I'm addicted to you

Camila Cabello — Shameless

Рука нервно дрожит, а кожа блестит от холодного пота, когда Хёнджин в пятнадцатый раз за последние две минуты смотрит на время на своих Apple Watch. Оно не спешит ускорять свой ход, и Хёнджин вздыхает, в недовольстве поскрипывая зубами. Сегодня он закончит это. Их договор, пусть и устный и не имеющий юридической силы, стоит расторгнуть немедля, иначе финал окажется душераздирающим и плачевным — достойным мелодраматичной театральной постановки. Потому что главным условием с самого начала было простое и выполнимое «Не влюбляться». Не влюбляться, не строить планов, не надеяться на отношения — это казалось проще простого, но перевернулось с ног на голову и превратилось в непосильную задачу. Хёнджин нарушил самый первый пункт в их договоре. Он должен расторгнуть его, и тяжесть этого решения, гарантирующая тянущую боль на протяжении какого-то времени, послужит платой за неисполнение обязанностей. Асфальт под опущенным взглядом освещает свет фар. Хёнджин поднимает голову и видит притормозившую едва ли не перед его носом серебристую Hyundai Solaris. Рука тянется вперёд, ложась на ручку дверцы, и с характерным звуком та поддаётся и открывается — он спешит залезть внутрь, грузно плюхаясь на задние сидения, скороговоркой диктует зазубренный адрес и нервно хлопает дверцей чуть сильнее положенного, получая ответом на подобное действие осуждающий взгляд водителя через зеркало заднего вида. Пухлые губы поджимаются в извинении, и Хёнджин склоняет голову в примирительном жесте, отводя виноватый взгляд в окно. Машина трогается с места, мягко урча, и всё внимание Хёнджина завлекают собственные мысли и стремительно меняющаяся картинка по ту сторону. Поездка, согласно сохранившимся воспоминаниям обо всех прошлых, должна занять около двадцати минут. Самая главная необходимость — унять за это время трясущиеся от волнения руки и собрать сачком все бабочки-мысли, разлетевшиеся из мнимого стеклянного сосуда по всему пространству черепной коробки. Это необходимо. Даже если гарантирует, что отношения с хёном натянутся скрипичной струной «ми» и разорвутся при малейшем давлении или оставят кровяные полосы на пальцах во время игры — это необходимо так же, как дышать, чтобы выжить. Поэтому знакомый до взбунтовавшихся в животе крылатых маршрут превращается из направляющего к желанному пути в тропинку, ведущую к гильотине. Пальцы левой руки отстукивают о коленку мотив играющей в наушниках песни Камилы Кабельо «Shameless», а в мыслях так и мечутся сотни «А может» и «Вдруг» — обстоятельств, при которых всё может сложиться иначе. В одних он не признаётся и отправляет корабль их с хёном взаимоотношений плыть по течению жизни без вмешательств с лозунгом «Будь что будет», в других — хён успокаивает его, потерявшего контроль и плачущего в крепкое плечо старшего, мягкими поглаживаниями и нежными словами. Полушёпотом, шелестя своим бархатистым голосом прямо в Хёнджиново ухо и вызывая мурашки. Но ни в одной из этих мыслей Минхо его не отпускает. Хёнджин вздыхает, прикрывая глаза, и опирается лбом о стекло. Остаток поездки он слушает только надрывный голос Камилы на повторе и не позволяет себе слушать самого себя.

──────── • ✤ • ────────

Сердце заходится в неровном ритме и подлетает к горлу. На экранчике в лифте цифра сменяет цифру, как этаж сменяет этаж, и голова Хёнджина с каждой переменой начинает болеть ещё сильнее, а под рёбрами протяжно ноет и пульсирует. Желудок скручивает и разворачивает, сжимает и отпускает — словно даёт надежду на хороший исход, чтобы снова её отнять. И тошнота. Верный спутник повышенной тревоги, который подкатывает волной к самой глотке и незамедлительно ухает обратно. Подкатывает-ухает. Подкатывает-ухает. Хватит. Раздаётся звонкое «дилинь» и металлические двери перед Хёнджином разъезжаются, открывая взору освещённые светлые стены подъезда. Хёнджин бегло окидывает взглядом выученную картинку: светлый кафель, покрытые бежевой краской стены, несколько входных железных дверей чужих квартир… Шаг вперёд, ещё шаг, третий. Двери съезжаются, лифт едет вниз, вызванный другим человеком. Шанс на трусливый побег кроется в прикрытой белой дверью лестнице. Хёнджин задумчиво смотрит в её сторону, трясёт головой и с завидным упрямством движется дальше по курсу. Он идёт прямо лишь благодаря феноменальной памяти — картинка перед глазами плывёт от недостатка кислорода, и едва ли длинные ноги помогут ему устоять, если вдруг день закончится трагичным падением в обморок и восстанием из полумёртвых на больничной койке. Шаг вперёд. Рука взмывает вверх, стуча по ледяной поверхности металлической входной двери. Звук раздаётся не вокруг, а словно внутри Хёнджина — бьёт по вискам, заставляя зажмуриться. Вдох. Выдох. Щёлкает дверной замок, ручка скрипит под нажатием чужой руки, и Хёнджина едва не сбивает с ног отворившаяся настежь дверь. Хён по ту сторону резво дёргается вперёд, и касание его ладони о кисть в попытке поймать обжигает хлеще любого пламени — Хёнджин трезвеет моментально, распахивая глаза до размера воны. «Картина, достойная дорамы». Хёнджин легко скидывает ладонь хёна, кивком давая знать, что всё в порядке, и улыбается для пущей убедительности. Мотает головой в сторону прохода с немым вопросом: «Могу зайти?» Минхо, спохватившись, отходит в сторону, впуская гостя. — Можешь же ключ использовать, — мягкий голос раздаётся где-то над головой, пока обладатель шаркает тапочками по полу, проходя мимо Хёнджина вглубь квартиры. — Как отдал тебе второй экземпляр, так ты ни разу им и не воспользовался. — Я по привычке, — Хёнджин ловко развязывает шнурки своих конверсов, сдувая выбившуюся из хвостика прядь с уровня глаз. — А тебе сложно открыть? Насмешливое хмыканье иголкой колет где-то внутри. Родное. Чёрные тапочки с кошачьими мордочками появляются прямо перед глазами, перенимая внимание Хёнджина. Длинные пальцы останавливаются, не успев развязать шнурки второго кеда до конца. Обладатель плюшевых тапочек присаживается на корточки, костяшки чужих пальцев задевают тыльную сторону ладони, отодвигая руки Хёнджина. Хёнджин выпрямляется, вопросительно сверля макушку орудующего у его ног хёна. — Мне-то несложно, это тебе ждать стоять приходится, — ловкие пальцы развязывают шнурки с завидной скоростью и принимаются ослаблять натяжение, чтобы облегчить Хёнджину снятие обуви. — И не смотри так. Ты со своими кедами вечно сто лет возишься. Хёнджин оскорблённо фыркает, но щёки покрывает тонкая, едва различимая, пелена персикового румянца. Минхо поднимается, выпрямляясь, и взглядом указывает Хёнджину справляться дальше самому. — Разувайся давай. Итак большую часть работы за тебя сделал, — Минхо треплет по волосам в жесте, граничащем между нежностью и превосходством, и вновь уходит, оставляя после себя раскиданные в стороны от кедов шнурки и шаркающий звук подошвы тапочек. Хёнджин машинально склоняется вниз с неприсущей ему резкостью, стягивая конверсы с завидной быстротой, и откидывает их… куда-то. В сторону. Совсем позабыв