он глухо. — Я просто сказал, что мне с ним комфортно. Это не значит, что я собираюсь писать ему сонеты под луной, вырезать его инициалы на дереве или подкарауливать у дома с подарочками, сделанными своими руками! Чимин фыркает, отдирая от пола прилипшую пиццу, подозрительно напоминающую кусок старого линолеума. — Ага, конечно! А покраснел-то как, когда я про твоего «Аполлона» заговорил! Уши, как у чеширского кота, стали фиолетовыми! И чё это за показное равнодушие в голосе? Ты же сейчас вылитый тот самый романтик, которого ты всегда высмеивал! Готов поспорить, уже представляешь вашу свадьбу на Мальдивах под звуки саксофона! Тэхён ворчит и взъерошивает растрепанные волосы. — Да какая свадьба на Мальдивах?! И вообще, мне просто не нравится, когда он смотрит на кого-то другого! Все! Это нормально! Ревность – это типа как инстинкт самосохранения! Как у кота, когда на его миску с кормом посягают! Чимин останавливается, вскидывает бровь и упирает руки в бока. — Ого, да у нас ревность! Бабник всея университета пал жертвой ревности! Это надо задокументировать! Назову это «День Падения Тэхена»! Буду отмечать каждый год, как день освобождения от здравого смысла! Тэхен раздраженно фыркает. Который раз? — Да, ревную, и что с того?! Сенсация! А тебе-то какое дело? Ты лучше про своего «идеала» вспомни! Че, Ёнджун уже наконец-то твое имя запомнил? Или до сих пор называет тебя «парнем с факультета инженерии»? Лицо Чимина тут же мрачнеет, словно на него набросили траурный саван. — Ёнджун? Что с ним не так? Он, между прочим, перспективный спортсмен и очень хороший человек! Тэхен резко садится на диване, скрестив ноги по-турецки, и принимает позу всезнающего гуру. — «Очень хороший человек»? Да он, кроме как в баскетбол играть и восхищаться собственным отражением в зеркале, ни на что не способен! А его словарный запас? Боюсь, он скуднее, чем у моей бабушки! — Эй, полегче на поворотах! — возмущается Чимин. — Ёнджун очень даже умный! Просто у него другие приоритеты! — Ах да, совсем забыл! — ядовито парирует Тэхён. — Он же капитан баскетбольной команды и выше тебя на две головы! Это автоматически делает его вторым Эйнштейном! Может, просветишь меня, зачем ты до сих пор таскаешь ему бенто на тренировки, если он даже не удосуживается запомнить, какие цветы ты любишь и чем увлекаешься в свободное от учебы время? Готов поспорить, он даже не подозревает, что у тебя есть скейт! Чимин чувствует, как кровь приливает к щекам, словно его окатили кипятком. Тэхен, как всегда, умудряется нащупать самое больное место и надавить на него с особым садистским удовольствием. — Он занят тренировками! — огрызается Чимин, стараясь сдержать клокочущую внутри ярость. — У него не хватает времени на всякие мелочи! Он готовится к чемпионату! — «К чемпионату»? — передразнивает Тэхен с гипертрофированным сарказмом. — Зато у него всегда находится время флиртовать с фанатками после каждой игры! Да они на него вешаются, как банные листы! Ты хоть раз видел, чтобы он смотрел на тебя так, как Чонгук смотрел на меня сегодня? Чимин сглатывает, чувствуя острый укол ревности и обиды. Да, он всегда замечал, что Ёнджун уделяет ему не так уж много внимания, как хотелось бы. Он списывал это на занятость, на усталость после тренировок, на ответственность перед командой… Но в глубине души постоянно закрадывался червь сомнения, которого он упорно гнал прочь. — Да ты просто завидуешь! — выпаливает Чимин, чувствуя, как злость берет верх. — Вот и пытаешься меня задеть! Тэхен замирает, словно от неожиданного удара под дых. Лицо его бледнеет, а в глазах вспыхивает какая-то странная, непривычная для него боль. — Ну да, конечно, — бормочет он, отворачиваясь. — Завидую. Завидую тому, что ты терпишь этого самовлюбленного нарцисса, только потому, что он крутой баскетболист и от него без ума все девчонки. Завидую тому, что ты готов бегать за ним на задних лапках и прощать ему все, лишь бы он обратил на тебя внимание. В комнате повисает гнетущая тишина. И тут Тэхен понимает, что зашел слишком