Быть нужным.

Даня всегда ненавидел лестницы. Вообще любые: маленькие, большие, с высокими ступеньками, с низкими… Так вот, сегодня эта ненависть вышла на новый уровень. Голову кружит. Не критично, но очень неприятно. Он крепко держится за перила, стараясь не смотреть вниз, как показало прошлое падение, катиться по ступенькам довольно болезненно, кажется, у него до сих пор синяки остались. Упасть перед отцом снова не хочется. Даня ведь не настолько никчëмен. А ведь отец, хоть и делает вид, что читает что-то в телефоне, всё равно смотрит на него. Забавно… Нет, он точно больше не будет слабым в его глазах. Спускается он без приключений, и на том спасибо. Саша говорит по телефону, не то чтобы Даня любил подслушивать, просто мозг начал анализировать информацию без его согласия. — Пятое место, Денис, — тоже очень хороший результат. Ничего страшного в этом нет. Я всё равно горжусь тобой. Да, я тебя тоже люблю. — Саша улыбается, проверяя запеканку в духовке — Как проводишь день? Мм… Прекрасно. А мы сейчас обедать будем… Кстати, а ты что сегодня ел? Неплохо, но давай в следующий раз без полуфабрикатов… Хорошо? Да, думаю на следующей неделе приеду. Куда пойдём? Я предлагаю в театр, там, насколько я помню будет «Шут Балакирев». Некая ядерная смесь: зависти, неясной злобы и стыда — начинала зарождаться в сердце. Завидовал ли он Денису? Да, ещё как. О таких о таких отношениях с отцом он мог только мечтать. Слушая, этот разговор, его терзал один единственный вопрос: Что с ним не так? Он всегда и во всём первый, так почему его за это не хвалят? Разве он не достоин похвалы, хотя бы чуть-чуть… «Я всё равно тобой горжусь.» — после этой фразы в сердце что-то больно кольнуло. Зависть. Зависть. Зависть. Зависть. Вы не в праве его за это осуждать! Зависть — это не самый большой грех. В конце концов, думать о чем-то, пусть даже и не в лучшем русле — это его право, прописанное даже в Конституции. Помимо зависти была злоба… Злился ли он на отца? Нет. Даня злился на себя. Почему? Он и сам не знает. Ненависть была неясной, душащей, ей нужно было как-то излиться. Хотелось расплакаться. Но Даня не имеет право на это. Поэтому он лишь прячет руки под стол, сжимая кулаки так, что на ладонях остаются чёткие полумесяцы. А ещё был… стыд. Ему, чëрт возьми, было стыдно перед Сашей. Как он мог, пусть даже и в мыслях, называть его чужаком? Саша ведь так искренне заботиться о Денисе, отце, даже о нëм… А ведь он, Даня, ему вообще никто. Может это он чужак? - Да, всем было бы проще, если тебя вообще не было. Даня осторожно смотрит на Сашу и хочет извиниться. Он уже даже открывает рот, но вместо слов из горла вылетает лишь громкий противный сухой кашель. — Эй… Всё в порядке? — спрашивает отец, осторожно кладя руку ему на плечо, пока Саша подставляет стакан воды. Нет. Ничего не в порядке. Он такой слабый. Слабый. Слабый. — Да… — тихо шепчет Даня, активно набирая воздух в лёгкие. Воду не пьёт, больно. Ему и так слишком больно. Он быстро сглатывает, из-за чего в уголках глаз образуются непрошенные слëзы, которые он сразу же старается стереть, попутно ловя какой-то странный взгляд от Саши. Он же не заметил?.. Нет, нет, не может быть. Даня оттягивает вниз рукава толстовки, пряча ладони. Саша же не задаёт вопросов. Значит всё хорошо. Значит он не увидел. — Всё. Запеканка готова. — произносит Саша, спустя еще десять мучительных минут. Он вытаскивает вкусно пахнущее блюдо, потом раскладывает его по тарелкам. — Интересно, ты планируешь откормить меня на убой? Я за день столько не съедаю. — Ты можешь съесть столько, сколько захочешь. Хотя для дневной нормы этого мало, так что надеюсь — это была неудачная шутка. Он сказал это вслух? Он сказал это вслух. — Да. Нет, я не шутил, Саш. — чтобы уверить Сашу в праведности своих слов, он показательно отламывает кусочек побольше и… Запеканка была… вкусной? Да, он определенно почувствовал что-то, отдаленно напоминающее вкус. Он уже давно не чувствовал ничего подобного. — Тебе не нравится? — Нет-нет, что ты, Саш, эта лучшая запеканка за всю мою жизнь последние три месяца. Спасибо. — Да не за что. Хорошо, что тебе нравится. Он съел даже больше половины. Это прогресс, хотите верьте, хотите нет. А ещё, кажется, его сейчас снова стошнит. Это регресс. — Ладно, благодарю за обед, я, наверное, пойду в комнату… — Не хочешь посидеть с нами ещё чуть-чуть? — спрашивает Саша. Хочет. Но боюсь, желудок этого не хочет. — Нет, спасибо. Он старается идти, как можно медленнее, чтобы никто ничего не заподозрил, хотя комок рвоты уже подкатывал к горлу. Хорошо, что в его комнате есть отдельный санузел, никто не услышит. Мерзко. Мерзко. Мерзко. Когда это наконец кончится?! Кашель и рвота. Чудесненько. Может, как в прошлый раз подойти к отцу? Он тёплый с ним не так трясёт. Захотелось вмазать себе покрепче. Он. Не. Слабый. Даня встаёт напротив зеркала. Синие глаза, смотрящие с ненавистью на своего обладателя, отражаясь в зеркале, шепчут: «Помоги себе сам.»