про свои резиновые тапки, мягко ступает по полу, пачкая коридорной пылью белые носки. Он чувствует себя собачонкой на невыносимо коротком поводке: даже сейчас, изначально едя сюда с твёрдой целью, он продолжает ластиться и бежать за тем, к кому приехал. Очень верно, очень доверчиво — и очень глупо. Хёнджин заглядывает в гостиную. Мрак комнаты рассеивается под светом настольной лампы и холодного луча луны с улицы, но помещение пустует: никого нет ни на диване, ни по углам комнаты. Только одинокая кружка на столике и пустой крафтовый пакет из пекарни. Хёнджин хмурится, полностью уверенный в том, что хён заходил именно сюда. Он осторожно проходит внутрь, еле слышно ступая по прохладному паркету, и цепляется взглядом за приоткрытую дверь балкона, скрытую струящейся тонкой занавеской. Хёнджин качает головой, усмехаясь ритуалам своего хёна, и смелее шагает вперёд. Пальцы касаются сетчатой ткани, сдвигая её в сторону и открывая проход, и Хёнджин ступает на дощатую поверхность пола, коротко вздрагивая от его прохлады. Минхо бегло смотрит в его сторону, вновь отворачивая голову к окну. Между пальцами зажата сигарета какой-то элитной фирмы, — Хёнджин не разбирается, — и струйка сизого дыма, покидая приоткрытый рот, задевает верхнюю губу и растворяется в темноте улицы. Профиль хёна завораживает своей красотой — коленки Хёнджина привычно дрожат и грозятся подогнуться от одного лишь заострённого с небольшой горбинкой носа. Хёнджин всегда питал перед ним простую человеческую слабость. Пухлые губы вновь смыкаются вокруг фильтра, и в ночи загорается крошечный светлячок — поглощается огнём набитый табак. Когда огненная точка находится в опасной близости к фильтру, Минхо спешно выдыхает сухой дым и разворачивается, туша сигарету о центр пепельницы. В ней уже лежит четыре. Падает пятая. Хён в этой квартире давно. — Ты вроде как не в восторге от дыма, — Минхо насмешливо приподнимает бровь, закрывая окно. Раздаётся щелчок оконного затвора, и Минхо разворачивается к нему спиной, опираясь бёдрами о подоконник. Руки в уверенном жесте складываются на груди. Хёнджин мажет жадным взглядом по проступившим венам, открытым благодаря закатанным по локоть рукавам рубашки, по натянувшейся на бицепсах белоснежной ткани… Кадык движется вверх-вниз от громкого глотка. Хёнджин переводит взгляд за окно, разглядывая освещённую фонарями улочку. Концентрация. — Ты в окно дымил, я почти не уловил, — неопределённо жмёт плечами. Всё равно. — Когда мы разъезжались из аэропорта, ты выглядел иначе. Минхо кривит рот в усмешке, взглядом пробегаясь по деталям чужого лица. Он знает их наизусть. Просто нуждается в проверке своих знаний. — Есть такое, — жмёт плечами, отрываясь от подоконника. Хёнджин улавливает шуршание брючной ткани, когда Минхо идёт в его сторону. Упорство не позволяет ни на мгновение перевести на хёна взгляд. — Но ты тоже переоделся, м, Джинни? Хёнджин улыбается уголком губ, цепляясь взглядом за неоновую вывеску магазина в доме напротив. Буквы причудливо мигают, переливаясь цветами. Хёнджин не смеет отвести внимание ни на миллиметр в сторону. — Конспирация. — Тогда считай, что у меня тоже. В любом случае, не ходить же весь день в одном и том же. Хёнджин кивает его словам, мысленно соглашаясь. Глупый был повод для придирки. Атмосфера между ними электризует воздух, натягивается полотном. Эмпатия Минхо стопроцентно бьёт тревогу, крича бесконечное «Что-то не так! Что-то не так!». — Что-то случилось? — догадки Хёнджина оказываются озвучены в следующее же мгновение. Читаемо. Хён открыт перед ним, как незамысловатая подростковая книжка. Момент подгадан — Минхо сам задаёт вопрос, сам хочет знать, не произошло ли что-то из ряда вон. Бери и выкладывай всё как на духу прямо сейчас, эффектно разворачивайся и уходи, хлопая напоследок дверью для пущей драматичности. Но что-то внутри звенит, заполняя давлением голову, и не покидает ощущение неизбежности. И страха перед этой неизбежностью. Он забывает совершенно все слова. Речь, которую он готовил, пока направлялся в эту квартиру, теряет смысл. Все фразы, сложившиеся в нечто связное, размякают в кашу и пережёвываются мозгом. Выплёвываются жижей и становятся бесполезными. — Я, кажется, поговорить хотел… о чём-то, — Хёнджин хмурится, закусывая пухлую губу. Минхо тормозит взглядом на невинном жесте, изучая вмятины от зубов и расходящуюся от давления бледность и натянутость тонкой кожицы с повышенным интересом. — Я забыл. Минхо бегает глазами от детали к детали, неосознанно пододвигаясь к Хёнджину ближе. Дыхание младшего замирает — Хёнджин замирает вместе с ним. Унимается даже вновь проявившаяся дрожь в руках. Хёнджин смелеет, в мгновение переводя взгляд на хёна. Тот стоит непозволительно близко — так, что сдвинься ещё на миллиметр, и пролезет Хёнджину под кожу, застрянет там без возможности выбраться. Хёнджин поворачивает голову, чуть склоняя её вниз, и кончики их носов соприкасаются, смешивая дыхания в единое. Наклонись ещё немного. Он так близко, вишнёвые губы приоткрыты и в пределах досягаемости. Поцелуй его. Запах табака ударяет в нос. Из-под подоконника задувает струёй прохладный уличный ветер. Хмель рассеивается, Хёнджин делает два шага назад и выбегает с балкона, выравнивая сбившееся дыхание. Заходится кашлем. На какое-то мгновение он правда совсем позабыл, что дышать ему по-прежнему жизненно необходимо. «Вот бы дышать тобой». — В душ не сходишь? — вкрадчивый тихий голос раздаётся за спиной, пуская по спине муравьиные забеги. Они перебегают на затылок. Волосы Хёнджина приподнимаются, как под разрядами. Он мысленно благодарит хёна за вежливое игнорирование произошедшего. — Туда и шёл. Грязный с улицы, — Хёнджин силится придать голосу уверенность в том, что это чистая правда. Что он не трусливо сбежал от своего собственного влюблённого желания. Голос повышается, трансформируясь в задушенный писк. Он прокашливается. — Я… да. В душ пойду. Ты в спальню? Слышится шуршание одежд и хлопок тапочек: хён шагнул на паркет. Балконная дверь глухо шумит, закрываемая рукой. — Ага, — вновь звук затвора. Шарканье тапочек о паркетное покрытие. Хёнджин неспешно шагает вперёд, отходя от надвигающегося Минхо. — Только не плавай там долго. Нам ещё поспать надо сегодня. Завтра съёмки. Хёнджин сдерживает себя из самых остатков сил, чтобы не устроить забег похлеще муравьиного по его позвоночнику. Мягко шуршит ткань носков. До прохода рукой подать. — Всё успею, я шустрый, — Хёнджин позволяет себе поднять голову, отвести взгляд от пола. Он понимает, насколько подозрительно и нелепо выглядит в глазах полного скептицизма Минхо, но ничего не может поделать со своей внутренней борьбой. В голове пустота, но сердце грузом падает ниже и ниже — он чувствует его удары в районе живота. — И пошустрее бывают, — хён насмехается в открытую. Явно намекает. В словах сквозит едкая пошлость — Хёнджин невольно улыбается и стартует до ванной комнаты. Пусть Минхо не понимает его сегодняшнего поведения. Пусть осуждает и додумывает. Уже плевать. «Будь что будет».