далеко, перегнул палку, выпустил на волю ядовитые слова. — Прости, — тихо произносит он, опустив взгляд. — Я не хотел… — Ладно, забей, — отмахивается Чимин, не поворачиваясь. У него нет ни малейшего желания оспаривать очевидное, потому что, как бы это ни было горько признавать, Тэхен, увы, прав. Но Чимин предпочитает жить в мире иллюзий и надеяться, что Ёнджуну на него не наплевать. Так проще, спокойнее и не так болезненно. — Давай лучше поговорим о твоем полуголом мачо… Он хоть рамен готовить умеет? Тэхен слабо улыбается, чувствуя, как напряжение немного отступает. — Может быть, этот твой Чонгук не такой уж плохой парень. Расскажи мне о нем. Я ведь его совсем не знаю. — Да, он просто ангел во плоти, — Тэхен, оживляясь сарказмом, закатывает глаза. — А еще он умеет мастерски провоцировать, говорить двусмысленности, расхаживать по квартире в одних боксерах и флиртовать со всеми подряд, чтобы довести меня до белого каления. Это, видимо, его оригинальный способ выражения любви. — Может, в этом и кроется секрет его магнетической привлекательности? — подначивает Чимин, с хитрым прищуром подмигивая. — Может быть, — вздыхает Тэхен, обессиленно опуская голову на спинку дивана. — Но я все равно его придушу, если он еще раз вздумает так сделать! Вот увидишь! Чимин хохочет, отправляя в мусорный мешок остатки несчастной пиццы, которые с огромным трудом удалось оторвать от пола. — Вот видишь, — резюмирует он. — Ты по уши втрескался. Или, как минимум, он тебя изрядно взбудоражил. Не отрицай очевидное, бедняга. Тэхен хватает подушку с дивана и швыряет ее в друга. — Заткнись! — кричит он, но в его голосе уже не звучит злость, только легкое смущение и приятная усталость. Чимин, увернувшись от лениво брошенной в него подушки, с лукавой улыбкой продолжает своё победное шествие по полю боя с хаосом. Да уж, похоже, Тэхен действительно влип по самые уши. Чимин, невзирая на все их привычные подколки, споры, приправленные язвительностью, искренне рад за друга. Он лишь надеется, что Тэхен сможет разобраться в своих чувствах, не наломает дров и не упустит свой шанс на безумное счастье. А что касается Ёнджуна… Ну, это уже совсем другая история. История, которую, возможно, ему тоже придется пересмотреть. — Ладно, Джульетта ты наша лунная, — с иронией тянет Чимин, волоча два неподъёмных мешка, набитых следами многодневного безумства, к выходу. — А что насчет разгребания этого запущенного пиздеца? Или зовём Чонгука на подмогу? Может, у него в арсенале, помимо таланта очаровывать, есть ещё и способность превратить хаос в стерильную чистоту? Раз уж он тебя так непринуждённо околдовал. А вдруг он ещё и домработником согласится подрабатывать? Два зайца одним выстрелом, экономия, так сказать! Тэхён издаёт невнятный стон, гулко отражающийся от подушки, в которую он упрямо зарылся лицом. Его тошнит от одной мысли об уборке, а разговоры о Чонгуке, плотность которых на квадратный метр начинает превышать все допустимые нормы, и вовсе вызывают приступ мигрени. — Только не уборка, Чим, умоляю, голова и так трещит по швам! — скулит он из-под своего укрытия, словно подвергается средневековой пытке. — Лучше сразу прикончи меня, так будет гуманнее! Чимин заливается искренним смехом, нежно подкрадываясь к страдающему другу, и отвешивает ему сочный, звонкий шлепок по бедру. Звук получается настолько смачным, что даже Тэхён вздрагивает под слоем подушек. — Подъём, Золушка! Не могу больше выносить вид этого свинарника, пережившего ядерный апокалипсис! — Чимин с театральной брезгливостью морщится, в который раз окидывая взглядом поле битвы, словно сканируя его рентгеновским лучом. — Разгребаем этот хаос, а потом отмечаем твой внезапный гиперфикс… ужином и самым ядовитыми сплетнями! А если Чонгук снизойдет до нашего общества, то я не против ознакомиться с предысторией вашего романа, из тебя-то все равно и слова клещами не вытянешь, даже и пытаться не стану, — заключает Чимин, озорно подмигивая Тэхёну. Тэхён стонет, но в этот раз в его бормотании сквозь привычное