Мой ласковый и нежный зверь.

Тишину квартиры нарушил телефонный звонок, и Ларисе, до этого крутившейся на кухне, пришлось оторваться от домашних забот и наконец снять трубку надрывающегося телефона.       — Алло.       — Ларис, привет, это я, — голос сестры обрадовал её, давненько они не разговаривали.       — О, Оль, привет, — внутри стало спокойнее от долгожданного «привет» сестры.       Оля, старший ребёнок в семье Кравцовых, осталась жить в Ростове вместе с мамой. Из-за разных графиков, совпадающих совсем редко, видеться почти не получается. Старшая уже привыкла к должности секретарши в неком новом офисе, начав наконец-то ответственнее относится к жизни, а не прожигать её бесцельно, скитаясь по клубам и другим сомнительным заведениям.       — Рассказывай, как ты там, в Москве? Что-то совсем пропала, — она всё с тем же энтузиазмом начинает диалог, после которого обе сестры надолго выпадают из реального мира, разговаривая обо всём, что сумело произойти за последнее время.        — Да ничего необычного не произошло. Всё как всегда: с тренировки на работу, с работы – домой, — с усталостью проговорила Лариса, — Только здесь появилась проблемка, — и менее отчётливо произнесла: — В виде нового начальника.       — У вас новый начальник? — Кравцоыа старшая с недоверчивостью хмурит брови, тут же присаживаясь за стол, отбросив приготовление завтрака на потом.       — Ага. Та ещё нарцисска, успевает всему коллективу свернуть кровь. В особенности мне, — Лариса постукивает костяшками пальцев по подоконнику, когда перед глазами всплывают картинки прошедших встреч.       Досадно поджимает губы, ведь знает, что повлиять на эту ситуацию не может никак. От бездействия в жилах кровь стынет. Скуки ради крутит пальцем свои золотистые пряди.       — Хорошо понимаю тебя, — вздохнула Оля. — Наш вообще деспот, гоняет нас по всему офису, как нашкодивших котят.       — Я уже зашиваюсь. Татьяна Юрьевна, — Ну, наша начальница, — Не терпит опозданий, даже грозит увольнением. А я по-другому не могу, тренировки забирают кучу времени. Наталья Антоновна и так еле-еле отпускает меня пораньше. Говорит, что нужно увольняться, — в душе свирепствует негодование.       Все планы катятся в бездну из-за одного человека, слишком упрямого, чтобы пойти на встречу, и слишком безразличного, чтобы понять. Бросать работу, приносившую основной и вполне неплохой заработок — последнее, чего хотелось.       — Ты не торопись. Она скорее всего ведёт себя так, чтобы показать свой авторитет перед вами, а затем немного расслабиться. Был у меня один молодой препод, поначалу строгий, но в конце семестра поставил всем автомат, —Сколько лет вашей-то? — Оля прядь кудрявую накручивает на указательный палец, с задумчивым взглядом посматривая в сторону.       — Не знаю, сколько. Ну, она тоже молодая. Где-то двадцать с чем-то.       — Вот и отлично. Со старшими тяжелее договориться.       — И что мне делать? Она на переговоры не идёт. Категорически отказывается, — вспоминает слова Кашириной о том, что та в любой момент готова с удовольствием подписать заявление об увольнении. Слишком безысходно. Лариса, стоя у окна, тяжело вздыхает, без малейшего соображения о том, как разрешить ситуацию и не пожалеть.       Маленькая кудрявая собачка породы Вельштерьер, темного окраса, плавно переходящим в рыжий на морде, лапах и животе − выбежала из гостиной, виляя своим высокопоставленным хвостиком, и закружилась вокруг ног хозяйки, привлекая внимание к своей благородной персоне. Лариса присела и ласково потрепала пса по загривку.       — Не лезь на конфликт. Пока приходи на работу вовремя и будь улыбчивой с ней, — план старшей сестры казался самой ей блистательным, беспроигрышным. Чуть вздёргивает подбородок вверх победно.       — Улыбчивой с ней? Это будет крайне сложно. Она просто невыносима, воспринимает нас, словно мы зелёные солдатики.       — Ой, перестань. Думаю, ты, как всегда, преувеличиваешь. Тебя водоросли в воде заденут, так сразу лохнесское чудовище.       — Если бы, — огорчённо ответила Лариса, — Здесь всё серьёзнее.       — Тебе сейчас нужно усыпить её бдительность. Потом сможешь спокойно прогуливать, — Кравцова старшая хрустит яблоком, прикидывая новые варианты.       — Мне некогда с улыбочками расхаживать. Скоро соревнование, — воспоминания о словах Натальи Антоновны о том, что ей следовало бы подумать на досуге о своей дальнейшей судьбе, взвесить все «за» и «против» и наконец-таки определиться окончательно, что ей важнее.       — Тогда решай, что тебе дороже. Фигурное катание, ты там почти с пелёнок, или работа. Ещё не поздно решить, что тебе дороже, — последняя фраза эхом отражается не то в мыслях, не то в комнате.