──────── • ✤ • ────────

Он стоит под прохладными струями душа в упорных попытках остудить самое главное — голову. Считает овец, перечисляет все стоящие на полочках предметы, называет все доступные взгляду цвета, но всё бестолку, когда пульс отдаётся эхом в каждой точке тела. Прими он горячий душ, точно упал бы в обморок. Кажется, готов он не будет никогда. Но душ принят с особой тщательностью, выработанной временем. Хёнджин едва не чувствует скрип чистой кожи подушечками пальцев. Поворачивает кран, заглушая напор воды. Лилового цвета полотенце — его по праву. Одно из тех, что он купил специально в эту квартиру. В их с хёном квартиру, если опустить некоторые обстоятельства их здесь пребывания. Он снимает его с крючка вешалки и мягким ворсом проходится по коже, собирая влагу. Взгляд стреляет в зеркало напротив: низкотемпературный душ покрыл кожу неестественной бледностью, доступной его натуральному золотистому оттенку. Гусиная кожа разбегается по конечностям, особенно заметная на поверхности рук. Вздох. Наклон, чтобы вытереть ноги. Распрямление. Скептический взгляд вновь пробегается по оголённому телу, оценивая все его составляющие — что такого есть в нём, что цепляет хёна? Как развить это что-то, чтобы зацепить его не только телом, но и душой? Мечущаяся радужка замирает. Хёнджин сосредотачивается на своём лице. Светлые волосы чуть влажные после душа, хоть он и не мыл голову, и лежат теперь беспорядочно: чёлка слегка спадает на глаза, закрывая брови. Пухлые губы светло-розового оттенка, покрытые белесой пеленой от замерзания. Взгляд карий уставший, но предвкушающий. Застывший в ожидании. Аккуратный нос покрыт частыми мелкими капельками. Перестань. Тонкие пальцы вешают полотенце на место, хватают нижнее бельё. Хёнджин спешно натягивает боксеры, продевая стройные ноги в отверстия, и хватает свободную домашнюю футболку, быстро протягивая её через голову. Светлая ткань едва прикрывает округлую задницу, синие края белья проглядывают из-под неё. Уличные вещи остаются лежать на стиралке, ведь надевать их на чистое тело — кощунство. Хёнджин собирается с мыслями с минуту, стоя у двери и крепко держа пальцами металлическую ручку. Не скажешь — снова сдашься и, как питомец, послушно за ним последуешь. Скажешь — потеряешь его для себя. И неизвестно, что из этого воистину послужит твоим проигрышем. «Будь что будет». Он с нажимом давит на ручку двери. Та поддаётся, впуская тёплый воздух квартиры в остывшую ванную, и распахивается. Хёнджин выходит, крадучись; не глядя выключает свет. Прямой курс в спальню. Он — на зубок. Как и каждая вещь в этой квартире, каждый маршрут в её пределах. Он минует коридорчик, доходя до приоткрытой двери. «Раз, два, три»… мягко толкает, касаясь деревянного покрытия. Взгляд цепляется за привычную, но переворачивающую внутренности раз за разом картину: Минхо лежит поверх одеяла, скроллит что-то в телефоне. Рубашка расстёгнута по грудь, приоткрывая освещённую тёплым комнатным светом кожу, что переливается отблесками золота. Брюки плотно обтягивают бёдра. Левая нога подогнута, а правая расслабленно лежит, из-за чего ляжка будто растекается по поверхности кровати, выглядя ещё более сочной. Голые ступни покрыты венками. На лице — расслабленность и читаемая во взгляде власть. Уверенность в себе. В своём положении. Волосы аккуратно уложены, но Хёнджин верит, что это ненадолго. Он уже едва может держать себя в руках. Минхо замечает его в дверном проёме. Экран телефона гаснет, когда большой палец касается кнопки блокировки, и гаджет откладывается на прикроватный столик. Хён мягко похлопывает по кровати рядом с собой, приглашая Хёнджина присесть. Он же послушный. Поэтому ноги сами несут вперёд, и он забирается на кровать с ногами, пододвигаясь к Минхо ближе. — От тебя холодок аж по комнате расходится, — Минхо садится поудобнее, мягко накрывая рукой плечи младшего. Спиной опирается о спинку кровати и укладывает Хёнджина на своё плечо в объятии. — Что с тобой сегодня? С ума будто сходишь. Хёнджин жмётся ближе к теплу чужого тела. Он сам не осознавал, как на самом деле промёрз под струями «отрезвляющего» душа. Ни малейшего толка. — С ума и схожу. Хуй знает, — Хёнджин увиливает. Увиливает ярко и открыто, даже не пытается правдоподобно врать, но по-глупому надеется, что Минхо будет достаточно вежлив, чтобы игнорировать это. — Устал просто. Перелёт, все дела. Минхо, даже если и замечает открытую и наглую ложь, сквозящую из всех щелей его речи, умело делает вид, что безоговорочно верит. — Ладно, справедливо сказал, — губы хёна касаются макушки в жесте, полном доверху самой чистой и невинной нежности. Хёнджин позволяет себе обмануться. — Тоже так заебался. Думал отменить встречу, честно говоря. — Почему не отменил? — Потому что хотел побыть с тобой вдвоём, — Минхо говорит это так непринуждённо и легко, словно слова совсем ничего не значат. Словно это в порядке вещей у тех, кто друг друга абсолютно точно не любит. Хёнджин сглатывает, досадливо прикрывая глаза. — Тогда, может, меньше болтовни, больше дела? — он выдавливает из себя слово за словом, силясь скрыть треск рвущегося сердца. Ему физически до невыносимого больно их произносить — он хотел бы часами лежать с хёном и болтать. Вот так просто: обнимать друг друга, целовать и разговаривать обо всём и ни о чём. Невозможно глупый. — Ты куда так торопишься? — в голосе Минхо слышно неподдельное удивление. Хёнджин прячет лицо, утыкаясь в ткань рубашки на рёбрах. — Сам же говорил, что поспать ещё успеть надо, — бормотание удаётся расслышать едва ли. Минхо напрягает слух. — А минутку на потрахаться и на боковую я уделять не собираюсь. Это мне потом ни посрать сходить, ни в принципе сходить. Обойдусь без рисков. — Да я даже не думал… — Минхо осекается, ведёт щекой. Рука мягко оглаживает спину Хёнджина через тонкую ткань домашней футболки. По-прежнему ледяной. — Мы могли бы не заниматься сексом сегодня, знаешь. Я же не только на поебаться тебя приглашаю. — Правда? — Хёнджин скептически поднимает брови, опираясь подбородком о чужую грудь. Смотрит Минхо прямо в глаза — с насмешкой и вызовом. — А зачем ещё? Вежливо беседовать? Ни одной такой встречи не припоминаю. Язвительность как защитный механизм проявляется сама по себе. Слова больно колют, Хёнджин знает это прекрасно и не понаслышке, так что прикусывает себе кончик языка с мысленным укором. Когда становится стыдно — становится поздно что-либо менять. Минхо сводит брови к переносице, сжимая в недовольную полоску губы. Рядом с их кончиками проявляются ямочки — очередной верный признак его разочарования. Хёнджин стыдливо отводит взгляд. — Я не… не то сказать хотел, извини, хён, — он неосознанно отползает от Минхо чуть в сторону. Крепкая рука старшего притягивает обратно. Две небольшие, но настойчивые ладони касаются щёк, переводя на себя внимание. Проницательные карие глаза смотрят в упор. — Джинни, — мягкий голос завлекает и расслабляет. Хёнджин перестаёт сопротивляться, и натянутое тетивой тело размякает, как хлебушек в молоке. — Ты прав. Так что не парься, что задел меня. Моя вина в том, что мы ни разу даже не поговорили нормально в пределах этой квартиры. Взгляд чужой настойчивый, но в нём сквозит мнимая нежность, и Хёнджин отпускает себя, блокируя любую мысль о том, что это лишь иллюзия воспалённого любовью сознания, мечущегося в агонии. — Но сегодня я хочу прислушаться к твоим желаниям. Хорошо, м? — сдержанная, но ласковая улыбка расползается по лицу старшего. Хёнджин кивает, не в силах выдавить ни звука. — Чего ты хочешь сейчас: чтобы мы занялись сексом или просто… полежали вот так? Хён интересуется искренне, со всей присущей ему серьёзностью. Вкладывает в свои слова заверения в том, что ему это правда важно — что Хёнджин ему важен. Что сейчас в приоритете лишь он. Его мнение. Его желания. Он. И он верит. Шестерёнки в голове натужно скрипят, рождая мысль за мыслью. — Хён… — Хёнджин привлекает его внимание тихо, полушёпотом. Зовёт мягко. Сердце Минхо вздрагивает внутри от степени невинности произнесённого прозвища. За ним следует не самое невинное предложение: — Можно… Можем мы сегодня заняться любовью? Брови Минхо в удивлении и недоверии ползут вверх, но мгновение — и на лицо вновь опускается вуаль спокойствия и серьёзности. Он задумывается лишь на пару секунд. — Ты уверен, что хочешь чего-то… такого? Не