Пионовые грëзы

      — …И рада сообщить, что сегодня к нам присоединился новый участник. Представьтесь, пожалуйста.       — Меня зовут Чонгук.       Психотерапевт, госпожа Ли, мягко улыбнулась, подбадривая его, и продолжила:       — Расскажите кратко о себе, Чонгук-щи.       — Мне двадцать четыре года. Я, — он запнулся, морща нос, — учусь на первом курсе магистратуры. На политолога.       — Это замечательно, Чонгук-щи. Скажите, вы уже готовы поделиться с нами своей историей? — спросила госпожа Ли, перелистывая страницу своего блокнота и кидая проницательный взгляд на Чонгука.       — Простите, я пока не готов, — прошелестел Чонгук и отвернулся, не выдержав внимания психотерапевта в свою сторону.       Отвернулся, чтобы наткнуться на оценивающий взгляд своего соседа, который сидел справа от него на таком же хлипком раскладном стуле серого цвета. Чонгук был в прострации, когда занимал своё место в кругу таких же потерянных людей, как и он сам. Смотрел сквозь пол и стены, не обращая внимания на окружающих и концентрируясь на беспокойном биении пульса в висках и своих подрагивающих от волнения пальцах. Но теперь он обратил внимание на того, кто ближайшие недели будет в ряду его вынужденных слушателей. Этот парень смотрел на Чонгука слишком пронзительно. Смотрел своими янтарными в свете жёлтых потолочных ламп глазами из-под слегка нахмуренных бровей, которые были прикрыты выпавшими из хвостика русыми волнами, что спадали по бокам на лоб. Тот оглядел Чонгука с головы до ног, задерживаясь взглядом на его зажатой позе, а затем, хмыкнув, отвернулся, сложив на груди руки в разномастных серебряных перстнях.       Госпожа Ли продолжила что-то говорить, пока Чонгук бездумно пялился в ответ на экстравагантного соседа, одетого в рыжий кардиган из пушистой пряжи с глубоким вырезом и такие драные джинсы, что они служили скорее украшением для длинных ног, нежели чем прикрытием. Пока Чонгук отвлечённо завис на богемном образе, его обладатель внезапно снова повернулся к Чонгуку и хриплым баритоном обратился к нему:       — Меня зовут Тэхён. Приятно… познакомиться.       — Отлично! — послышался голос госпожи Ли.       Чонгук смутился, осознав, что неприлично долго разглядывал незнакомого человека, и снова опустил глаза на свои руки.       — А меня зовут Юна. Мне тоже приятно познакомиться с вами, — подала голос соседка слева, симпатичная девушка в сером спортивном костюме.       Он повернулся к ней и слабо кивнул, отвечая на приветствие. Когда все семь пациентов представились Чонгуку, внимание с него наконец сместилось, и он с облегчением опустил плечи.       — Юна-щи, вы готовы поделиться с нами вашей историей? — обратилась к девушке госпожа Ли.       — Да, сегодня я, наконец, готова, — нервно выдохнула та. — Я заразилась от своего жениха…       Чонгук замер, прикрывая глаза и вслушиваясь в приятный голос Юны.       — Как ваши близкие отреагировали на признание о положительном результате на ВИЧ-инфекцию? — тем временем спросила психотерапевт.       — Сначала плохо. Но их гнев был направлен в основном на Джехёна. Меня всё же жалели...       Чонгук поднял взгляд на свою соседку и увидел слёзы на румяных от волнения щеках. Юна выглядела его ровесницей. Та дёргала длинные завязки на своей толстовке и продолжала свою историю, держась на удивление стойко, несмотря на внешнее разбитое состояние. Чонгук узнал, что жених Юны регулярно той изменял, а девушка до последнего отрицала очевидное, будучи ослеплённой чувствами. Пока не получила результаты ежегодного осмотра, который была обязана проходить в связи с работой.       Чонгук внезапно почувствовал ком в горле и опустил голову, отводя взгляд от Юны.       — Мне очень жаль, что сложилась такая крайне неприятная ситуация с вашим женихом, — участливо проговорила госпожа Ли, поправляя свои очки в старомодной оправе. — Я задавала вам этот вопрос на прошлой встрече. Позвольте спросить ещё раз. Чего вы ожидаете от наших собраний?       — Поддержки, — сквозь всхлип ответила Юна. — Никто в моём окружении не знает о болезни, кроме родителей. Мне не с кем поговорить.       — Здесь вы можете делиться любыми тревогами и сомнениями, связанными с вашим новым статусом, Юна-щи, — с улыбкой кивнула госпожа Ли. — Я рада видеть, что истории других людей подарили вам смелость открыться.       Влага постыдными каплями пропитывала джинсы на коленях Чонгука. Он весь сжался, надеясь не привлечь внимание. Но вороватый, замыленный слезами, взгляд по сторонам дал понять: тот парень, Тэхён, заметил, что он позорно разревелся.       Приходить сюда было плохой идеей. Это нестерпимо болезненно. Намджун ошибся, уговорив его пойти на эту встречу.

