Curious both

      Джисон точно не знает, что именно привело их к этому. Что заставило их оказаться в таком положении, едва закончился концерт, они совсем немного передохнули и даже не поели. Даже не переоделись.       Вздох сдавливает пересохшее горло и царапает язык, выкатывается изо рта плаксивыми нотами, тонет в подставленном узком плече, и колени сжимают чужие бёдра.       Около пятнадцати минут назад они все собрались в гримёрке – уставшие, взмокшие, растрёпанные, вытирающие салфетками пот и потёкший макияж. Кто-то сразу сел у дверей с ручным вентилятором, кто-то привалился спиной к стене, некоторые заранее вызванивали доставку еды в общежития. Чан хвалил и кратко комментировал работу каждого. Где-то в коридоре суетились работники закулисья, шум насыщенного вечера постепенно затихал и отдалялся.       Джисон закинул ноги поперёк Феликса, откинувшегося всем телом на спинку дивана, который они заняли вдвоём. Тот не глядя обнял его за плечи и потянул ближе, пока его щека не встретила джисонову макушку. И, хотя было жарко, Хан прижался к боку Ликса и уткнулся подбородком в его плечо. Это не было чем-то особенным ни для них самих, ни для окружающих. Все знали, что Джисон и Феликс липнут друг другу как намазанные мёдом при любой удачной возможности, так что вообще-то они просто вели себя как обычно.       Усталое оцепенение длилось долго. Чужое тёплое дыхание щекотало волосы, монотонный хор голосов в небольшой комнате действовал усыпляюще. Джисон сонно моргал. Постепенно начали расходиться. Многие переодевались, собирали вещи по сумкам. Менеджер предупредил, что ждать машину придётся долго и дал добро на то, чтобы прогуляться и поесть. Хёнджин с Минхо испарились почти сразу же. Чан обратился к Феликсу, но тот отказался по-английски и добавил, что они с Джисоном пока поспят. Тот согласно промычал, не испытывая никакого желания шевелиться.       Время потянулось как липкая жвачка. Показалось, что прошёл час, пока гримёрка совсем опустела, но на самом деле ещё не истекли даже десять минут. Стало совсем тихо, будто заложило уши. Джисон завозился и прижался лицом к шее Феликса, ища более удобное положение для отдыха. От кожи исходил ощутимый жар. Ликс пах резкой свежестью своего парфюма, немного кисловатым потом и чем-то, от чего сонная пелена медленно покинула сознание. Слегка защекотало в животе, как только он понял, что принюхивается, пытаясь уловить большее количество чужого запаха, показавшегося очень приятным. Джисон приоткрыл глаза и запрокинул голову.       Феликс посмотрел на него, лежащего на его плече, и улыбнулся, его губы разомкнулись, он собирался что-то сказать. В тот момент Джисон даже не подумал, что из его невинной, сиюминутной прихоти выйдет то, что вышло. Когда он шутливо вытянул губы и приподнялся навстречу, Феликс всё ещё улыбался. Но улыбка утонула в мягком, совсем коротком поцелуе, в который тот тихо выдохнул. Его рука, расслабленно обнимающая Джисона за плечо, напряглась и прижала его ближе. Феликс тоже не думал ни о чём подобном до того, как они на секунду застыли, а потом поцеловали друг друга опять – Хан это знал со всей уверенностью.       И, чёрт, теперь Феликс ведёт себя так, будто планировал это часами.       Джисон не запомнил, как забрался на его колени верхом. Они просто лениво целовались – иногда они делали это и ещё некоторые вещи. Это нормально, хотя они не встречаются, но просто… Это комфортно, с Феликсом всегда хорошо. Это не впервые.       Но Джисон взбудоражено всхлипывает, когда Ликс перемещается, выпрямляется, ловит губами его язык и углубляет поцелуй, делает его влажным, долгим, жадным. Делает всё это уже не расслабленными, спокойными объятиями после трудного дня. Может быть, так парадоксально сработала усталость, превратившаяся в желание близости, а может быть они и правда не могли оставить друг друга в покое, когда оказывались рядом, тем более наедине. Говорят, что артисты испытывают возбуждение и адреналин от живых выступлений – может быть, именно это остаточно сыграло на натянутых нервах. Исход оставался прежним – они целовались в пустой, полутёмной гримёрке, разрушая тишину приглушёнными вздохами и шорохом одежды.       