совсем понимаю, что бы это могло значить, — хён будто ждёт продолжения. Вытягивает его пинцетом, как застрявшего в ранке вредителя. Хёнджин сглатывает, собирая рассыпавшуюся по крупицам уверенность внутри в пакетик. — Ну, знаешь… У меня сегодня просто настроение на нежности, понимаешь? Тепла хочется, всё такое… Заледенел вон уже, сам же говоришь, — снова выкручивается. Из последних сил, язык едва не заплетается от количества лжи, произнесённой за сегодняшний вечер, но он с завидным упорством продолжает. До победного. На мгновение на лице Минхо мелькает совершенно нечитаемая эмоция. Хёнджин попросту не успевает её уловить. — Так я думал, у нас каждый раз так? Или тебе что-то не нравилось? Ты можешь сказать мне, чтобы я исправился, ты же знаешь, что я не хочу, чтобы кого-то из нас что-то не устраивало, — он непонимающе хмурится, запуская руку под горловину футболки Хёнджина. Водит ладонью по бархатистой коже спины, считая пальцами чужие позвонки. Хёнджин полурычит-полувздыхает, утыкаясь лицом в чужую грудь. — Да всё супер всегда было! Просто сегодня хочу, знаешь, почувствовать себя немного особенным. Это моё сегодняшнее желание. И я хочу, чтобы ты его исполнил, — он тараторит, словно боится выдать себя с потрохами. Каждое новое слово вылетает быстрее предыдущего, Хёнджин даже не даёт себе подумать, что несёт. Главное — не дать себя в чём-либо уличить. Ему только начало становиться комфортно рядом с хёном. Вновь. — Ладно? — интонация Минхо будто вопросительная, он не до конца понимает требований младшего. Только твёрдо осознаёт: он готов дать ему всё что угодно. Достаточно лишь просьбы. — Что ты хочешь, чтобы я сделал для начала? Хёнджин задумывается, издавая характерное мычание. Перекатывается на спину, устремляя взгляд в потолок. Ошарашенный Минхо едва успевает вытащить из-под футболки свою руку. — Хочу, чтобы ты был собой. И снял эту чёртову одежду… Господи, какая же она сексуальная. Какой же ты в ней горячий, — монологом произносит на выдохе, неосознанно проходясь кончиком языка по пересохшим губам. Минхо цепляется за жест взглядом. В мозгу раздаётся щелчок. — Но без неё… Бля-я-ять. Нет, подожди, я сейчас напредставляю и мы ни до чего не доберёмся. Сбоку слышится мягкий смех. Так смеются родители, когда их дети творят что-то дурацкое, и так смеются влюблённые, наблюдающие за забавными поступками объектов своей симпатии. Хёнджин не хочет задумываться о том, что Минхо мог бы отнестись ко второй категории. Кровать проминается, когда Минхо приподнимается на локте, и слышится шуршание тканей. Хёнджин поднимает голову, давая Минхо высвободить свою руку, и в следующее же мгновение на него наваливается чужое тело. Хён опирается ладонями по обе стороны Хёнджинова лица, помещая колено между чужих ног в попытке сбалансировать свой вес. Нос к носу. Невыносимо близко — чуть приподнимись, и по-птичьи клюнешь губами в самый кончик. — Можно? Кивок. Хёнджин вдыхает, чувствуя запах жвачки вперемешку с лёгким остаточным запахом табака. Выдох — и Минхо склоняется сам, накрывая чужие губы своими. Хёнджин смакует горечь мяты на языке. Полость рта обдаёт жгучей свежестью, а губы чуть покалывает. Минхо целуется медленно всегда — он любит растягивать моменты, и в этих глубоких поцелуях страсти накапливается в разы больше, чем в резких рваных касаниях со стуком зубов. Он находит чужой язык своим, на пробу касается кончиком, чувствуя влагу чужой слюны и тепло. Такое же тепло разливается внутри, стекает по гортани вниз, распаляясь жаром под рёбрами. Языки переплетаются в полном грации танце. Необходимость дыхания мешает: Хёнджин отстраняется на короткое мгновение, чтобы вдохнуть, и припадает к свежести чужих губ вновь. Чмокающие звуки закладывают уши, Хёнджин находит ладонью чужой загривок и крепко хватается пальцами. Рука ведёт выше — пряди струятся, затекая в стальную хватку, и изо рта Минхо вырывается короткий высокий звук — прямо в чужие губы. Хёнджина пробирает дрожью. Вторая рука находит пуговицы чужой рубашки, хватая одну за другой, пропускает кругляши через петли, высвобождая. Последняя пролетает в отверстие — полы рубашки расходятся, обнажая загорелую бархатистую кожу. Хёнджин не медлит, касаясь ладонью чужого упругого пресса, скребёт ногтями, ведя вверх — к груди. Минхо переходит с поцелуями на лицо, касается уголков губ поочерёдно, с нежностью и трепетом плывёт губами по щекам, доходя до скул. Мочка уха оказывается для него невыносимо манящей: он прикусывает кожицу, теребя языком металл серёжки. Хёнджин выдыхает в тихом стоне, мелко дрожа, когда Минхо тонкой струёй дует ему в ушную раковину. Мурашки пробегают по телу Хёнджина, опасно тянет внизу живота. Хёнджин притягивает голову Минхо ещё ближе. Хён оставляет поцелуи за ухом, спускаясь по шее вниз. Зубы нежно смыкаются у линии челюсти. Хёнджин ведёт ладонью от груди, укладывая её на чужом плече. — Хён, — зов, отдалённо напоминающий скулёж. — Оторвись. Рубашка. Минхо понимает. Мягко целует кожу возле кадыка и привстаёт, руками тянется к краям рубашки — стянуть ненужную вещь быстрее. Хёнджин хватает за запястья, тормозит. — Я сам, — пальцы сходятся на белоснежной ткани, распахивая в стороны. Хлопок струится по плечам, соскальзывает вниз под тянущими действиями ловких рук. Минхо помогает стащить рукава. Кожа сияет, словно под лучами солнца. Хёнджин облизывается, сглатывая изобилие слюны во рту. Складывает предмет гардероба кое-как — всё равно помнётся — и отшвыривает в сторону, на стоящий у стены диванчик. Взгляд жадный, сияет звёздочками обожания. Минхо льстит внимание Хёнджина, льстит то, с каким зверским аппетитом он рассматривает его тело — словно хищник, готовый накинуться в любой момент на сочный кусок мяса. Он улыбается довольно, когда Хван припадает губами к чужой груди, ведёт тропинки поцелуев к ключицам, и нежно вбирает в рот кожицу. Минхо поднимает руку, зарываясь пятернёй в длинные блондинистые пряди, и прочёсывает их меж пальцев, наслаждаясь мягкостью ухоженных волос. Хёнджин отстраняется, со сведёнными к переносице бровями скептически оглядывая оставленный засос. Достаточно ли заметный? Не слишком ли маленький и неловкий? Минхо перекладывает руку на чужой подбородок, приподнимая его лицо. Взгляд, сокрытый мутной пеленой нарастающего возбуждения, привлекает всё внимание Хёнджина на себя, пуская в мысли густой туман. Минхо целует вновь. Жадно, покусывая чужие пухлые губы, оставляя покраснения после своих зубов. Он скользит языком по раздражённой кожице, заставляя её сиять влагой. Коротко чмокает. Ещё раз. И ещё. Хёнджин усмехается в поцелуй, перемещая ладони на пряжку ремня на чужих брюках. Ловкие пальцы умело управляются, выдёргивая плотную кожу из шлёвок. Шпенёк вылетает из отверстия, и Хёнджин вновь дёргает пряжку, выпуская ремень на свободу. Пальцы тут же переключаются, хватаясь за пуговицу. Пластик вылетает из петли моментально — сноровка наработана годами. С громким «вжик» съезжает вниз бегунок на молнии ширинки. Минхо мычит с недовольством, по-хозяйски хватая тонкие запястья. — Меня раздел, а сам до сих пор в тряпках, — бормотание губы в губы. Разгорячённое дыхание опаляет жаром. Хёнджин задыхается. — Ну-ка сядь поудобнее. Он слушается. По инерции, на автомате. Устраивается к стенке, выпрямляясь в спине, и складывает руки на ляжках, подтягивая ноги к себе в позе лотоса. Минхо кивает с мысленной похвалой, сверкающей на дне тёмных карих глаз. Хёнджина стрела за стрелой дырявит насквозь Купидон. Небольшие аккуратные пальцы крепко хватают края домашней растянутой футболки, тянут наверх; кожа оголяется мучительно медленно, миллиметр за миллиметром, – Минхо ненавидит спешку, — пока под светом ламп наконец не проявляются розовато-коричневые ореолы твёрдых сосков. Минхо нещадно ведёт; пальцы подрагивают, словно всё происходит впервые. Словно сегодня не пробил год с момента их первой уединённой встречи. Бежевая ткань задирается выше и выше, взору предстают острые крылья ключиц. Он рвано выдыхает, мягко тянет вверх — голова Хёнджина пролезает через горловину, мешающая тряпка летит в сторону рубашки. Тело Хёнджина покрывается частыми мурашками, волосы на руках встают, словно наэлектризованные. Сердце заходится ещё чаще прежнего; сегодняшние взаимодействия и впрямь ощущаются особенными. Минхо хватает младшего за талию, утягивая вниз, под