***

      Каширина светится не хуже дискошара в компании Настьки Наточий, лицо той гляди и треснет от улыбки до ушей, губы вытягиваются в тонкую дугу, а сама глазами своими лазурными хлопает, отвечая ей на любую плоскую шутку, сказанную в нелепой попытки впечатлить. Внутри же Татьяна понимает, какая та всё-таки дура. Аж забавно до абсурда, ведь кладёт ей свою тяжёлую ладонь, на пальцах которой красуется не один перстень, на предплечье открытое. Явно же переходит любую черту формальности.       А она ресницами хлопает, не ожидая такого жеста. В перерывах же засматривалась на неё, отрицать это было бы чем-то из разряда глупого и невозможного, прикусывала малиновые губы. Со всем пафосом смотрела на неё чуть ли не с высока, словно являлась здесь чем-то большим, чем официантка.        А Кашириной не чуждо было внимание женского пола. Ответная реакция заставила себя ждать до сегодняшнего утра, но для неё брюнетка даже не цель, и уж точно не трофей.       Наточий же была из рода тех, кто мечтал о новых туфлях и удачно выйти замуж, да чтоб надолго. К счастью, глупость уже давно не цепляет Каширину, может поэтому непринуждённый флирт (в котором как обычно лидирует Татьяна) в перемешку с ароматом дешёвых женских духов, приостановлен другим объектом внимания.       Ларисонька Кравцова хлопает дверью чуть громче, чем сама того ожидала, на лету почти сбивает мельтешащих официанток, что изо всех сил стараются показать Татьяне Юрьевной, что толк от них какой-никакой, но всё-таки есть.       Бежевый плащ слетает с хрупких плечей, пряди золотистые пружинят где-то за спиной. Вроде успела. Приятного мало, наткнувшись на Каширину, что точно поджидала её прихода в зале, не отказывать же себе в возможности опробовать на ней свои новые, всё более изощрённые шутки.       Должна же была восседать в своём кресле важно, перебирать с умным видом бумажки и разгонять по углам персонал, недовольно бранить и заглядывать в сервант со спиртным. Хотелось взвыть, ещё больше — развернуться и уйти. Только стало поздно, когда развесёлый, невесть чем, взгляд ухватился за тонкий силуэт в лучах сентябрьского солнца, просочившегося сквозь плотные шторы.       — Кравцова, ты сегодня вовремя или мне кажется?       Несуразные подколы следует игнорировать, по крайней мере так считает сама девушка. Всё это напоминает разве что издёвки нагловатых старшеклассников, почувствовавших на секунду власть в своих всё ещё детских руках. Но Каширина уже шесть лет как не школьница. Хотя по чувству юмора была с ними на равных.       Пройти мимо неё — квест, состоящий из препятствий в виде бесчисленного количества ухмылок, сарказма и чувства унижения. Зато сама Татьяна безмятежна.       Впереди ждёт сделка, обещающая закончится в её пользу, новые контракты и прочая лабуда. День почти задался. Рукой перегораживает ей проход в помещение для персонала, сегодня настроение позабавиться. Поиграть на струнках девичьей гордости и покорности.       — Лариска, могла бы и пожелать доброго утра начальнице. Но, так вышло, у меня сегодня не настолько скверное настроение, чтобы обижаться, — но скорее всего, если узнает о неутешительных планах Кравцовой непременно изменится. В голове у Ларисы тысяча и одна стратегия, как провернуть аферу и не остаться в проигрыше. И стоит ли вообще эта игра свеч?       — Я не совсем понимаю, чего вы хотите от меня, — резко тормозит около вытянутой на уровне бедра женской ладони, отстраненно отвечает ей под видом спешки.       