отчаяние похмелья пробивается робкое предвкушение чего-то светлого, почти осязаемого. Что может быть лучше, чем вечер в компании близкого друга, в обсуждении всех безумных поворотов судьбы? Только бы Чимин не вздумал заставить его мыть посуду. Похмелье отступает, словно армия поверженного врага, оставляя поле боя по мере того, как в квартире медленно, но верно воцаряется хрупкий мир порядка. Чимин, словно вихрь, носится из угла в угол, орудуя тряпкой и пылесосом, как волшебной палочкой, возвращая к жизни каждый несчастный уголок. Тэхен же, подобно ленивому коту, сонно таскается по комнате, бессмысленно перекладывая вещи с места на место, создавая лишь жалкую видимость помощи. Чимин, ворча и причитая, словно старая бабка, переделывает за ним, расставляя все по своим местам, пока Тэхен оседает обессиленно на диване, чтобы перевести дух. Он готов терпеть эту суету до бесконечности, пока Чимин не распахивает шторы, и квартира не заливается безжалостным потоком яркого дневного света. Тэхен морщится и шипит, словно вампир, вырванный из тьмы, и пулей скрывается за дверью ванной комнаты. Вскоре оттуда доносится шум льющейся воды – он решает смыть с себя остатки похмелья вместе с липким потом. Чимин хмыкает, усмехнувшись про себя, и продолжает героически сражаться с грязью. Без Тэхена, до этого путающегося под ногами молчаливой тенью, дело идет гораздо быстрее. Чимин распахивает настежь окна и балкон, впуская свежий воздух, чтобы развеять спертый дух перегара и сигарет, вдохнуть живительную энергию в затхлое пространство. Тэхен выползает из ванной, обмотанный одним полотенцем, когда Чимин, согнувшись в три погибели, драит полы у входной двери. Заканчивает. Тэхен удивленно присвистывает, не узнавая квартиру. Все сияет так, словно сюда вызвали бригаду химчистки и приказали вылизать каждый уголок. Тэхен трясет влажной шевелюрой, словно пес после купания в пруду, и, покачиваясь, бредет к раковине, мечтая утолить мучительную жажду. Сушняк терзает, словно пустыня Сахара после ядерного взрыва, но головная боль понемногу отступает. Контрастный душ, вопреки ожиданиям, не превращает его в сосульку, а даже возвращает его к подобию жизни. Закончив с уборкой, Чимин облегченно откидывается назад, словно только что пробежал марафон, и с гордостью оглядывая плоды своего труда. Квартира, пусть и не сверкает, как операционная, но хотя бы перестает напоминать зону экологического бедствия. Пакеты с мусором прижимаются к двери, безмолвно напоминая о бренности бытия и необходимости их выноса. Впрочем, зная безалаберность Тэхена, они вполне могут прождать там до прибытия бабушкиного десанта, а то и вовсе обрести собственную цивилизацию. Чимин решает взять и это героическое деяние на себя, но откладывает это до момента, когда лень, вызванная усталостью, не будет так сильно сопротивляться. — Ты хоть ешь нормально? — Чимин заглядывает в холодильник, ища хоть что-нибудь съестное. Кроме пива, банки томатной пасты и пары сморщенных огурцов – там нет ничего. — Нет, Тэ, ну это пиздец какой-то… Ты что, питаешься исключительно лунным светом и алкоголем? — Сейчас закажу чего-нибудь, — бурчит Тэхен в ответ, шаря рукой по подоконнику в поисках телефона. — Пиццу, суши, бургер… что скажешь, гурман? — Закажет он! Я сам приготовлю. Что хочешь? «Высокую кухню» из просроченных продуктов или изыски в стиле «Что нашел, то и сварил»? Выбирай, дружище, сегодня я – шеф-повар отчаяния! Тэхен пожимает плечами, не отрывая взгляда от друга. Чимин демонстративно вздыхает и принимается рыться в шкафчиках, в надежде отыскать хоть какие-нибудь продукты для простого ужина. К счастью, в одном из них обнаруживается пачка макарон. Уже что-то. — «Макароны с томатной пастой – наше все. Изысканно, просто и со вкусом студенческой жизни» — думает Чимин, закатывая глаза. Пока на плите лениво булькают макароны, квартира будто приходит в себя. Чимин приглушает свет, задергивает шторы, но балкон оставляет открытым, впуская свежий, чуть колкий вечерний воздух, словно надеясь выветрить