***

      — Куришь?       Чонгук вскинулся, глядя на того самого Тэхёна, неожиданно возникшего перед ним. Его фигура загораживала лучи закатного солнца, и пушистый рыжий монстр на плечах по-странному красиво сиял в ярком контровом свете. Тэхён, вопросительно глядя на застывшего Чонгука, протянул ему приоткрытую пачку Мальборо.       — Нет, — пробубнил в ответ Чонгук, неловко утирая слёзы тыльной стороной ладони.       Тэхён пожал плечами и убрал пачку в карман джинсов, присев рядом на парапет. И даже не спросив разрешения, прикурил сигарету, чиркнув дешёвой зажигалкой. Чонгук слегка отодвинулся в сторону, тихо шмыгнув носом и крепче вцепившись в рюкзак на коленях.       — Прекращай реветь, — прервал тишину Тэхён, выдыхая очередное облачко вонючего дыма. — Дай, угадаю. Думаешь, жизнь кончена?       — Какое поразительное наблюдение, — хрипло отметил Чонгук, подбираясь и отмахиваясь рукой от дыма. И продолжил, в ответ на наглость тоже переходя на неформальный тон: — Тебе-то откуда знать?       — Да ты как открытая книга, — усмехнулся Тэхён, стряхивая пепел на асфальт. — «Ах, я теперь болен. Никто меня не спасёт, все будут меня ненавидеть», — запаясничал тот, ломая голос.       — Охреневший какой-то, — возмущённо пробубнил себе под нос Чонгук, растерев остатки слёз по горящим щекам.       — Вот так-то лучше, — хмыкнул Тэхён, облизывая губы. — Сразу прекратил разводить сопли.       — Придурок, — кинул оскорбление Чонгук и поднялся на ноги, закидывая рюкзак на плечо и кривя лицо из-за неприятного запаха сигарет. — И что ты здесь вообще забыл, если такой умный?       — Всё-то тебе расскажи, — протянул Тэхён, делая новую затяжку. А затем, выдержав паузу, спросил серьёзнее: — Когда ты узнал?       Даже сигарету тот держал экстравагантно: большим и указательным пальцем. Порыв весеннего ветра разметал кудри у смуглого лица, и Тэхён быстрым движением заправил их за уши. Чонгук невольно проводил это движение, моргая из-за слишком яркого солнечного блика на крупном перстне с плоской головкой.       — Ты в курсе, что нам нельзя курить? — на секунду замявшись, отбил Чонгук неприятный вопрос.       — Вижу, это ты у нас тут самый умный, а не я, — хрипло хохотнул Тэхён, ковыряя носком кроссовка маленькую выбоину на асфальте. — Не юли и ответь на простой вопросик. Давно узнал про свой статус?       Чонгук раздражённо вздохнул, сам не понимая, почему ноги ещё не унесли его от странного парня со слишком наглыми замашками. Но ответ вырвался быстро и без запинок:       — Месяц назад. Доволен? — выпалил Чонгук и замер, поражаясь на секунду собственной откровенности.       — Доволен, — кивнул Тэхён, делая перерыв на неторопливую затяжку. Вскинул — И ты уже на терапии, верно?       — Да, — выдавил Чонгук и сложил руки на груди, догадываясь, к чему ведёт этот бесполезный разговор.       — Тогда чего грустишь так? — спросил Тэхён, вскидывая брови. — Тебе добрая тётя-доктор объяснила наверное, что тебе ещё жить и жить. Или дядя. Не важно. Жить и жить, да окружающим надоедать.       — Надоедать окружающим — очевидно, твоя прерогатива, — фыркнул Чонгук, защищаясь. — Как тебя там… Тэхён? Мои слёзы — не твоё дело, Тэхён.       — Мне жаль… — повёл плечами тот, отводя взгляд.       — Мне ничьей жалости не надо, — перебил Чонгук, хватаясь за лямку рюкзака и мотая головой.       — Я не это имел в виду, — исправился Тэхён. — Я просто пытаюсь тебя взбодрить, как умею.       — Мы недостаточно близки, чтобы слова какого-то прилипалы из группы поддержки меня взбодрили.       — Прилипала я, а до сих пор со мной разговариваешь ты, — парировал Тэхён, затушив сигарету об асфальт.       