себя; оглаживает подушечками пальцев выпирающие тазовые косточки под резинкой нижнего белья. Хёнджин обхватывает руками чужую шею в объятии, жмётся кожей к коже — оголённый бархат их тел приятен и вулканами взрывается с рёвом по поверхности. Хёнджину жарко и мучает жажда, как от пешей прогулки по пустыне; он с жадностью впивается в чужие губы, едва ли не с остервенением вталкиваясь языком в чужой рот. Утолить жажду, напиться. Проводит по нёбу, очерчивает ряды зубов; Минхо находит его язык своим, касаясь с присущими теплом и трепетом. Влажно. Рука Хёнджина в привычном жесте упархивает птицей в волосы, хватая у корней: ближеближеближе. Вторая тянется к штанам, метаясь от бока к боку в попытке спустить их уже к чёртовой матери! Брючная ткань резво летит вниз, поддаваясь ловким манипуляциям, скользит по мягкости чужой кожи к коленкам. Хёнджин не упускает момента — незамысловато оглаживает поясницу, забираясь рукой под резинку чужих боксеров. Обхватывает округлую ягодицу, с поразительным удобством умещающуюся в его ладони; сминает и оглаживает, сминает и оглаживает, сминает и оглаживает. Минхо отрывается с громким чмоком, пьяно всматриваясь в чужие глаза. Улыбка привычно лукавая, но замутнённый взгляд свидетельствует о головокружениях. Ошеломительно. — Джинни... — мягким и вкрадчивым шёпотом у самого уха. Металл серёжки нагревается от жара чужого дыхания. — Джинни, остановись. Я кое-что скажу. Хёнджину не хватает мгновения, чтобы прийти в себя. Он отсчитывает в голове до десяти, с каждой цифрой стаскивая с сознания вуаль похоти и силясь вернуть себе способность рационально мыслить и коммуницировать. Ладонь не спеша тянет наверх, по спине; Хёнджин укладывает её меж чужими лопатками, постукивает по позвонкам кончиками пальцев. — Да... — заминка; Хёнджин промаргивается, сгоняя наваждение. — Да, я слушаю. Что такое? Что-то не так? — Всё хорошо, — успокаивающий поцелуй за ухом. Минхо трётся носом о мягкие корни волос. Тихий смешок прямо возле ушной раковины пускает по телу Хёнджина вибрации. — Ты сказал, что хочешь побыть особенным сегодня. — Мг, — Хёнджин кивает в подтверждение, прикрывая глаза. От чужого тёплого дыхания хочется замурчать. — Не хочешь... — пауза на раздумья. Крошечный невесомый поцелуй остаётся покалыванием на мочке уха. — Не хочешь сегодня побыть, скажем так, в главной роли? Хёнджин непонимающе хмурит брови. Глаза распахиваются и устремляются в потолок в немом вопросе; рука на лопатках замирает. — В смысле в главной? Вроде, и так всё внимание всегда сосредоточено на мне, — мягко пропускает пряди сквозь пальцы, почёсывает ногтями затылок. Минхо шумно выдыхает с довольным мычанием. Любимый жест. — Ты не понял, — семенит поцелуями по шее вниз — к ключицам. Кончик языка касается кости, смакуя вкус чистой Хёнджиновой кожи. Снова поцелуй. — Ты называешь это занятием любовью, но, в общем... Не хочешь сегодня трахнуть меня? Ступор. Хёнджин немеет: конечности отказываются подчиняться, совершенно не способные ни на единое движение, а брови в удивлении ползут вверх и так и застывают. Пухлые губы приоткрываются, издавая тихое «О...». — Погоди-ка... — Хёнджин мотает головой с ноткой страха, что это движение разгонит его сладкий сон по углам помещения, и всё окажется небылицей. Минхо отрывается от терзаемой поцелуями груди, вопросительно смотрит. — Ты сейчас серьёзно это мне говоришь? Передо мной точно Минхо-хён? Да ни в жизнь! Снова смех. Не насмешливый — мягкий. Минхо искренне веселит эта ситуация, слова Хёнджина растекаются, сладостью варенья обволакивая рёбра. Сердце стучит глухо и замедляет ход, страсть уступает место нежности. — Думай быстрее, пока я ещё предлагаю. Могу передумать. Механизмы в голове Хёнджина визгливо скрипят, выходя из застоя. Миллионы «за» и «против» хаотично мечутся в сознании яркими искрами; вопросительные знаки сменяются восклицаниями и многоточиями. Вот оно... Хён демонстрирует своё доверие так, как может только он. Впервые за год. — Это подарок на год? — Планировалось так, но раз уж ты заговорил о любви и своих желаниях... Думаю, это меньшее, что я могу дать тебе, как считаешь? Глаза зудят, наполняясь влагой. Хёнджин в очередной раз позволяет себе обмануться, принимая чужую заботу за нечто большее, крепкое, сильное; ладонь выпутывается из чужих волос, поворачивается тыльной стороной, костяшки ласково ведут по чужой скуле. Вторая рука по-хозяйски тянет Минхо на себя. — Хён... — Хёнджин приподнимается, опаляя дыханием чужое ухо. Мягкий хриплый шёпот проникает в подкорку мозга Минхо, откладывается в сундук запоминающихся моментов. — Ты, блять, не представляешь, как сильно я хочу тебя трахнуть. Ты уверен, что готов дать мне зелёный свет? — Иначе бы даже не заикался, — Минхо пользуется ситуацией, неловко мажет губами по чужой скуле в повороте головы. — Я растягивал себя до твоего прихода. Надеялся, что ты согласишься. Хёнджина простреливает; ранение не стоит со сквозным даже близко — пуля застревает прямо в центре бешеного сердца. Конечности холодеют, словно кровь на мгновение застывает в жилах, а затем кипящее бурление щекочет вены и артерии огненным потоком. Он громко стонет в аккомпанемент своим мыслям. — Что ты делаешь со мной... что ты, нахуй, творишь... Минхо привстаёт, садясь меж раздвинутых ног. «Призывно», — мелькает в голове, но это не сегодняшний случай. Чётко очерченный член виднеется под тканью боксеров, грозясь вылезти наружу. Минхо падает на задницу, спешно стягивая брюки, и отшвыривает их, кажется, куда-то на пол. Звонко бренчит пряжка ремня, ударяясь о покрытие. Минхо встаёт с кровати, оставляя растерянного Хёнджина наблюдать за ним с немым вопросом в сияющем возбуждением взгляде. — Смазка. И презики. Нельзя забывать, — спешит объясниться, доходя до лежащей около дивана сумки. Жужжит расстёгиваемая молния — Минхо с завидной быстротой орудует внутри, выуживая белый тюбик и картонную коробочку. Смазка в полёте отправляется на кровать, скрипит открываемый коробок; за ним следует шуршание упаковки презерватива, крепко зажатой меж пальцев. Минхо ступает обратно, крадучись. Невыносимо медленно. Хёнджин на кровати с интересом разглядывает тюбик, изучая. — На водной основе, как обычно, не ссы. Прошлой фирмы не было, решил эту взять, но тоже не дешманская и дерьмовая, вроде. По крайней мере меня в этом уверили, — мягкий голос прерывает шуршание пододеяльника, переводя внимание Хёнджина на обладателя. Взгляд голодный и до страшного жадный — Минхо начинает переживать за свою сохранность. — Хён... — голос Хёнджина граничит со скулежом, обращение звучит жалобно и разбито. — Скорее. Пожалуйста. — Ну тише, — вопреки словам успокоения, Минхо и впрямь удивительно быстро вновь забирается на кровать. Раздаётся характерный скрип проминаемой постели. — У нас всё время мира впереди. — Но не этой ночью, — напоминает любезно, задушенно. — Завтра съёмки. Минхо смотрит на электронные часы на прикроватном столике. Время близится к десяти ночи. — Полагаю, примерно часик до сна в запасе у нас имеется, м? — Не забывай про душ, — Хёнджин привычно закатывает глаза на смороженную глупость. На коленях подползает к Минхо поближе, мягко касается плеча холодной от нервов ладонью, ведёт вниз. Пальцы смыкаются вокруг бицепса, большой очерчивает круг. Хёнджин прикусывает губу, а член под тканью белья раздражённо дёргается. Почти болезненно. — Должен ли я... потратить много времени на подготовку? Минхо задумывается лишь на мгновение, прикидывая результаты своих трудов и различие между своими пальцами и толщиной чужого члена. — Думаю, хватит и десяти минут, я достаточно постарался, — легко жмёт плечами, ведёт щекой. Хёнджин сглатывает, откидывая назад голову. По вискам стекают капли холодного пота, пухлые исцелованные губы приоткрываются, выпуская рычащий стон. Минхо ложится на кровать на спину, не церемонясь с боксерами — резво стягивает их, отшвыривая к штанам. Хёнджин цепляется взглядом за среднего размера толстый член: головка блестит от предэякулята, отражая тёплый рассеянный свет ламп. Не в силах себя сдержать, устраивается между ног хёна, склоняясь к промежности ближе. Минхо держался до последнего, не выдавая и намёка на своё безумное возбуждение. Минхо вздрагивает, когда тёплое дыхание струйкой опаляет головку, а потом становится темно... и влажно. — Я же... без защиты... — Мне плевать, хён. Мы