остатки спертого духа перегара и табачного пепла, нагло вцепившегося в стены. Тэхен же, словно вынырнув из омута забытья, к этому моменту, уже натянув на себя чистую футболку и шорты, бродит по квартире, будто пытается нащупать обрывки вчерашнего дня. Затем плюхается на стул у кухонного стола, и его слова звучат резко, словно пощечина: — Слушай, а ты вообще чего приперся-то? Внезапно проснулась совесть, и ты решил проведать бедного меня? Или опять что-то дома произошло? Отец дебоширит? Воздух мгновенно сгущается, становится тяжелым и липким. Чимин замирает над кастрюлей с макаронами, помешивая их механически, словно в попытке замедлить бег времени. Он чувствует, как в горле встает ком, и он боится, что истинные эмоции вырвутся наружу раньше, чем он успеет их скрыть. — Да нет, просто соскучился, — небрежно бросает Чимин, стараясь, чтобы голос звучал естественно, без намека на фальшь. — К тому же, думал твоя бабушка уже вернулась, хотел повидаться… — добавляет он, надеясь, что эта отговорка, такая нелепая в своей простоте, сработает. Тэхен скептически изгибает бровь, промолчав. Знает Чимина, как облупленного, и нутром чует: что-то явно произошло, с чем в одиночку Чимин устал справляться. Но сейчас, глядя, как друг колдует на кухне, ему не хочется ворошить чужую душу. Просто до дрожи в костях приятно ощущать на себе эту поддержку. Макароны сварились быстро. Чимин ловко раскладывает их по тарелкам, щедро заливает рубиновой томатной пастой и присыпает сырной крошкой, откопанной в заснеженных недрах холодильника. Выходит вполне съедобно, учитывая скудный ассортимент продуктов. — Ешь, давай, пока горячее, — Чимин ставит тарелку перед Тэхеном. Тот берет вилку и, не говоря ни слова, жадно набрасывается на макароны. Чимин с облегчением отмечает, что ест он с аппетитом. Значит, еще не все потеряно для этого балбеса. Он и сам присоединяется к трапезе, наслаждаясь простым, но таким чертовски необходимым ужином в компании близкого друга. — Останешься сегодня? — бубнит Тэхён с набитым ртом, словно благодаря за еду. — Посидим, посмотрим какую-нибудь херь по телеку. Чимин улыбается и глядит на Тэхёна, уплетающего макароны за обе щеки. — Даже не надейся, что я свалю, — подмигивает Чимин, доедая свою порцию. Насытившись, они шумно выдыхают, откинувшись на спинки стульев и обменявшись мимолетными взглядами. — Сваришь мне как-нибудь суп? — Тэхён облизывает губы, перемазанные томатной пастой. — Хочу куриный. — Успел заскучать по бабушкиной стряпне? — хохочет Чимин, кивая. — Завтра намучу тебе чего-нибудь жиденького. Правда, придется в магаз сгонять, у тебя в холодильнике хоть шаром покати. Заодно мусор вынесем, а то из хаты не выберемся. Тэхён лениво машет рукой, соглашаясь. Завтрашний день видится не таким уж и мрачным, как ещё пару часов назад. Простое присутствие Чимина, его забота и даже ворчливое брюзжание возвращают ощущение нормальности, остро необходимое сейчас. — Может, в приставку рубанемся? — предлагает Тэхён, с трудом отрывая себя от стула. — Лады, только уговор: выбираю я, — парирует Чимин, легонько подталкивая друга к плюшевому уголку дивана. — А то опять включишь свою гоночную пытку, и я буду баранку крутить, пока пальцы в мозоли не сотрутся. Они рушатся на диван, словно два мешка картошки, и тут же закидывают ноги в психоделических носках на лакированный журнальный столик. Чимин, не теряя ни секунды, выуживает из цифрового хаоса какую-то аркадную древность – пиксельную бродилку, где круглолицый герой, издавая подозрительные чавкающие звуки, собирает монетки и с грацией кузнечика скачет по платформам. Тэхён, с видом оскорбленной невинности, обзывает игру «детским садом на минималках», но с мальчишеским азартом вцепляется в геймпад, намереваясь обогнать Чимина на каждом чертовом уровне. Пальцы с остервенением стучат по кнопкам, словно отбивая чечетку на нервах друг друга. За окном город медленно растворяется в густых сумеречных красках, а в комнате воцаряется ленивый полумрак, рассекаемый дергаными вспышками экрана. Эта