Путаница

Двор чудес славился неприступностью. Его кривые улочки легко превращались в западню, его полуразвалившиеся дома сами роняли кирпичи на вражьи головы, он изобиловал потайными ходами — все их досконально не знал никто, его сторожевая башня не смыкала очей. Словом, штурмовать Каркассон казалось проще, чем стереть с карты Парижа царство Арго. Стражники, наученные горьким опытом, не показывались здесь. Однако сегодня они могли при желании переловить бродяг голыми руками. Двор чудес сделался похожим на лагерь кочевников. «Кабачок звонарей по усопшим» лишился большинства посетителей, харчевник с кислой физиономией подсчитывал грядущие убытки. То тут, то там хлопали двери, шлёпали босые ноги, плакали дети, раздражённые голоса поминутно поминали кишки, пупы, копыта и прочие части тел демонов. Феб де Шатопер, сумей он проникнуть сюда, значительно пополнил бы запас проклятий. Цыгане, стеная, спешно паковали пожитки. Прочие арготинцы с сочувствием наблюдали их страдания, но помочь ничем не могли. Исход был неотвратим. — На неделю зарыться в землю, как кротам! Кто такое придумал? — жаловалась молодая цыганка, утирая рукавами слёзы. Мальчишка, жавшийся к её ногам, всхлипывал в унисон. — Неделю в лучшем случае. Как бы вы не застряли там на месяц, — пророчествовала Жакелина Грызи-Ухо. — Дисней знаменитый канон. Тьфу, чёрт, напридумывают слов! Агнеса Треска, ехидная девка, подлила масла в огонь. — Радуйся, Арго, что нынче не мюзикл, не то мы все невесть с чего возомним себя цыганами и пойдём всей толпой просить убежища в соборе Богоматери, где архидьякон натравит на нас солдат. Я сыта их тумаками с прошлого раза. Ни один человек из египетского племени не испытывал желания тащиться в катакомбы на кладбище Невинных. Слишком уж оно неудобно расположено, да и соседи не из приятных. В подземных коридорах вечно темно, душно и так пахло тленом, что всё нутро выворачивалось наизнанку. Цыгане не были прихотливыми в плане бытовых условий, но подобное чересчур и для них, и для кого угодно. Однако, как бы они не сопротивлялись, властное чувство, подобное тому, что гонит домой перелётных птиц, звало их провести время среди надгробных плит. Напрасно взывали они, простирая руки к вожаку: — О, Матиас Гуниади Спикали! Великий наш герцог! Почему ты не вступишься за свой народ? Герцог Египетский меланхолично сидел на перевёрнутой бочке, обыкновенно служившей троном Клопену Труйльфу, не принимая никакого участия в сборах. Его кожа, желтизной схожая со старым пергаментом, заметно побелела. Когда подданные слишком уж досаждали ему, он морщился и вяло отмахивался. — Что я поделаю, братья и сёстры мои, если в Диснее обо мне забыли, а вам положено скрываться от ищеек Фролло? У вас сейчас другой вожак, обращайтесь к нему, — он пожевал бескровными губами и прибавил обиженно: — Меня и в романе-то мало кто помнит. Клопен Труйльфу, также мучимый внутренним беспокойством, скрывался в харчевне от назойливых расспросов. Он где-то потерял плеть. Вместо родимого рубища на нём красовался немыслимый костюм, пошитый, очевидно, изо всех лоскутков, сыскавшихся в закромах у портного. Голову короля Арго венчала шляпа с замусоленным пером. Образ довершала бархатная полумаска. — Удавиться мне! — взревел король Арго, с такой силой обрушив кулак на столешницу, что пивная кружка опрокинулась, тарелка подпрыгнула, а замечтавшийся подле очага Гренгуар уронил с колен книгу. — Я пропустил момент, когда сделался фигляром, — проворчал Клопен, усилием воли подавив соблазн разнести харчевню в щепки. — А ты чем так зачитался, дружище Пьер, что не замечаешь общего горя? Гренгуар выпрямился, прижав книгу к груди, и гордо ответствовал: — Я держу в руках, повелитель, сборник моих стихов, отпечатанный в лавке мастера Фишера, что прямо напротив собора Богоматери. Правда, судья Фролло считает плоды моего вдохновения ересью, что, уверяю вас, ничуть не умаляет их достоинства. — Дурень, — оскалился Клопен, — мы с тобой не в фильме тридцать девятого года. — А