Волосы мягко спадают на лоб, закрывая застенчиво серо-изумрудные глаза, нахмуренные густые брови, скрывая недоумение ловко и как раз кстати.       — Не вникай, Кравцова. Неужто всё-таки приняла мои слова про увольнение к сведению? Или в спорте уже достаточно, Ларис? — её глупая усмешка. Хотелось то ли силой мысли убрать её с развесёлого без видимого повода лица Кашириной, то ли побыстрее уйти, дабы не участвовать в диалоге, в котором явно проигрывает.       Уголки её губ издевательски подпрыгивают, а глаза с уже знакомым насмешливым прищуром не теряют времени, изучают её бесстыдно. Татьяне даже забавно. Кравцова так ярко напоминает ей какого-то запуганного зверька, что пытается вырываться из ловушки.       — Думаю, это не ваше дело, — Лариса знает, что каждое слово Кашириной — не больше, чем дешёвая провокация. Не стоит ни её внимания, ни драгоценного времени, которое она теряет напрасно. Время — деньги. И сейчас это единственное, в чём она заинтересована.       Коротко ему отвечает, но голос твёрд. Избегает её настойчивого зрительного контакта. Прячется от неё в плотном занавесе золотистых прядей. Уже спиной чувствует эти взгляды на себе, внимание, которое мастерски привлекает Татьяна.       Официантки за спиной отступили назад, посматривая косо, словно на их глазах происходило что-то из ряда вон выходящее. А Лариса бы предпочла уйти выполнять свои обязанности, тихо и без происшествий отработать смену и отправится домой на метро, уснуть под звуки мелодрамы по телевизору.       — Какая-то ты не общительная сегодня, лисичка. Или у вас, фигуристок, так принято? — Каширина невозмутима, как прежде. Правда, Ларису уже давно не взять подобным юмором. Одна Татьяна была сама себе на уме в этот момент, даже о заскучавшей Насте она как-то позабыла.        Нашла новое развлечение, словесная перепалка с Кравцовой её удовлетворяет куда больше, чем гляделки с брюнеткой у барной стойки. Делает акцент на слове «фигуристок» красноречиво, насмешливо, напоминая о прошлом разговоре.       Кравцову всю трясёт изнутри от её глупых замечаний, прозвищ, да даже от непонимания того, почему именно её она выбрала для издёвок?       — У нас принято работать, а не трепаться с начальством впустую, — кроткое замечание в ответ, словно счёт сравнялся в 1:1. Глаза — два озера, что застыли в холодном сентябре. В них легко было бы утонуть, только Каширина плавать умеет, и её это не пленит.        Она смотрит пристально, совсем смело, даёт ей понять сразу, что продолжать участие в этих насмешках желания, как такового, нет. А настроения беззаботного Кравцова не разделяет.       Она серьёзна, холодна. В своей привычной стихии, не хочет терпеть болтовню, и когда кто-то трогает важное ей. Глазами пробегается по ней, а она всё с интересом, не гаснувшим и на секунду смотрит, будто ждёт дальнейших фраз, аж азарт во взгляде появился.       Замечает на её фарфоровом, румяном лице каждую веснушку едва заметную, как она заправляет волосы за ухо, один толк не помогает. И дует пухлые губы, но ей кажется, что она выглядит вполне убедительно. Каширина даже не против подыграть.       — Ну раз так, не держу. Чтоб каждый день в это время я видела тебя здесь. Ни минутой ранее, ни позднее. Ты знаешь, что будет, если ослушаешься. Я не повторяю дважды, — она наклоняется чуть ближе, убирая к чертям собачим всю дистанцию, от чего в воздухе всё отчётливее ощущается запах табака и одеколона.        