забавная какофония пиксельных трелей, взрывы безудержного хохота и колкие перепалки создают обволакивающую атмосферу абсолютного чилла. Идиллия грубо нарушается назойливым трезвоном телефона. Тэхён, обуреваемый маниакальным желанием вырвать победу у Чимина, игнорирует первый вызов. Но настойчивый абонент явно настроен решительно. Сорвавшись с дивана, словно ужаленный, Тэхён рявкает Чимину, чтобы тот немедленно поставил игру на паузу и даже не смел жульничать. Чимин страдальчески стонет, находясь в шаге от виртуального триумфа. — Ба? Ты чего так поздно? — удивленный голос Тэхена эхом проносится по комнате. Чимин с нескрываемым любопытством уставляется на друга, застывшего у окна. Тот хмурится, прижимая телефон к уху, словно выслушивает секретное послание инопланетян. — Что? Да. Конечно. Привезу, без проблем… — Тэхен бросает на Чимина мимолетный, но явно встревоженный взгляд, от которого у того неприятно скручивает в животе. Закончив разговор, он машинально сует телефон в карман домашних шорт. Чимин прожигает его взглядом, требуя немедленных объяснений без слов. — Что стряслось? — не выдерживает он, нарушая повисшее напряжение. Тэхен тяжело вздыхает, словно готовится к прыжку в ледяную воду. — Ба попросила привезти ей… — бормочет он, избегая взгляда Чимина. — Что-то вроде… удобрений. Много удобрений. Чимин едва не давится воздухом. Удобрения? Прямо сейчас? Неужели бабушка решила заняться ночным садоводством? — Удобрения? — переспрашивает он, стараясь не заржать в голос. — Тэхен, ты серьезно? Твоя бабушка решила организовать подпольный агрохолдинг прямо посреди ночи? Или она тайно выращивает редкие кактусы, требующие особого питания? Тэхен закатывает глаза, словно Чимин только что предложил ему пойти погулять с динозаврами. — Говорит, у нее там помидоры чахнут, а без удобрений они, видимо, совсем откажутся плодоносить. Ба будто считает, что я разбираюсь в «этой химии». Я разве похож на человека с диплом агронома? — Эй, это же приключение! Поехали! Я буду штурманом! Представляю, как мы мчимся по ночной трассе, а в багажнике – мешки с волшебным порошком, спасающим помидоры! Это же почти как миссия по спасению мира! Тэхен мрачно смотрит на Чимина. — У нас в любом случае нет выбора. Я уже… Пообещал ей. Но если таксиста остановит полиция с вопросом, что мы везем, отвечать будешь ты! И если окажется, что это не удобрения, а что-то… менее законное, я скажу, что это все твоих рук дело! А еще, почему именно ночью? Неужели помидоры решили устроить забастовку и требуют удобрения к полуночи? — хмурится Тэхен, задумавшись, пока Чимин, в свою очередь, уже во всю запрыгивает в свои потрепанные кроссовки в прихожей.🚬🚬🚬
Намджун, сгорбившись над допотопным карбюратором, нервно сглотнул. Телефон, зажатый плечом между ухом и шеей, предательски скользил, но он не смел отвлечься. Пальцы, черные от въевшейся масляной гари, судорожно ковырялись в железе. Запах бензина, едкий и въедливый, давно стал частью его самого, его личным парфюмом. В мастерской, пропахшей потом и металлом, царила привычная какофония звуков: шипение компрессора, словно змеиное, приглушенное бормотание старенького радио, вещавшего о чем-то далеком и неважном. Но сейчас весь этот мир схлопнулся до одной тонкой линии связи, до голоса, которого он ждал, как приговора. — Да, дружище, привет! Что-то стряслось? Поздновато для звонка от тебя, — в голосе Чонгука плескалась непринужденная легкость, словно он только что выиграл в лотерею. Намджун ощутил острый укол вины. Как ему теперь испортить эту идиллическую картину? Он откашлялся, словно выплевывая ком волнения размером с кулак. — Чонгук, тут такое дело… — начал он, стараясь придать голосу спокойствие удава, хотя внутри плясал лезгинку оркестр из тараканов. Он всегда ненавидел быть посыльным с плохими новостями, особенно когда дело касалось его друзей. Это все равно что сообщать Санте, что олени объявили забастовку. — Ну, давай колись! Я тут занят, но слушаю в оба уха, — тон Чонгука мгновенно стал серьезнее, словно кто-то