Тот поднялся и сделал несколько шагов к урне, выбрасывая окурок. А затем обернулся через плечо и одарил Чонгука неожиданно широкой улыбкой.       — Не грусти, — бросил тот. — Не трать такую красоту на пустые слёзы.       И снова оценивающе оглядел потерявшего дар речи Чонгука с головы до ног. Чонгук возмущённо приоткрыл рот, но ответить бесстыднику ничего не успел. Тэхён ещё раз улыбнулся, и, махнув на прощание рукой, вальяжно направился в сторону парковки, засунув руку в задний карман своей пародии на джинсы.

***

      На следующий день после первой встречи группы поддержки Чонгук сидел за своим рабочим столом, уткнувшись в конспекты с семинара по риторике. Он сосредоточенно водил пальцем по записям, периодически хватаясь за маркер и отмечая нужные моменты, чтобы позже вернуться к ним, когда будет необходимо. Усердная учёба всегда помогала Чонгуку отгородить себя от окружающего мира, давая мозгу иную пищу для размышления, нежели чем навязчивые мысли-уколы, вызванные стрессом.       Но, к его болезненному сожалению, даже корпение над учебниками в последние недели не помогало отвлечься от постоянной ноющей пустоты глубоко внутри, что раз за разом заставляла его делать глубокий вдох в попытке заполнить дыру хотя бы кислородом. Чонгук с привычным для пловца профессионализмом наполнял лёгкие, пытаясь на мгновение почувствовать хоть что-то весомое внутри, в попытке закрыть мерзкую зияющую рану, которая разрасталась с каждым днём всё глубже. Чонгук дышал глубоко почти постоянно, когда оставался наедине с собой и колючим неврозом, что сопровождал его существование уже долгие дни.       И поэтому, именно сейчас, переворачивая очередную страницу конспекта, Чонгук снова сделал глубокий вдох. Как перед прыжком со стартовой тумбы. По инерции вслед за вдохом он немного наклонился вперёд, тут же ловя себя на до нервного смеха абсурдном поведении. Пловец, которому только и остаётся, что имитировать прыжок в воду, сидя над муторной писаниной. Чонгук скосил взгляд в сторону книжного шкафа, за стеклянной дверцей которого виднелись два кубка за первое место и один за второе в межуниверситетских соревнованиях по спортивному плаванию. Между первым и вторым зияла дыра, которую Чонгук до сих пор так и не смог заполнить. И он мог думать, что речь о недостающем теперь кубке, но это совсем не так.       Так хотелось забыть… Но забыть не получалось. Жалкий, уже давно смятый, но по-прежнему зачем-то хранимый в нижнем ящике стола, лист бумаги с роковым «РНК ВИЧ, количественно: обнаружено» белой линией со страшными цифрами на ней разделил жизнь на до и после. После обязательного медицинского осмотра перед очередной спартакиадой, на котором Чонгук впервые услышал о своём новом статусе, он вылетел из команды по щелчку пальцев разочарованного в нём тренера Хана. Как и Джебом. Тот тоже вылетел. Но Джебом — это слишком больно. О Джебоме Чонгук совсем не хотел думать, поэтому встряхнул головой, и снова вперился взглядом в тетрадь, чувствуя подступающий ком в горле и жжение в глазах, ознамевающие уже такие привычные слёзы.       — Грёбаная тряпка.       Именно так он ругал себя каждый раз, когда позорная влага собиралась в уголках глаз и скатывалась по до сих пор хронически сухим из-за хлорки в бассейне щекам. Именно так Чонгук выл в голове, пытаясь собрать себя по осколкам из того беспорядка, в который превращался уже тридцать два дня к ряду при любой мысли о том дерьме, через которое он продирался с момента первых «Мне очень жаль, мистер Чон» из сочувственно искривленного рта университетского врача.       — Соберись. Просто возьми себя в руки, ноющее уёбище, — зашептал он, растирая заколовшие глаза костяшками пальцев.       По-другому Чонгук сознательно не хотел себя называть.       Разбиться оказалось совсем просто. И не от внезапных результатов анализов. И не от первой реакции родителей, что оказалась искренним шоком и яростью со стороны отца и безмолвной, к ужасу для Чонгука, истерикой матери. В один день он растрескался, как тот самый четвёртый кубок за персональную победу в одиночном заплыве на сто метров, в котором Чонгук обошёл Джебома. Эта победа стала толчком для череды событий, приведших его к потере понимания смысла собственного существования. Чонгук разбил стеклянную статуэтку со своим чёртовым именем, швырнув её со всей дури об стену над кроватью.       Тогда, на второй день после обнаружения вируса иммунодефицита в крови Чонгука, тренер вызвал его на разговор. Итог встречи был предрешён заранее:       — ВИЧ-инфицированным запрещено заниматься профессиональным спортом, студент Чон.       Но это была не последняя капля. Пунктом невозврата стала жирная и бордовая клякса крови на его покрывале из пореза на пальце от осколков, которые Чонгук, давя в себе истерику, пытался собрать с постели. В прострации, не чувствуя боли в пальце из-за гораздо более захватывающей боли где-то в груди, Чонгук вышел из комнаты, направляясь на кухню. На кухне хранилась аптечка, и там же колдовала над ужином любимая мама.       Которая при виде крови на руке сына с ужасом отшатнулась и вскрикнула, делая несколько шагов назад. Мама неосознанно пыталась убежать от собственного сына, как от прокажённого. Впрочем, Чонгук и был теперь прокажённым в глазах минимум половины населения планеты.       Чонгук был теперь болен, и зря он надеялся, увидев такую родную фигуру в розовой футболке с принтом из «Сейлор Мун» на спине, что мама кинулась бы к нему с антисептиком и пластырем, прямо как раньше. Когда маленький Гук-и разбивал коленки после неудачного падения с велосипеда или когда взрослый студент Чон Чонгук сбил костяшки после драки с одногруппником, что нагло задрал юбку на первокурснице прямо в столовой.       Он лишь промолчал, отводя взгляд от испуганного лица матери и давя в себе позорный всхлип, и подошёл к навесному шкафчику с аптечкой. Дрожащей от эмоций рукой взял пластырь и побрёл в ванную. Благодаря семейному врачу, Чон Джихё знала, что при контакте её ухоженной без заусенцев и ранок руки с кровью Чонгука заразиться невозможно. Чон Джихё даже не подумала, что могла бы надеть перчатки для собственного спокойствия и помочь сыну обработать действительно глубокий порез. В тот вечер она, тихо всхлипнув, отвернулась от своего сына и даже не спросила, что произошло.       Чонгук понимал, что маме всего лишь нужно время. Чёрт, ему самому нужно было время, чтобы всё осознать и принять. Но дикий страх в глазах любимой матери стал той самой последней каплей, что прорвала воздвигнутую психикой Чонгука плотину.       Именно в тот вечер, всего лишь на второй день после того, как Чонгук узнал о своём положительном статусе, он и разбился прямо вслед за своим триумфальным кубком. Смывая кровь с раны в слив раковины, он снова расплакался, смешивая солёность слёз с проточной водой и пряча звуки рыданий за её шумом. И как мантру повторял в голове: «Ничего не исправить».       И через месяц — единственный человек, который остался для Чонгука поддержкой и опорой — лучший друг Намджун, заставил его пойти искать надежду в группу поддержки для больных ВИЧ. Но Намджун ошибся в своей вере в то, что это могло помочь Чонгуку снова начать жить.       Или же нет?