Лариса по привычке пятится назад, не ожидая такого манёвра от Кашириной. Смотрит на неё ненавистно, с неприкрытым неудовольствием.       Она прекрасно видит, как уверенность уступает смущению, ощущая, что разговор может быть закрытым, уходит из игры красиво, ведь иначе и не может. Убирает ладонь, припечатанную к стенке, позволяя Казанцевой воспользоваться свободой и пойти выполнять свою работу, к которой так рвалась.       Напоследок отчёркивает взглядом её силуэт, удаляющийся в сторону помещения для персонала, хрупкие плечи накрытые вязаным свитером, изящную худую спину, с идеальной осанкой благодаря тому самому спорту, над которым сам же насмехался, не может проигнорировать округлые бёдра, обтянутые узкими брюками и такие же привлекательные ножки.       — Вредина.       — Самонадеянная кретинка, — Лариса вешает на крючок плащ с сумкой, не выпуская из мыслей только что произошедшее «недоразумение» в виде диалога с Кашириной.

***

      На улице значительно похолодало с наступлением темноты. Тучи сгущаются, прикрывая яркий холодный свет полумесяца. Порывистый ветер развивает шарф, небрежно обвитый вокруг открытой шеи Кравцовой, что уже с полчаса неторопливым шагом проходится по улочкам и дворам, изредка подзывая собаку к себе. Утыкается носом в ворот плаща, прячась от порывистого ветра, сдувающего всё на своём пути. В голове, в воронке мыслей вертится одна заветная — как выгодно поступить. Знала ведь, что Каширина не собирается разбрасываться лишними шансами, оправдания даже слушать не будет.       Наталья Антоновна же устроит целую эпопею непременно в случае неоправданного пропуска. Миллионы речей о чемпионате, короткой и произвольной, судьях и подобных вещах, о которых и так заблаговременно знает Кравцова.       Будут нравоучения, целые лекции, состоящие из миллиона и одной причины, почему та обязана доказать всем и каждому о своих успехах. Ни одного, ни другую не было желания выводить из себя.       Закончилось бы всё заранее известным финалом, не самым благоприятным для Кравцовой. Чем-то нужно было жертвовать. Времени, чтобы думать было невозможно мало. Потупила взгляд, закусывая обветренную губу. Определяться нужно было немедля.       — Аксель, ко мне!       В полумраке зажигает свет в коридоре, пока пёс по выученной команде забегает в ванную комнату. Освобождая себя от лаковых, новых и неразношенных, ботинок и плаща, слышит трель телефона у себя в куртке. Аксель остаётся ждать за дверью.       — Наталья Антоновна? Что-то случилось? — Кравцова настороженно прислушивается к знакомому басистому голосу.       — Звоню сказать, что завтра выходишь на тренировки с утра. Самостоятельно прорабатываешь оставшуюся часть программы, я опоздаю. Не вздумай халтурить, приеду, спрошу по всем пунктам. Пропускаешь — и я ставлю вопрос о твоём снятии с чемпионата. Надеюсь, над моими словами ты задумалась, — в голосе Орловой звучит явное намерение предпринять меры, ожидавшие своего часа уже долгое время, пока тренер закрывала глаза на все недочёты дисциплины.       Чаша весов с фигурным катанием стала перевешивать.       — Да, я приеду обязательно, — никуда не денется, попросту нет выбора. Лариса прижата к стенке — либо работа, либо спорт. Третьего не дано. Совмещать и то, и другое становится тяжелее с каждой секундой.       — Вот и договорились.