Джисон раньше не знал, что Феликс может быть жадным или требовательным. Несколько раз он имел удовольствие видеть его заласканным и разбитым, таким нуждающимся, что сердце прошивала сладкая боль. Феликс всегда вёл себя так открыто, что невозможно было усомниться – он не играет, не угождает, не подстраивается. Его красивое, нежное лицо, искажённое от наслаждения, блестящие от слёз глаза, дающие Джисону понять, что это он сделал – всё это возносило его на седьмое небо, и какое-то время он думал, что это предел, крайняя степень накала между ними, когда они оба хотели подобного. Потому что дальше только один вариант – сгореть заживо.       Феликс преподнёс ему эту возможность с хитрым огоньком в ласковых глазах.       Вообще-то, сам он тоже не думал раньше, что Джисон способен на безрассудства и некоторую порывистую грубость, когда заведён. Что он умеет ужасно невыносимо дразнить, доводить до исступления и смеяться, слегка унижая, и чертовски умел в этом. И что он одинаково хорош, переключаясь от желания обладать к желанию подчиняться. Джисона невозможно было не обожать за его сюрпризы. Кажется, тот о Феликсе думал так же. Именно по этой причине они липли друг к другу даже на публике, обмениваясь на первый взгляд милыми и невинными шутками и подмигиваниями, на деле же имеющими двойное, тройное дно.       Теперь, когда Феликс снова топит его в своей ещё не изученной, скрытой от многих глаз стороне, перетянув за бёдра к себе на колени, Джисон начинает задыхаться слишком скоро, но принимает каждый тягучий, обещающий большее поцелуй. Это небыстро и не слишком голодно – они очень устали, и единственное, что подгоняет и беспокоит – незапертая дверь, в которую может зайти кто угодно. В любой момент. Но Джисон ощущает себя заранее на пределе от чувственности, с которой Феликс целует его губы так, будто долго пробует каждую на вкус, и спускается ладонями по плечам к спине, разглаживая примявшуюся рубашку. Поцелуй прерывается с влажным звуком, по коже рассыпаются мурашки. Они сталкиваются помутневшими взглядами, и Джисон кладёт руку на светлую щёку, погладив большим пальцем веснушки, а потом обеими ладонями скользит в волосы на затылке. Феликс ныряет вниз и прижимает губы к его солёной шее.       – Я думал, может… стоит принять душ, – Хан прерывает молчание первым, выдохнув. Глаза снова закрываются сами и закатываются под веками от лизнувшего кожу тёплого языка. Ему совсем немного неловко, он не уверен, что хорошо пахнет после трёхчасового концерта, хотя Феликсу это вполне удаётся, и ему не противно, но просто… Может быть, он хочет отсрочить это и получить больше немного позже. Может быть, он правда боится быть увиденным кем-то. Может быть, его мысли слишком путаются в этот момент.       – Я хочу тебя целовать, хён.       Джисон мысленно стонет. Он старше Феликса ровно на один день, и это полностью бессмысленно – то, как тот обращается к нему. Но Феликс знает, как высечь искры, разжечь огонь и расплавить всё вокруг, и он прав. Хан тяжело вздыхает, прижимается лицом к его виску и сжимает длинные пряди волос.       – Я просто поцелую, ладно?       – Хорошо, – шёпот вздрагивает, тонет между ними. Ликс оставляет невесомое прикосновение где-то внизу, ближе к ключице, и тычется губами под ухо. Тонкая кожа вспыхивает, там чувствительно бьётся пульс. Джисон зажмуривает глаза, осознав, что всем телом прижимается к чужой груди, широко раздвинув бёдра, и слабо покачивается от возбуждения, потянувшего низ живота. Ладони Феликса спускаются ниже по его спине и забираются под рубашку, поясница прогибается под ними. Джисон шумно всхлипывает.       – Тшш, – горячее дыхание ошпаривает влажную шею под мягкими губами, колени сами по себе стискивают чужие бёдра, дёрнувшись друг к другу. Не сразу выходит понять, почему под кожей закипает прошитая электрическим разрядом кровь.       