всё равно проверялись, и я помню, что ты чист. Минхо моментально закрывает глаза, издавая громкий стон неожиданности; в груди приятно пульсирует, а внизу живота с каждой секундой тянет сильнее и сильнее. Он выученным движением поднимает ведущую руку к чужой голове, зарываясь пятернёй в волосы на затылке — не давит, но направляет. Хёнджин умелец. Он скользит горячим языком по уздечке, очерчивает кончиком манящую розоватую головку, а затем прячет зубы и погружает член по середину в обволакивающее тепло своего рта, глотая с завидной жадностью — кажется, что он готов съесть его, как сладкий леденец на палочке. Лицо расслабляется в наслаждении, а приоткрытые глаза стреляют лукавством. Он крепко держит кольцо из пальцев у основания, заставляя Минхо дрожать и хвататься свободной рукой за хлопковую ткань постельного белья. Широкой влажной полоской ведёт языком дорожку от мошонки до головки и оставляет едва ощутимый поцелуй на самом кончике, чтобы в итоге отстраниться. Минхо, чувствуя в животе волнение, мелко подрагивает и расфокусированно вперивается взглядом в потолок. Брови жалостливо сдвинуты, а губа закусана, скрывая рвущиеся стоны. На данный момент — разочарования. Хёнджин не медлит. Тепло его тела внизу исчезает лишь на мгновение — Минхо не успевает даже опомниться, чувствуя ладонью прохладный воздух вместо чужих волос, как слышится щелчок закрываемого тюбика, и около сжатого колечка мышц ощущается тепло разогретой меж пальцами смазки. Анус машинально напрягается, когда Минхо чувствует подставленный влажный кончик чужого пальца. Не так легко расслабиться, когда контроль не в твоих руках. Рука падает вдоль тела, согласовывается со второй, и крепко цепляется за ткань постели. — Хён, ты мне доверяешь? — Хёнджин нависает над ним, перекрывая своим волшебным лицом обзор на потолок — Минхо теряется в чужих глазах, скользит взглядом по чертам лица, цепляется за родинку. Хёнджин смотрит с искренней нежностью, от него исходят тепло и любовь, и сердце Минхо грузно ухает вниз, заходясь бешеным ритмом где-то в животе. Напряжённые конечности пьяно обмякают, расслабляясь под спокойствием чужого взгляда. — Я обещаю, что не сделаю тебе больно, м? Впустишь меня? Минхо зажмуривается лишь на долю секунды, а затем отпускает. Отпускает все свои волнения и кипящие за рёбрами эмоции в свободное плавание по течению сегодняшней ночи. Он доверчиво кивает, и Хёнджин улыбается своей самой не дежурной улыбкой — может, даже слегка слащаво. Хёнджин уползает вниз, оставляя поцелуй на паху совсем рядом с членом, и в этот же момент проталкивает влажный палец внутрь, будто на пробу. Он проскальзывает по самую проксимальную фалангу без каких-либо усилий — легко и непринуждённо, и Хёнджин усмехается, убеждаясь в словах хёна о ранней подготовке. Парень скользит пальцем настолько мягко, насколько это возможно, не обманывается ощущением свободы движений ни на долю секунды, страшась ранить своего хёна. Хёнджин не уверен, не является ли этот опыт с проникновением первым на практике Минхо, оттого волнение покалывает под кожей тысячами тоненьких иголок. Но хён не отводит взгляда, в котором плещется волнами вожделение, и Хёнджин улавливает нити обожания и восхищения, плетущие узоры по карей радужке — оттого желание, мутящее рассудок, толкает его в бездну с обрыва, и он вновь припадает губами к золотистой коже, усыпая поцелуями каждый доступный миллиметр тазовых косточек. Ведёт ниже, касаясь упругих бёдер, и едва сдерживает слюну, ощущая крепость мышц под губами. Хочется укусить — Хёнджин вновь толкает палец и смыкает зубы на нежной кожице внутренней части бедра, слыша короткое шипение сверху. Хмыканье вырывается само по себе, перед глазами плывёт: Хёнджин словно в горячке кусает, зализывает и целует, вторя движениям пальца, и с упоением слушает громкие выдохи хёна. Его бёдра крайне чувствительны. — Джинни... я благо-одарен тебе за терпение и заботу, ха-а, — Минхо сипит, вытягивая гласные. Его мелодичный голос, даже сломавшись, патокой затекает в уши. — Но засовывай, блять, второй. Клянусь, я не из фарфора. Меня не па-арализует. Он заикается, когда Хёнджин вновь вводит палец с неожиданной резкостью. Младший переводит взгляд с бархата кожи перед собой на лицо хёна — тот смотрит в ответ, дыша, как загнанная лань. Хёнджин приподнимается, заправляя ладонью выбившуюся прядь за ухо, и, пристально глядя прямо в глаза хёна, проталкивает в отверстие второй палец, вызывая в Минхо тихое шипение. Он не церемонится, но и не спешит — ловит баланс в скорости движений, продолжая растягивать хёна. Минуты летят с бешеной скоростью, пока Хёнджин любовно наслаждается песней чужих стонов и теплом вокруг своих пальцев. Чавкающие влажные звуки заглушаются звонким голосом Минхо, и Хёнджин не смеет оторвать взгляда от приоткрытых распухших губ, зацелованных до цвета черешни, от сдвинутых в удовольствии и напряжённом предвкушении бровей, от выделяющихся скул, от острой линии челюсти, от зажмуренных тёмных глаз и от подёргивающегося при глотках кадыка. Хёнджин гладит свободной рукой по бёдрам, пишет пальцами картины на теле, очерчивает геометрически ровные фигуры — и Минхо соврёт, если скажет, что это не возбуждает и успокаивает одновременно. — Хён, — зовёт, и Минхо машинально распахивает глаза, реагируя на звук его голоса. Член дёргается вновь, заставляя Хёнджина, заметившего это краем глаза, по-лисьи хитро улыбнуться. — Ты такой красивый, пиздец. Минхо стонет. Громко, безудержно, протяжно — словно только этой фразы и ждал. Хёнджин пользуется моментом и ласково хватает его ладонь в свою, переплетая пальцы. Минхо хватается за него, как за спасательный круг — Хёнджин, кажется, может уловить даже хруст своих суставов. Скептический взгляд перебегает на пальцы, то и дело исчезающие в тянущемся отверстии, и мелькает мысль, что не помешает добавить ещё смазки. Чтобы наверняка. — Подожди, стой, — Хёнджин мягко стучит по чужой ладони большим пальцем, останавливая толкающиеся движения. Минхо приподнимает голову и смотрит вопросительно и хмельно. — Я ещё смазки добавлю. Опасно. — Бля-я-ять. Быстрее, я тебя умоляю, — Минхо откидывает голову обратно на подушки, устремляя взгляд в потолок. У Хёнджина вырывается смешок, когда он вытаскивает свою ладонь из чужой крепкой хватки и вновь тянется к покоящемуся поблизости тюбику лубриканта, звонко открывая колпачок. В спешке выдавливает жидкость на пальцы — хён и впрямь уже изнемогает, терзать его и дальше попросту жестоко. Пальцы издают чмокающие звуки от влажности. Хёнджин уверяется, что они достаточно смазаны, вновь разогревает и вводит внутрь три. Тормозит на несколько секунд, давая хёну время попривыкнуть. От Минхо, на удивление, не слышится даже сдавленного шипения — только грудное мычание, словно стон облегчения. Хёнджин заговаривает вновь, привлекая его внимание. Даже расфокусированное и не стопроцентное, но внимание. Он уверен, что Минхо просто силится скрыть дискомфорт, поэтому делает всё возможное, чтобы облегчить неприятные ощущения. — Хён, — голос ниже на несколько тональностей, с лёгкой хрипотцой. — Ты сейчас такой невероятный... Блять, вот бы ты себя видел, а! Так извиваешься передо мной, подвиливаешь под мои пальцы... Мечешься по кровати и так сладко стонешь — я бы тебе отдал свои уши сейчас, чтобы ты услышал, насколько это великолепно. Аж зубы сводит, пиздец. Я теперь сладкое могу год не есть. Звуки, исходящие от Минхо в ответ на его слова, впитываются глубоко внутрь, как в губку... Минхо хнычет. Жалостливо хнычет, умоляя. Рука Минхо шарит возле него будто в поисках чего-то, и Хёнджин вновь останавливает её только для того, чтобы хён мгновенно ухватился за его пальцы. Он сжимает их в кулаке с такой силой, что межфаланговые соединения трутся друг о друга и отдают тянущей болью, но Хёнджин не подаёт вида — только склоняется, изгибаясь кое-как, и вновь касается головки члена, вбирая её в рот. Минхо подкидывает вверх от переизбытка ощущений. — Я сейчас не дотерплю, Хёнджин! — чертыхается, громко обругивая Хёнджина, и младший довольно усмехается, приподнимаясь вновь. Разводит внутри пальцы ни больше ни меньше раз пятнадцать, прокручивает, чтобы плотные мягкие стенки привыкли к давлению и натяжению. Он не позволит себе облажаться. Не сделает хёну больно. — Как думаешь, хён... — Хёнджин вытаскивает пальцы, устраиваясь между