жаль, право, жаль. Но эти два канона во многом схожи, так что не грех иной раз принять один за другой. Вам же сравнительно легче, ибо вы действуете в обоих, а мне остаётся предаваться маленьким радостям, пока не наступит что-нибудь более благосклонное к нищему поэту. Гренгуар кривил душой. Он во всех канонах устраивался неплохо, за исключением тех, где в сюжете для него не сыскалось места, но таких насчитывалось немного. Гренгуар знал, что при любом раскладе кров и хлеб насущный ему обеспечены, а в особых случаях — и любовь Эсмеральды. Однажды умница Джали волей бурной фантазии создателей очередного канона превратилась в девушку. Почему-то брюнетку, что не умаляло радости. Гренгуар вспомнил, как вытянулось лицо отца Клода, совершавшего таинство венчания. Жених, косясь на растерянно топтавшихся рядом Эсмеральду и Квазимодо, не знал, сбежать ли от греха подальше, или остаться подле алтаря. Клопен повёл широченными плечами, отчего фиглярский костюм предостерегающе затрещал по швам. Звук рвущихся ниток вернул Гренгуара к действительности. — Осторожнее, повелитель, не то камзол придёт в негодность, мне придётся выступать в лохмотьях, а я и без того сегодня затянул пояс потуже. — Перетерпишь! Пожалуй, я рад, что ухожу со Двора чудес. Хоть немного отдохну от твоей болтовни. Тем временем Эсмеральда, объятая суеверным ужасом, обыскивала каморку. Она в третий, в пятый раз переворошила содержимое сундука, перетряхнула постель, передвинула с места на место табуретку, осмотрела все углы, заглянула в стенной шкафчик, обнаружив в нём лишь засохшую хлебную корку. Всё тщетно. Амулет исчез бесследно. Потерялся или украден — кто знает? А ведь не далее, как вчера вечером, цепочка из лавровых зёрен обвивала смуглую девичью шейку! Застыв посреди комнаты, Эсмеральда скорчила гримаску. — Дурной знак! О небо, сжалься надо мной! Слёзы отчаяния уже закипали в уголках её глаз, когда за дверью раздалось требовательное блеяние. — Где же ты пропадала, Джа… Эсмеральда прислонилась спиной к косяку, чтобы не упасть. — …ли… Вместо белой козочки, верной спутницы уличных выступлений, на пороге стоял козлик. Смышлёный, ухоженный, с аккуратными рожками, с серьгою в ухе. Но определённо козлик. Эсмеральда заморгала, прогоняя наваждение. Животное не расточилось дымом. Тут наконец Эсмеральда поняла и с облегчением рассмеялась. — Так вот оно что! Здесь меня никто не крал и, стало быть, не надо искать матушку. Тем лучше, выходит, затворница Роландовой башни мне не родня. Правда, Клопен, возможно, мой брат, тоже так себе родство. Босиком придётся ходить, — цыганка поморщилась, представив парижские мостовые, свободные от притязаний дворников. — Да впрочем, я не Эсмер, уже хорошо. Ещё бы лучше, конечно, попасть в тот канон, где я благородных кровей, чтоб Феб без помех взял меня в жёны. Ничего, мы и так обвенчаемся, поскольку дурацких сословных предрассудков здесь тоже нет. Пьера содержать не надо. И я останусь жива! Меня не повесят! О небо, как я счастлива! Но погодите-ка… Эсмеральда приложила указательный палец ко лбу — так ей легче думалось. Может статься, она угодила в кроссовер или вовсе в фанфик. Если от канонов примерно знаешь, чего ждать, то в фанфиках всякое возможно. Флёр-де-Лис непременно просочится в сюжет с целью расстроить свадьбу с капитаном, или с судьёй Фролло, как получится. Расстроить, разумеется, не расстроит, но крови всем попортит изрядно. А вдруг Феб окажется негодяем? Или судья передумает тушить костёр? Устав перебирать варианты, Эсмеральда постановила не сокрушаться раньше времени и уповать на лучшее. В конце концов, она знала, кому сейчас действительно приходится несладко. Через час длинная шеренга цыган, ведомая Клопеном, заполонила квартал Ле-Аль и остановилась перед высокой стеной, возведённой некогда по приказу Филиппа-Августа. За нею простиралось знаменитое кладбище Невинных. Потянув носом воздух, Клопен подумал, что судья Фролло столько лет не в силах обнаружить здешний Двор чудес вовсе не потому, что не знает, где искать.