Феликс охрип после долгого напряжения связок, а тихий голос и так всегда звучит на порядок ниже. Он шепчет Джисону прямо в ухо, и тот не способен ощутить ничего другого, кроме того, как этот звук наполняет каждую его мышцу томной слабостью и перетекает вместе с разгорячённой кровью прямо вниз, где он твёрдо прижимается к животу Ликса сквозь слои их одежды. Этот голос плавит ему кости, от него волоски на руках встают дыбом, Хан хочет, чтобы он не умолкая говорил с ним, и тогда, скорее всего, ему потребуется несколько минут, чтобы почувствовать себя очень, очень хорошо.       – Вдруг кто-то услышит.       Джисон думает, что Феликс заботится о нём, о его моральном облике и конфиденциальности личной жизни, но Феликс просто может быть той ещё занозой. Когда он подхватывает языком и всасывает в тёплый рот мочку уха, губы Хана раскрываются в беззвучном стоне, ладонь бессильно шлёпает младшего по плечу. Руки немеют от возбуждённого, прострелившего удовольствия, цепляются за ткань на чужих плечах, едва Ликс принимается легко покусывать его ухо. Сережка приглушённо звякает о его зубы. Он не думал, что это может быть так странно и так хорошо. Что его тело может быть чувствительным в таких незначительных, казавшихся несексуальными частях. И почему он открывает этот факт поздним вечером после концерта в объятиях близкого, пожалуй, очень близкого друга?       Пальцы на пояснице слегка царапают разгорячённую кожу, приводят тело в постоянное движение, и Джисон этого не выдерживает – скулит от трения между ними вопреки предупреждениям, поражённо вздыхает и подрагивающими пальцами жадно прикасается к горячему затылку, растрёпывая осветлённые волосы, шее и груди, спотыкаясь о цепочки, усеивающие пиджак Феликса.       – Приятно? – хриплый низкий шёпот впитывается прямо под кожу, бархатно ласкает слух и обжигает нервные окончания. Джисон точно знает, что Феликс чувствует, как он отзывается дрожью в ответ на его голос, потому что его руки оглаживают его тело под рубашкой, пальцы подушечками впиваются в кожу, собирают крупные мурашки, и Ликс опять говорит. – Я не знал, что у тебя такие чувствительные уши.       – Я тоже, – Джисон сдавленно ахает и, дёрнувшись, весь напряжённо изгибается в тесных объятиях, захныкав. – Ф-Феликс…       Ему кажется, что он кончит сразу же от пролившегося прямо в ухо вибрирующего, охрипло-шершавого смеха, но сразу следом за этим младший проводит языком вдоль раковины, обводит кончиком верхнюю кромку и снова спускается к мочке, с влажным звуком посасывая, и Хан не может усидеть на его коленях, заёрзав и умоляюще захныкав. Это слишком ошеломительно, он реагирует бурно, несдержанно, поражённый своей чувствительностью. Феликсу приходится немного притормозить. Чужая реакция окатывает внутренности мгновенным жаром и стягивает всё внутри в тугой узел. Джисон так легко заставляет хотеть себя, это почти невозможно терпеть.       И Джисон о Феликсе такого же мнения. Он слишком быстро становится таким напряжённым в своих тесных концертных брюках, но трения между ними недостаточно, это неудобно, мало, и он просто очень хочет, чтобы Феликс не дразнил его так сильно. Потому что это что-то новое на пределе его сил, он… Ему хочется застонать в голос и совсем потерять голову, он просто хочет, чтобы Феликс его трахнул – уже не важно, собирался ли он до этого принять душ или волновался, что кто-то может войти.       – Хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе? – младший легко догадывается, оставив покрасневшую влажную мочку в покое с мокрым смущающим звуком. Рассыпает неторопливые, редкие поцелуи вдоль шеи и вблизи вглядывается в подрагивающие ресницы и чувствительно сведённые брови. Джисон чувствует его взгляд – эти глаза никогда не подавляют, не бывают строгими, а только шалыми, горящими, немного хитрыми и всегда ожидающими, вопросительными.       – Да. Да, Феликс…       Ликс сразу подхватывает его задыхающийся шёпот губами, успевает едва коснуться до того, как Джисон сам прижимается к ним и целует, отыскав выход охватившим тело эмоциям. Влажные звуки между ними поглощают слух, Феликс податливо приоткрывает рот, они сталкиваются языками, горячо скользят в хаотичном, но едином темпе, и Хан снова жмурится и стонет, почувствовав ладонь, миновавшую застёжку на брюках и резинку белья. Он осознает, насколько мокрый оттого, что его просто целовали в ухо и шептали охрипшим голосом, когда Феликс слегка поглаживает пальцами напряжённый член без доли дискомфорта и растирает по головке обильно выступившую вязкую смазку. Бёдра мелко дрожат от этих лёгких движений. У него дрожат даже губы, приоткрытые и роняющие шумные вздохи и сдерживаемые стоны.       – Ты так красиво звучишь.       Феликс выдыхает это, подарив Джисону незамеченный им взгляд горящего восхищения, и обессиленно роняет голову в изгиб его шеи, прижимая к себе. Член в его руке болезненно твёрдый и пульсирующий, старший двигается ему навстречу, толкаясь в ладонь, весь взмокший, горячий, такой уязвимый и жаждущий. Феликс не может сдержать тихого, низкого стона, и от этого Джисон в его объятиях снова вздрагивает, весь подбирается. Это будет очень стыдно, если кто-то действительно зайдёт, потому что прямо сейчас они не смогут остановиться.       Может быть, эта мысль мелькает у младшего, но у Джисона в голове полный хаос, и там пустеет совсем, когда Феликс тесно сжимает ладонь и ласкает горячую, скользкую головку, крутя запястьем. Одновременно с этим его дыхание скользит по горлу, клеймит бьющуюся на шее венку, и губы снова находят мочку уха, мягко обхватив. Этого так много для распалённого, беззащитного от усталости тела Джисона. Он распадается на кусочки, мелкие словно пыль, глубоко ошеломлённый такими простыми действиями, так сильно подействовавшими на него. Напряжённый живот вздрагивает и бёдра содрогаются одновременно с тем, как мокрый язык лижет чувствительную кожу и прижимает серёжку в ухе к ряду верхних зубов, потянув. Его всхлип обрывается, он, дёрнувшись, замирает и дрожит, упав к Ликсу на грудь. Прячет между его ключицами лицо, трётся щекой о его шею и густо выплёскивается в его ладонь и собственное бельё, испортив ткань. От глубокого, загнанного дыхания на секунду темнеет в глазах.       – Феликс… Ммх, – задыхающийся шёпот звучит в два раза выше охрипшего голоса младшего, когда от замедлившейся, но продолжающейся стимуляции судорога сводит бёдра. Джисон захлёбывается застрявшим в горле стоном и рвано, долго выдыхает, едва Ликс отнимает липкую ладонь и окружает его объятиями. В его груди, под щекой Хана, очень быстро бьётся сердце. У обоих в висках шумит кровь.       Им приходится оторваться друг от друга быстрее, чем хочется. Слишком быстро. Где-то в конце коридора глухо хлопают двери. Феликс улыбается и смотрит из-под ресниц, когда Джисон сползает на диван рядом и шипит, вытираясь салфеткой и поправляя на себе одежду. На щеках горит густой румянец. Отведя глаза, он облизывает губы и тяжело вздыхает, потянув к себе на колени толстовку со спинки стула как раз вовремя, когда в гримёрку входит менеджер, а за его плечом маячат головы Чана, Хёнджина и Сынмина.       – Машина приехала.       – Поспали?       – Мы ели токкпоки и чанджанмён.       Все говорят одновременно, Феликс суёт под толстовку испачканную ладонь, а Джисон слегка скукоживается, ни на кого не глядя, и у него пятнами краснеет шея. Феликс закусывает губу, чтобы не улыбнуться слишком широко. К счастью, все слишком устали, чтобы быть особо внимательными, и все очень хотят домой.       На выходе Джисон ловит Феликса под руку и ненадолго прижимается к его плечу, наградив осмелевшим, всё ещё усталым, но полным энтузиазма взглядом, а потом отпускает и догоняет Чана, идущего рядом с Чанбином.       – Хён, завтра расписание с обеда?       – Мгм, – оба отзываются, не различив, к кому конкретно он обратился.       – Класс, я останусь у Феликса до утра. Мы собирались поиграть в приставку.