ног хёна удобнее. Отпускает чужую руку, укладывая свою на чужой упругий пресс — водит и водит до бесконечности, вызывая у Минхо судороги. — Ты готов меня принять, м? Минхо недовольно рычит, приподнимаясь на постели. Взгляд чужой затуманенный, и Хёнджин уверен, что комната перед ним сейчас расплывается похлеще, чем от алкогольного опьянения, — но хён уверенно тянется руками к резинке чужих боксеров, стаскивая их вниз. Хёнджин, увлёкшись, успел позабыть, как болезненно ноет его возбуждённый пенис, натираемый абсолютно лишней тканью нижнего белья. Он спешно помогает Минхо стянуть боксеры с концами, оставаясь абсолютно нагим. Беззащитным. И полностью доверяющим. Хёнджин по инерции прижимается губами к губам Минхо и закрывает глаза, ища в этом жесте успокоения: не только второму здесь страшно. Кажется даже, что хёну уже и вовсе не страшно, а вот паника внутри Хёнджина нарастает с каждой спешащей секундой, так что он окунается в мятную свежесть чужих губ (которая уже не такая уж и мятная), позволяя себе раствориться. Минхо прижимает его за талию ближе — их тела будто варятся в одном адском котле. Хёнджин вылизывает чужой рот, смешивая слюни в один своеобразный коктейль, сцепляет руки в замок на чужой шее, дыша рвано и с трудом. Минхо отрывается первым, издавая невыносимо громкий чмокающий звук — пространство словно режет лезвием. — Джинни, — лицо Минхо смазывается перед глазами в одно песочное пятно. Хёнджин промаргивается в неловких попытках вернуть зрение. — Ты не будешь против одной вещицы? — Я бы согласился, не думая, но боюсь, что мне всё же нужна конкретика. — Я хочу быть сверху. Хёнджина будто огревают по затылку кувалдой. Шумовые вибрации распространяются от места удара по всему телу, наполняя звоном уши. — В смысле... то есть, типа, поза наездницы и всё такое? Наездника? — Типа того. Картинки в голове мелькают с поразительной скоростью — быстрее возможного быстрого. Хёнджин не успевает сконцентрироваться ни на одной, только чувствует, как чертовски больно внизу. Как хочется разрядки, и как невыносимо она близка с каждым мгновением, в котором хён так опасно рядом. — Пиздец, хён, — Хёнджин утыкается носом в пространство между чужой шеей и своей рукой, бормочет задушенно. — Ты просто пиздец. Я... Заминка. Громкое сглатывание. — Я не против. Господи, блять, конечно же, я не против. Это же... Ох. Хёнджин давится собственной слюной и неловко кашляет. Лёгкие бьют тревогу из-за недостатка кислорода. Минхо аккуратно приподнимает его лишь на жалкие сантиметры, чтобы мягко опустить на влажную от пота постель спиной. Заботливо подкладывает под его голову подушку. Словно не его щёки пылают возбуждённым румянцем, а между ног кровью налит каменный стояк. Лежащая рядом упаковка с презервативом находится на ощупь и ловко открывается привыкшими к незамысловатому действию пальцами. Минхо достаёт латекс, пристраивая его к чужой головке, и осторожно раскатывает защиту по поверхности пениса, выбрасывая пустую упаковку на пол. Щёлкает колпачок упаковки со смазкой, и Минхо не жалеет её количества — выдавливает на руку с завидной щедростью и трёт в ладонях для повышения температуры лубриканта, следом распределяя его по всей длине члена. Смазки, добавленной к презервативам, здесь явно недостаточно. Очередной щелчок, и тюбик лубриканта мягко приземляется на кровать в их ногах. Минхо перекидывает через тело Хёнджина ногу, пристраиваясь задницей в опасной близости к паху. Пальцы обхватывают возбуждённый член младшего у основания, и Хёнджин забвенно наблюдает за тем, как выражается талия от натянутой струной осанки, как напрягаются подкаченные мышцы рук, как очерчивается рельеф на сочных напряжённых ляжках. Грудь Минхо вздымается от глубокого вдоха — он переживает, и Хёнджин считает своим долгом в успокаивающем жесте уложить на его бока руки, доверительно поглаживая. Минхо переводит взгляд со стены на лицо Хёнджина, и эмоция безмятежности, выраженная на нём, действует лучше успокоительных таблеток — Минхо благодарно кивает, начиная опускаться вниз. Член Хёнджина небольшой, но достаточно толстый и аккуратный, чтобы Минхо было немного дискомфортно поначалу: когда головка проникает в анус, он вдыхает через зубы, издавая шипящий звук. В глазах Хёнджина мечутся сотни эмоций, но старший явно улавливает беспокойство, появившееся из-за его сипения. Вопреки не самым приятным ощущениям, Минхо продолжает насаживаться глубже — мучительно медленно, так, что даже изнывающий член Хёнджина тянет в животе ещё сильнее, давая понять обладателю, что с подобным каши не сваришь. — Хён? Всё хорошо? — кивок уверенный, но скривившееся лицо вызывает подозрения. — Точно не хочешь прекратить? — Успокойся, Д...жинни, — Минхо насаживается до упора, тормозя в этом положении на продолжительные секунды. Время, бежавшее, как обезумевшее, словно в разы замедляет свой ход. — Кому как не тебе знать, что в первый раз и в первые секунды всё не так уж и радужно. О. Наверняка. Хёнджин плохо помнит свой первый раз, но он помнит то, насколько терпеливым и заботливым был Минхо в их первый раз, как с нежностью гладил его и успокаивал самыми трепетными словами. Как целовал и ласкал, позволяя забыть о дискомфорте. И как в итоге всё сошло на нет, позволяя отдаться ощущениям чужой близости с головой. Хёнджин ведёт ладонями к чужой груди, обрисовывая пальцами тазовые косточки и мышцы пресса. Пальцы касаются ореолов сосков — Минхо вздрагивает от неожиданности, но упрямо смотрит в чужие глаза. Младший на пробу зажимает пальцами затвердевшую бусину — хён на выдохе тихо стонет, медленно моргая. Хёнджин определённо заинтересован. Руки плывут дальше — к ключицам, подушечками пальцев проходясь по косточкам. Минхо медленно приподнимается, придавая своему действию некую ленцу, и Хёнджин глухо стонет от очередного давления на член, крепко обхватывая руками чужой загривок. В напряжении тянет Минхо на себя — тот едва не слетает с пениса, неожиданно рефлекторно сжимаясь, и раздаётся тихое шипение обоих, пока ладони Минхо плюхаются по обе стороны от головы Хёнджина в попытке удержать вес. Хёнджин не медлит, не давая Минхо даже извиниться, и в требовательном поцелуе касается чужих губ. Прикусывает нижнюю в ответ на причинённый дискомфорт, но моментально исправляется, зализывая свербящее место укуса. Брови Минхо вновь распрямляются, надоевшая раздражённая морщинка будто разглаживается невидимой рукой, и он с привычной ему нежностью вяло целует Хёнджина в ответ — не нехотя, но медленно, тягуче, словно патока. Обхватывает губами чужой язык, касаясь кончиком своего. Насаживается и привстаёт он по-прежнему неторопливо, но уже заметно более расслабленно: колечко мышц не стремится к защите территории, свободно впуская внутрь чужой твёрдый член. Губы щиплет от поцелуев, и Минхо отрывается, с гортанным стоном приподнимая голову и открывая перед Хёнджином свою шею. Шаг весьма необдуманный — Хёнджин слишком слаб, чтобы не покуситься на её девственную чистоту, и тут же вбирает в рот нежную кожицу, засасывая. Это заглушает его стон, но Минхо чувствует вибрацию и зуд вперемешку с теплом и влажностью чужого рта, а вкупе с заполненностью чужим членом это рождает в его голове буквальный бум — взрыв оглушает его на мгновение, но оказывается лишь собственным чересчур высоким стоном. Хёнджин, гордо любующийся оставленной меткой, неосознанно скулит в унисон — хён и впрямь не имеет ни малейшего понятия о том, как пагубно и убийственно на младшего действует его голос. И темп. Кажется, Минхо чувствует себя увереннее с каждой новой секундой, потому что уже не страшится наращивать скорость, поднимаясь и опускаясь всё более резво и... громко. Хлопки его бёдер о чужие становятся всё более явными, а чавкающие звуки смазки раздаются с завидной периодичностью, заставляя рассудок Хёнджина мутнеть. Ему бы хотелось... просто увидеть, как его собственный член появляется и вновь исчезает в глубинах чужого отверстия. Но он довольствуется тем, что имеет — обволакивающим чувствительную головку теплом, граничащим с огненным, и ощущением влажности и бугристости стенок чужого анального отверстия. Хёнджин забывается, инерционно подвиливает бёдрами каждый раз, когда Минхо приподнимается — словно не хочет терять этого тепла ни на миллиметр и миллисекунду, сцепиться и остаться так навсегда. Ладони укладываются поверх чужих рёбер, слабо сжимая: Хёнджин старается взять контроль в свои руки, задавая Минхо правильный темп и направление. Старший закусывает губу, и кадык маняще сдвигается, заставляя Хёнджина глухо простонать и коротко слабо укусить местечко возле — шея Минхо, покрытая крошечными капельками пота, завязывает в его паху узел за узлом. Хёнджин знает, что после всего, что произошло за их совместное время, они не продержатся долго. Они опьянены, и набатом в голове бьёт возбуждение, пульсирует у висков, отстукивая ритм молоточком. Чем быстрее движется Минхо, тем ближе ожидаемая долгими минутами разрядка. Хёнджин накрывает ладонью чужой каменный член, заставляя Минхо склониться и мягко простонать ему в самое ухо — руки дрожат, но не от нервов. Он оглаживает большим пальцем головку, выводя узоры и круги, размашисто водит рукой вверх и вниз в такт движениям Минхо, скачущему на его члене, чем вырывает из уст старшего стоны, мольбы и всхлипы. Хёнджин никогда не слышал, как хён умоляет, и хочется оттянуть этот момент до самого последнего. Но он не грёбаный изверг. — Джинни, я тебя про...