луна догоняет море

п о к а т ы м е н я д е р ж и ш ь з а р у к и у м е н я н и ч е г о н е б о л и т Это случается в понедельник. Салли морщит нос, нещадно преющий под протезом. Ларри рядом — сосредоточенно отрезает рукава своей старой футболке. Одним из отрезанных рукавов он тут же вытирает пот со лба. Жарко. У Ларри красивый голый торс. Правда, синяков много, но так даже лучше. Жаль, что Салли не умеет рисовать. Правда жаль. Ларри потягивается, а потом надевает свою обновку, еще и завязывает узлом на животе. — Топик. — Нет, это футболка. — Ларри, это топик без рукавов. — Ты ничего не понимаешь. Важно не то, чем оно стало, а то, чем оно было, — философски изрекает Джонсон и достает пачку сигарет из джинс. Зажигалка валяется тут же, в траве на заднем дворе. — Вообще-то, вся мировая философия говорит обратное, но как скажешь. — Много ты понимаешь, Сал. Он усмехается и красиво прикуривает. На Салли легкое цветочное платье Эш и рваные красные брюки. Все равно жарко. — Поедешь на фестиваль? Я тебе рассказывал. SF там будут и еще какие-то лохи. — Думаешь стоит куда-то катить по такой жаре? — Салли падает на пропеченную солнцем вкусно пахнущую траву и жмурится. — Можно поехать ночью. — Ночью маньяки, грабители и нечисть. — Как будто нам в первый раз, — Ларри ухмыляется и падает рядом. Его пучок совсем растрепался. Аппартаменты возвышаются над ними темно-зеленой отсыревшей скалой. Салли помнит вкус влажной штукатурки и заскорузлого клея для обоев. Пожеванный кусочек надвигающейся осени пикирует Ларри на нос. Кленовый листочек, совсем чуть-чуть пожелтевший, похожий на детальку золотого часового механизма. Ларри чихает и осень удаляется от него на расстояние вытянутой руки, чуть-чуть влево. Лениво и удушливо. Где-то вдалеке сейчас Тодд доедает отшелушивающуюся с чужих губ кожицу вприкуску с прокисшим пивом. Эшли разрисовывает детские колени бабочками, каждым мазком кисточки забирая боль. Папа и Лиза сейчас отчаянно-беззвучно, ошарашенно друг друга обожают. Салли думает: тоже хочется пива. И обожания. И бабочку на коленке. Он перекатывается на бок, путаясь ногами в подоле, и смотрит на Ларри — засыпающую живую бабочку, пропитанную пивом, запорошенную его обожанием. — Хочу целоваться. — Я тоже, — Ларри поворачивается к нему. — Губы пересохли. Салли откровенно жалуется, хмурясь и глядя Ларри в глаза. Они у него интересные, темные, как мореный дуб, с тремя ровно — Салли считал — прожилками цвета ясеня. Спила. Свежего. Да. Салли покрывается сожалением об отсутствии таланта художника вместе с потом. — Сними, — Ларри подносит ладонь к своему лицу, а потом делает вид, будто снимает его с себя. Об этом он и просит, думает Салли. Снять свое лицо. Он зеркалит ларрин жест, перед этим щелкнув замочком на затылке. Снимает протез и кладет рядом, между их голов, так, что одна щека касается его собственной, а вторая — Ларри. Салли даже не думал, что они лежат настолько близко. — У тебя красивое лицо. Салли молчит, потому что знает — если опять скажет, что это неправда, Ларри замолчит. А его так хочется слушать. — Оно как кора осины. Лепесточки тонкие отходящих слоев и прожилки. А цветом как красное дерево. Красиво. — У тебя глаза, как кнопки на старом пульте от телевизора. Салли сразу думает — дурак. Ларри сказал приятные слова, поэтичные, хорошие слова. Салли слова выбирать не умеет — потому молчит. Он когда рот открывает, вечно какой-то кошмар происходит: призраки выплывают из унитаза, гитара светится зеленым, люди расстраиваются. Всякое, в общем. Нехорошее. — Липкие? — Ларри улыбается, совсем не обиженно. — Изношенные. Стертые. Грустные глаза. Но тоже как дерево, я пять минут назад про это думал; у нас какой-то деревянный день. — Деревянный день, понедельник, восьмое августа. Пометь в календаре. — Да, деревянный день, — Салли тупо повторяет и прикрывает глаза. Ларри прижимается к нему и каким-то непонятным жестом успевает отодвинуть протез вверх. — Деревянный день, — Ларри шепчет и целует его. У него от губ пахнет сигаретами, а еще красками, удушливым летом и потерянными возможностями. Салли кладет руку Ларри на щеку и гладит большим пальцем. Ларри почти мурчит, а потом отрывается от его губ и начинает покрывать сухими, почему-то осенними, поцелуями его израненное кривое лицо и хихикать, повторяя в промежутках: деревянный день, деревянный день, тень, пень, деревянный день. Это случается в понедельник — их первый поцелуй.