выключил солнце. Он говорил громче, чем обычно, и сквозь треск помех пробивался гул ветра и рев мотоциклов. Намджун представил его: наверняка стоит где-то у трассы, оседлав своего верного коня BMW S1000RR, с предвкушением в глазах, готовый к очередному полету, к новой дозе адреналина. Глубокий вдох. Надо собрать мысли в кучу, пока они не разбежались, как тараканы при свете дня. — Помнишь ямаху Юнги? Ту самую… На другом конце провода повисла тишина. Тяжелая, гнетущая тишина, словно вакуум, высасывающий весь воздух. Чонгук помнил. Слишком хорошо помнил. Они все помнили. Эта ямаха была не просто мотоциклом. Она была символом юности Юнги, его необузданной энергии, его дерзкого бунтарства, его безрассудства, балансирующего на грани смерти. — Конечно, помню. Что с ней? — голос Чонгука звучал теперь глухо, настороженно, как будто он пробирался через минное поле. Он знал, что этот мотоцикл значил для их друга. После той ужасной аварии, лежа в больнице, опутанный проводами и трубками, Юнги умолял Намджуна воскресить его ямаху, вдохнуть в нее новую жизнь и держать у себя, заботясь о ней, как о больном, но очень любимом коте. Намджун дал ему слово. Долгими ночами, забывая про сон и про то, что еда вообще существует, он колдовал над искореженным металлом, подчиняя его своей воле, воскрешая из пепла, перебирая каждый винтик, вкладывая в него частичку своей души. С тех пор она стояла в гараже его сервиса, укрытая мягким чехлом, словно спящий дракон, ожидающий своего часа. — Он… он уехал на ней. Слегка… выпивший. — Что?! Что значит уехал? Когда?! — в голосе Чонгука прорезалось раздражение, но оно тут же сменилось отчаянным беспокойством. — Только что. Попросил выкатить, сказал, что хочет вспомнить старое. Я отвлекся на секунду, а он уже завел и… умчался, как угорелый. Намджун замолчал, давая Чонгуку время переварить этот словесный удар под дых. Он физически ощущал, как на другом конце провода нарастает напряжение, как сгущаются тучи, готовые разразиться грозой. — Ты серьезно, хён? Он, блять, на ней чуть не погиб! Как ты мог ему позволить? — злость, смешанная с паникой, вырвалась из Чонгука, как джинн из бутылки, злой и голодный. — Чонгук, мы с ним долго говорили… О вас, о нашем совместном прошлом… Он тоскует. Ему кажется, что он существует, а не живет, понимаешь? Эта Ямаха… это часть его, которую он потерял. — Часть его самоубийства, скорее! — рявкнул Чонгук. — Он тогда чуть не умер! Намджун с отчаянием закрыл глаза. Он слышал в голосе Чонгука отражение собственного страха за друга, но он не мог винить Юнги. Он видел, как мучительно тянутся эти два года для друга, как он медленно угасает, превращаясь в тень самого себя. Он не пожелал бы такой участи даже своему злейшему врагу. — Я… не знаю, Чонгук, прости… Я просто… не смог ему отказать… Эти два года он жил словно по расписанию, по шаблону. Для него ведь это не жизнь, Чон. Ты ведь сам такой – байкер до мозга костей, привыкший, что жизнь и настроение зависят от качества дороги перед глазами, ты должен его понять. — Ты хоть знаешь, куда он мог поехать? — отрезал Чонгук, как будто и не слышал всего, что пытался до него донести Намджун. Он понимал, что мотоциклы и риск – это единственное, чем жил Юнги, начиная с пятнадцати лет, но сейчас страх за то, что они могут потерять его, как чуть не потеряли два года назад, не давал ему мыслить здраво и оправдывать безрассудство Юнги. — Нет, я понятия не имею. Он и словом не обмолвился. Но, думаю, в конце концов он появится в ангаре. Прошу тебя, присмотри за ним. Мы не можем знать, что сейчас у него на душе. Снова тишина. Чонгук молчал, ведя ожесточенную борьбу с самим собой. Наконец, он проговорил, резко и отрывисто: — Ладно. Я его найду. И присмотрю. Но если он снова решит сыграть в бога… Намджун, я ему этого не прощу. И прежде чем Намджун успел хоть что-то сказать в ответ, связь оборвалась. Чонгук бросил трубку. Намджун вздохнул и с досадой отбросил гаечный ключ в сторону. Тот с глухим стуком рухнул на бетонный пол, словно мрачный приговор.