***

      — Стой, — услышал Чонгук позади себя, пока направлялся в сторону автобусной остановки. — Да погоди же!       Прошла неделя с первого посещения группы поддержки, и снова наступил вечер четверга, в который ему пришлось просиживать неудобный стул и с болью, отдающей в районе сердца, слушать истории других пациентов, таких же разбитых, как и он сам. Прошла неделя, и Чонгук снова оказался наедине с Тэхёном, что всё же успел догнать его у остановки и задержать касанием к плечу. Чонгук резко отшатнулся, сбрасывая нежеланное прикосновение.       — Чего тебе? — буркнул Чонгук, исподлобья смотря на Тэхёна.       — Не злись так сразу, — неловко улыбнулся ему тот. — Я хотел спросить, как ты после сегодняшнего. Но… вижу, что ты уже не ревёшь. Хвалю за прогресс.       — Меня раздражает твоё беспокойство, — отрезал Чонгук. — И странные плотоядные взгляды. Скройся, пожалуйста.       — Ты неправильно понял, — расслабился Тэхён, улыбаясь шире. — Я просто человек искусства. Ты мне кажешься достаточно эстетически привлекательным, чтобы пойти и сделать несколько прелестных набросков. Это были взгляды художника-Тэхёна, а не я-хочу-завалить-тебя Тэхёна.       — Какое облегчение, — фыркнул Чонгук, — ибо с мистером я-хочу-завалить-тебя я не горю желанием знакомиться, — добавил, указывая рукой с зажатым в ней смартфоном на Тэхёна. — Да и с тобой в целом я не горю желанием общаться.       — Да ладно тебе, — пожурил его тот. — Давай прогуляемся до ближайшей забегаловки и поедим свининки. Я угощаю.       — Вот ведь прилипала, — вздохнул Чонгук, отворачиваясь. — Я не хочу заводить друзей. Прошу, просто отвали от меня. Хорошего вечера, Тэхён.       — Всего одна встреча, ну же, — надул губы Тэхён. — Просто поедим и пообщаемся. Или у тебя другие планы?       У Чонгука не было планов. Только завалиться отдыхать перед тремя сменами в продуктовом магазине, где Чонгук подрабатывал, теперь уже тратя заработанные деньги не на любимые хотелки и снаряжение, а на лекарства и регулярные посещения врача. У Чонгука не было планов, но зато был надоедливый сосед по группе поддержки. Яркий, снова в странном одеянии — в джинсовке с длинной бахромой, венчавшей образ азиатского ковбоя, и в широких кожаных штанах со шнуровкой — Тэхён явился с опять завязанными в хвост кудрявыми русыми волосами. Надоедливый парень приветливо улыбался и покручивал в руках ключи от машины, ожидая ответа. Чонгук сделал глубокий вдох, прислушиваясь к ощущениям внутри. Во что ему это станет?       — Чёрт с тобой, — сдаваясь, цокнул Чонгук, перехватывая тяжёлый из-за тетрадей и учебников рюкзак на плече. — У тебя есть час, чтобы накормить меня. Художник.       — О, у нас новый уровень отношений, — хрипло хохотнул Тэхён. — За минутку я поднялся от прилипалы до просто художника.       — Не обольщайся, ты всё ещё меня раздражаешь, — кинул Чонгук через плечо, уже направляясь в сторону пешеходного перехода.       И Тэхён, снова издав смешок, последовал за ним.       — Не хочешь говорить? Тогда просто слушай, — сказал тот позже, усаживая Чонгука за столик на ближайшей летней веранде.       И Чонгук просто слушал. А Тэхён говорил и говорил. О погоде, о Рембрандте, о новом гигантском свитере с Дональдом Даком, об Энди Уорхоле и той самой «пиздатой» масляной краске цвета закатного неба, такого розового с «жарким летним» подтоном.       А затем вдруг прошёл месяц и… Чонгук не знал, как это произошло. В какой момент Ким Тэхён — всё же не просто приставучий парень, художник или сосед-Тэхён — стал частью его регулярной жизни? Неожиданно для самого себя Чонгук уже в который раз слушал пространные рассказы того за тарелкой чапчхе и удивлялся этому, неловко потирая пальцами за ухом и вполне искренне улыбаясь шуткам нового знакомого.       На самом деле, Тэхён на поверку оказался гораздо серьёзнее, чем пытался выглядеть перед Чонгуком. Он, уколовшись об украдкой брошенный тяжёлый взгляд, увидел в раскосых глазах ту же боль, что таилась и внутри него самого.       И в один момент он просто решился… дать шанс этому странному парню стать кем-то, кто имел потенциал быть своеобразным якорем в том хаосе, в который превратилась его жизнь. Чонгук решился довериться.       И спустя чуть больше месяца после знакомства, прервав увлечённый рассказ Тэхёна о кулуарной выставке его работ в подвале ночного клуба на Хондэ, Чонгук, затаив дыхание, спросил:       — Как ты с этим живёшь?

