Путаница

Клод Фролло с корзиной в руке и с книгой подмышкой поднялся по лестнице святого Жиля на верхний ярус северной башни. Задумавшись о насущном, он не заметил, как ноги сами привели его к дверям потайной кельи. Здесь, ткнувшись в доски, Клод опомнился, оглядел массивный замок и испустил горестный вздох. Там, взаперти, подёрнулся золой давно не разжигаемый очаг, покрывались пылью тигли и реторты, лежал на столе недочитанный фолиант. Хорошо бы, как в старые добрые времена, закрыться там на весь день, постигнуть наконец секрет Кассиодора или вновь опробовать молот Зехиэля. Возможно, на сей раз получится вогнать Феба по колено в парижскую мостовую? Правда, участь его рискуют разделить все остальные, кому не повезло родиться с именем Феб — но зато уж получится насолить врагу наверняка. Что, если…? Искушение было так сильно, что Клод, поставив корзину на пол, потянулся к карману за ключом. Но что это?! Собственная рука отказывалась ему повиноваться. Клод заскрежетал зубами. Сегодня он не мог войти внутрь, даже если б и хотел. Он был словно лис, с досадой обнаруживший, что лаз в курятник завален камнями. Бросив прощальный взгляд на заветную дверь, несчастный вновь подхватил корзину и свернул в звонницу. Квазимодо, ловко орудуя ветошью, полировал и без того сверкающую поверхность колокола, прозывавшегося Гильомом. Уловив обострёнными чувствами чьё-то постороннее присутствие и мигом узнав мэтра, он предстал перед вошедшим с улыбкой, исполненной искреннего обожания. Взор его невольно задержался на корзине, оттягивавшей мэтровскую руку. Нечасто господин баловал Квазимодо визитами, да вдобавок с гостинцами. — Доброе утро, Квазимодо, — кисло молвил Клод, водрузив ношу на стол. — Повторим алфавит перед завтраком. Звонарь от неожиданности поперхнулся. — М-мэтр?! Но ведь вы давно выучили меня грамоте! Он хотел ещё добавить, что читает Плутарха, сочиняет трактат по герметике на шестьсот страниц, а в подземелье прячет печатный пресс, но вовремя спохватился, издав лишь сдавленное: — Э… Что-то нынче было определённо не так и Квазимодо даже не сразу сообразил, что именно. Он не прочёл слова мэтра по губам, он их ус-лы-шал. Так и есть, слух вернулся, точно и не пропадал никогда, а значит… — Да, сын мой, — кивнул Клод, уловив ход его мысли, — сегодня у нас Дисней. Квазимодо воспринял весть со стоическим спокойствием: Дисней так Дисней. Этот канон даже сулил ему некоторые выгоды. Квазимодо слышал всё. Гаргульи начинали ему отвечать. Эсмеральда не боялась. Да и вместо порки от Тортерю горожане всего лишь забросают гнилыми, как их… Помо… Заморскими какими-то мягкими яблоками. Помидорами. Бог весть, где парижане каждый раз их достают именно для такого случая. В целом — жить можно. Бывало и хуже. Квазимодо вспомнил и содрогнулся. Клод бесцельно перелистывал книжные страницы. Квазимодо понимал, что гложет мэтра: не шутка потерять сан, брата, лишиться доступа в заветную келью, постареть в одну ночь — и так пока не сменится канон. Сам Квазимодо куда легче переносил внезапные перемены, поскольку всегда оставался звонарём. — Ничего, господин, зато здесь у вас есть собственный дом и тот огромный вороной конь, — сказал он, чтобы ободрить мэтра. — Хотел бы я знать, куда они потом деваются, — сквозь зубы пробормотал Клод, — и опять я, архидьякон Жозасский, вынужден ездить на муле, подобно сельскому кюре. Но, впрочем, ты прав, сын мой, в должности судьи есть плюсы. Клод навострил уши — не раздастся ли снаружи звон цыганского бубна. — С сегодняшнего дня я не связан целибатом, — закончил он. Клод не знал, правда, удастся ли воспользоваться возможностью невозбранно нарушить обеты. Во всяком случае, не сегодня. В полдень у него заседание во Дворце правосудия, а ночью предстоит облава. Будто судье пристало ловить бродяг! Но кто он такой, чтобы идти против канона? Так или иначе, с приходом оригинала всё вернётся на круги своя. Внимание Клода привлекла бумажка, пришпиленная к балке, исписанная корявым почерком Квазимодо. Вчитавшись, Клод разобрал следующее: «Роман. Глухой, умею читать, не вырезаю по дереву, могу выйти из собора, но не испытываю желания. Не знаю, кто мои родители. Дисней. Не глухой, вырезаю по дереву, нельзя покидать собор. Если что, обращаться к архидьякону. Мэтр судья! (Эта фраза была подчёркнута, дальше стояло зачёркнутое «И убил мою мать»). Фильмы 1923 и 1939. Меня усыновил Жеан. Мэтр делится на два. Фильм 1997. Прочесть всего Цицерона. Не говорить, что в подземелье. Мюзикл. Вместо столба колесование. Приходить на голодный желудок, а то укачивает. Тот мультфильм. Я женюсь! Лучше не говорить мэтру, на ком. Не забывать уточнять, какой нынче канон.» — Что это? — Клод постучал пальцем по бумаге. — Памятка, господин, — пробубнил Квазимодо, уставившись на носки видавших виды башмаков. Лицо его пылало. — Чтобы не запутаться в канонах, ишь сколько их развелось. То я глух, то слышу, то не хочу на улицу, то нельзя. Пока запомнишь, что где, стыда не оберёшься! Квазимодо говорил правду. Когда Дисней приключился в первый раз, бедный звонарь, преисполненный впечатлениями, ворвался без стука в келью архидьякона с вопросом: — Мэтр, так вы правда убили мою мать? — Какую мать? — не понял священник. Глаза его метнули молнии. Квазимодо, почуяв, что дело дрянь, рухнул на колени. — Т-так какой к-канон-то нынче? — пролепетал он чуть слышно. — Я забрал тебя из яслей шестнадцать лет тому назад и понятия не имею, кто твои родители! — вещал священник дрожащим от ярости голосом. Квазимодо хотелось опустить голову, но он не смел, чтобы не пропустить ни единого движения губ господина. Он только в ужасе прикрывал ладонями вновь оглохшие уши. Как же он так оплошал? По счастью, архидьякон, и сам пребывавший в смятенных чувствах, отпустил воспитанника с миром. Квазимодо бежал на колокольню, усеивая путь свой клочьями рыжих волос, и едва не бросился со стыда с вершины башни. Клод улыбнулся уголками губ. Видимо, тоже вспомнил тот случай. — Мэтр, может, вы сегодня всё-таки священник? — робко спросил Квазимодо. Он не любил, когда Клод надолго отлучался из собора. — Что? Нет, я уверен. Чтобы уж точно удостовериться, Клод провёл рукою по макушке, с удовлетворением ощутив вместо тонзуры ёршик волос. Больше на голове ничего не содержалось, что смутно насторожило Клода. По новой должности ему полагался шаперон. Беспокойство всё возрастало. Клод ошарашенно принялся ощупывать полы своего облачения. Оно было привычного чёрного цвета и совершенно точно являлось сутаной. — Проклятье! — взвыл Клод. — Мне пора ехать во Дворец правосудия, а я одет несообразно канону! Не попрощавшись, он вылетел из звонницы и вихрем понёсся вниз, перепрыгивая через три ступеньки.