шу, — он заикается, забывает слова, прерывает фразы стонами и едва не плачет. — Последние... рывки... Хёнджин и так это прекрасно понимает. Он полностью сосредотачивается на удовольствии старшего, стараясь сконцентрироваться насколько это возможно и не думать о тепле, влажности, тугости и чужих постанываниях в самое ухо. Он крепко окольцовывает ладонь вокруг чужого члена, с каждым новым мгновением ускоряя резвые движения руки по стволу, уделяет особое внимание невероятно чувствительной раскрасневшейся головке, стараясь не водить от неё слишком вниз: в этом нет ни нужды, ни толка. Капли предэякулята проступают всё сильнее и сильнее, поражая Хёнджина своим обилием, пока Минхо неожиданно не сжимается вокруг члена, заставляя младшего шикнуть. Он спешно перекладывает свободную руку на чужую ягодицу, сминая и приподнимая в момент, когда пульсирующая дырочка расслабляется. Член шлёпается с характерным звуком о живот, а Минхо крупно подрагивает и стонет выше и выше, всё ниже склоняясь над Хёнджином в угрозе упасть. Хёнджин водит по стволу ещё резче, пальцем раздражая уздечку, и фальцет оглушает его до звона, когда хён выстреливает спермой в сжатую ладонь. Несколько капель всё же пролетают через отверстия меж пальцами, пачкая кожу живота, но Минхо грузно падает сверху, не в силах себя удерживать, и младший оказывается в этом не одинок. Он мягко водит чистой рукой по обнажённой коже спины, оглаживая лопатки, и не без упорства целует Минхо в плечо. — Хён, я... мне бы тоже себе... — Хёнджин бормочет в чужую кожу, и Минхо мычит, с ленцой откатываясь в сторону. Хёнджин понимает, что ему до конца подать рукой в самом буквальном смысле, и спешит скорее накрыть ладонью и свой член, сразу же подстраиваясь под необходимый его телу для разрядки темп. В этом преимущество мастурбации самому себе: ты знаешь наизусть, под каким углом и с каким нажимом это стоит делать, а пока перед глазами ещё свежи картинки произошедшего и в голове гулом стоят чужие высокие стоны — довести себя до конечной точки оказывается проще простого. Хёнджин кусает чистую часть свободной руки — запястье, силясь сдержать удовольствие внутри, но оно вылетает скулежом непозволительно громким даже с преградой, и перед глазами взрываются сверхновые и образуются новые планеты, пока горячая струя раз за разом бьёт в латекс, заполняя мутным белесым цветом пространство внутри, а тело подпрыгивает на кровати и дрожит, отпуская возбуждение вместе с семенем. Узел в животе, умело завязанный его возлюбленным, постепенно распутывается, даруя долгожданное ощущение свободы и лёгкости. Хёнджин опускает руки вдоль тела, сокрушённо выдыхая, и приоткрывает зажмуренные глаза, фокусируя внимание на потолке. На подрагивающем в послеоргазменном состоянии члене чувствуется тепло чужой руки; латекс стягивается и затягивается узлом, отбрасываемый к остальному мусору на полу. Влажные салфетки не без помощи чужих заботливых рук вытирают запачканные кисти и живот, и та же участь — как итог. Пол захламлен, вещи раскиданы, образуя хаос, но всё это... потом. Ещё бы пять минуточек. — Порядок? — мурчащий лукавый голос раздаётся где-то возле ребра — Хёнджин приподнимает голову и видит, что хён лежит на животе, подперев подбородок рукой, и лениво изучает его взглядом. Хёнджин кивает, откидываясь на подушки вновь. Кажется, он побывал за эту ночь шваброй, которую сейчас просто взяли и выжали. — Супер, — слышится шуршание одеяла — Минхо подползает ближе. Пальцы мягко оглаживают щёку Хёнджина, ползут за ухо, почёсывают, словно котика. — Я не жалею, чтоб ты знал. Лучше партнёра для свершения анальной кары, чем ты, я бы и не смог найти. Хёнджин мягко хохочет, поворачивая голову в сторону хёна. Тот смотрит с таким восхищением, что у Хёнджина в голове мелькает мысль, будто он самое драгоценное в его жизни. Младший загоняет её в дальний угол, не допуская и возможности подобного. — Спасибо, что дал мне почувствовать себя особенным, знаешь, — голос Хёнджина срывается на сиплый шёпот, но он силится выдавить из себя слова. Он расслаблен, полон нежности и безмерно устал, поэтому хочет добавить в десерт их с хёном взаимоотношений посыпку искренности. — Я прям... до ужаса тебе за это время благодарен. Настолько особенным я себя мог почувствовать только с тобой. Минхо улыбается с трепетом, заставляя крылатых в животе Хёнджина грубо ударяться о брюшные стенки. Он еле находит в себе силы перевернуться на бок, отзеркаливая позу хёна, и подпереть голову рукой. Они не стесняются наготы ни на единицу — право, есть ли хоть деталь, что им не далось увидеть? Хёнджин готов выложить сейчас даже всю поднаготную, а это куда более смущающе, чем всего лишь не прикрытое тело. Старший, кстати, выглядит особенно прекрасно с истерзанными губами и пятнами кровоподтёков на шее и груди. Лёгкий розоватый румянец не сходит с его лица, а в усталом взгляде сплошная ласка. — Обращайся. Может, ещё через годик повторим, — хён блефует слишком явно, слишком открыто, словно даже и не старается. Ему понравилось, и он очевидно не против проворачивать подобное почаще. Хёнджин по-прежнему читает его с лёгкостью, как подростковый роман. Рука Минхо взмывает вверх, убирая за ухо не укрывшуюся от внимательного карего взгляда выбившуюся блондинистую прядь. — Устал? Слабый кивок в подтверждение. — Безумно, — и слово как закрепление. — А в душ? — Может, с утречка? Мне пиздец лень, — Хёнджин зевает, идеально попадая в тайминг. Минхо усмехается, глаза прищуривает хитро. Кот — и самый настоящий. — Без проблем. Но я схожу, а ты не ной утром, что опять заснул потный и грязный на вонючей постели, — Минхо игриво закатывает глаза; насмешка сквозит в голосе, но не ядом, а нежностью. Может, у нас правда что-то могло бы получиться? — Вот и не буду ныть. — И не ной. — И не буду, — Хёнджин замолкает на мгновение, чтобы потом цокнуть: — Ладно, чёрт с тобой. Дай мне ещё пять минуточек. Минхо со знанием хмыкает, и затем комната погружается в комфортную тишину, а юноши — каждый в личное болото своих собственных мыслей. Послеоргазменная нега растекается жижей в мозгу Хёнджина, и внезапные перемены в хёне играют злую шутку: мысли, зачастую пессимистичные, пестрят красками позитивных исходов для них двоих. — Я ведь сюда ехал, чтобы это всё прекратить, знаешь. Хёнджин падает на спину, вновь отводя взгляд к потолку. Он не боится Минхо, не сейчас. Просто нет сил смотреть в его глаза тогда, когда хочется всего лишь выговориться. — И почему же? — в голосе Минхо нет осуждения или злости, даже ни намёка на разочарование — только знание и спокойствие. Может, самые ничтожные капли любопытства. Но не только Хёнджин в их отношениях обладает даром чтения между строк. Хёнджин вздыхает, прикрывая веки. Тёплый свет ламп внезапно становится раздражителем для уставшего мозга, и глаза печёт от ярких искр. Чувство накрывает такое, словно он выпил снотворное — в сон клонит нещадно, и Хёнджин знает, что бодрствовать ему осталось самую малость. Отрезвитель доступен лишь один. «Будь что будет». — Хён, — Хёнджин зовёт мягко, хотя прекрасно знает, что всё внимание хёна сейчас и без того сосредоточено на нём одном. Он может руку дать на отсечение, что Минхо ни на мгновение не отвёл от него взгляда. — Я люблю тебя, кажется.