***

      — Минги, держи бедро ровно, — попросил Тэхён, набирая плоской кистью акрил песочного цвета с куска картона из-под коробки для обуви, что служил ему палитрой в этот раз. — Хватит ёрзать.       — Тэхён-и, я уже устал, — канючил натурщик, всё же выравнивая свою позу.       Тэхён же подумал, что он устал гораздо, гораздо сильнее. Но оставил эту мысль при себе.       — Ещё минут десять и будет перерыв, — ласково улыбнулся он Минги в противовес своим тяжёлым мыслям. А затем вернул задумчивый взгляд на участок картины с ягодицей, прижатой к поверхности деревянного табурета. — Мне нужно кое-что поправить.       — Ох, ладно, — вздохнул Минги, послушно замирая.       Скользя взглядом по нагому телу перед собой, Тэхён ощущал уже привычное ему опустошение. Полгода жизни прошло мимо словно в вязком дурмане. Вдохновение казалось чем-то безвозвратно утерянным, карьера же встала на паузу, даже несмотря на недавнюю выставку работ Тэхёна, которую в попытке расшевелить его провёл старый друг — галерист Мин Юнги.       Юнги был тем человеком, что днями просиживал кресло в кабинете заместителя управляющего Национального музея современного искусства, а по ночам вместе с Тэхёном вдыхал запах пота и паров алкоголя в подпольном клубе для местной сеульской тусовки. Той прослойки богемы, которая нюхала кокаин вместо приёма антидепрессантов и нежилась по кулуарам друг с другом, игнорируя привычные цивильному обществу ярлыки и даря поцелуи со вкусом приторных коктейлей направо и налево.       Тэхён всегда считал себя неотъемлемой частью этой творческой вакханалии, впрочем обходя стороной ту часть, где нужно было нюхать, чтобы иметь желание жить. Тэхён получал вдохновение от других вещей. Он закидывал в себя шот за шотом и цеплял из толпы очередного миловидного парня. Примеряясь, оглядывая фигуры под обычно на грани развратными тряпками в поисках необходимой гибкости и по-особенному мужественной хрупкости, с целью пополнить особый угол в своей студии новой картиной.       У Тэхёна было много любовников. Порой он даже сбивался со счёта. Музы… Одна за другой они сменяли друг друга. Один за другим парни стонали под ним вразнобой высоких и низких голосов, хриплых вскриков и нежных всхлипов. Те красовались на особенной коллекции картин Тэхёна, где обнажённые фигуры позировали, игриво оттопыривая задницы и придерживая полувозбужденные члены — чисто символически прикрывая своё желание быть взятыми.       Взятыми отстранённым человеком за холстом, что одну кисть порой держал в зубах, вторую в порхающей над полотном руке, а третью всегда за поясом джинсов — про запас. Этому человеку чувства были чужды, но никого это не волновало, пока у него исправно вставал член.       Для него не было необычным по ночам закапываться в пахнущие другими людьми постели; зарываться в потные и жаждущие тела, чтобы на рассвете каждый раз воскресать из вороха запачканных простыней словно из могилы. Надгробные камни с выбитыми на них последствиями тянулись за ним километрами, пока он продолжал шагать вперёд, поджигая очередную сигарету в своих зубах по пути к одиночеству напротив холста. Тэхён бездумно оставлял за собой след из случайных связей и иногда разбитых сердец, будучи ошеломлённым собственной свободой и с головой, полной ярких образов, что срочно требовали выпустить их наружу торопливыми мазками краски.       Он носил множество масок, меняя их по ситуации. Для своих любовников он был Тэхён-и, соблазнительный мужчина с «волшебным членом» и «космическим обаянием». Для Юнги — Тэтэ, бро на века, что на спор мог выпить пять шотов подряд, а затем станцевать в юбке школьницы на барной стойке, демонстрируя всем волосатые ноги и красные боксеры с принтом хот-догов.       Для своего лечащего врача Тэхён же был мистером Кимом:       — Мистер Ким, категорически рекомендую бросить курить в ближайшее время, — много раз повторял господин Чхве, складывая руки на столе в замок и строго глядя на Тэхёна из-под прямоугольных очков.       Для остальных он был обаятельным и лёгким на подъём Ким Тэхёном. Где был настоящий он? Куда исчезло и сгинуло юное наивное дарование, что ушло из дома ради стези свободного творца? И теперь даже тот Тэхён — что менял партнёров, как перчатки, а любую проблему решал, запивая печаль бокалом вина из мини-бара в углу студии — более не существовал. Молодой и амбициозный студент колледжа искусств, что бредил мечтой выставляться в Национальном музее канул в Лету из-за образа жизни, что всё перечеркнул.       А талантливый, неплохо известный в узких кругах, оригинальный портретист и художник-экспериментатор Ким Тэ несколько месяцев почти не смел от страха казать носа из своей квартиры, проваливаясь в пучину тревоги за собственное будущее.       Тэхён шумно вздохнул, откладывая палитру на столик рядом с собой и откидываясь на спинку стула.       — Можешь одеваться, Минги, — оповестил он того, даря парню ещё одну улыбку.       Минги, пусть и в статусе бывшего любовника, был неотъемлемой частью жизни Тэхёна в последние несколько месяцев. Тот не был солнцем в жизни Тэхёна, но был позитивной искоркой, что заставляла держаться на плаву. В эту же категорию попадал и Юнги, который показал себя надёжным другом, не бросив в беде. Минги знал о его положительном статусе, как и ворчливый галерист: те были двумя абсолютно разными людьми, что своим присутствием доносили до унылого существования Тэхёна флёр безуминки, которая в нём самом, увы, почти угасла. Прошло уже полгода, как Тэхён отдалился от своего старого круга общения, предпочитая отсиживаться абсолютным трезвенником в своей студии, пытаясь раз за разом воспроизвести то, что видел в своих старых работах.       Смотреть на холст перед собой было больно. Тэхён всё безуспешно пытался вернуть в свои картины жизнь, даже сейчас совершая бесполезную попытку выдать хоть что-то, напоминающее его привычное творчество.       — Тэхён-и, ты со мной? — мягко позвал Минги, отрывая Тэхёна от отчаянного разглядывания незаконченной картины.       — Извини, задумался, — пробормотал в ответ Тэхён, кладя ладонь поверх изящной руки, что привычно легла ему на плечо, разминая затёкшие мышцы. — Скажи, ты же тоже это видишь?       — Да, — тихо выдохнул Минги.       — Это не я, — отчаянно покачал головой Тэхён. — Будто не моя рука держала кисти.       Он слабо вскинул руку, разочарованно указывая на впустую замаранный холст.       — Не переживай так сильно. Я верю, что всё рано или поздно вернётся на круги своя, — подбодрил Минги, усмиряя Тэхёна и целуя на автомате подставленную колючую щёку. — Хочешь, помогу расслабиться по старой дружбе?       Минги продолжил массировать его плечи, наклоняясь ближе, и оставил ещё один поцелуй уже за воротом испачканной краской футболки.       — Звучит заманчиво, — переменился в тоне Тэхён, разворачиваясь к тому лицом. — Что именно предлагаешь?       — Я готовился к встрече с тобой, — с улыбкой пропел Минги, поведя плечами. — Постоянно скучаю по тебе.       — Я тоже в каком-то смысле скучаю, — пробормотал Тэхён.       Он задумчиво провёл тыльной стороной руки по щеке Минги, зачесывая непослушные чёрные вихры парня за ухо. А затем, встречая жаждущий взгляд, резко притянул того к себе за затылок, прижимаясь к пухлым губам поцелуем. Сразу влажным, открытым и без игривых прелюдий. Тэхён по привычке бросился в омут вожделения с головой, заявляя права на привлекательное тело под своими ладонями.       Трогать Минги было привычно. Дорожка, десятки раз проложенная Тэхёном по ладному телу, была ему слишком знакома. Минги задушенно простонал в поцелуй, когда Тэхён усадил того себе на колени и забрался отчего-то дрожащими пальцами под полы расстёгнутой рубашки. Движения были автоматическими: прижать к себе, огладить ягодицы, которые Минги так и не удосужился прикрыть бельём. Поцеловать отданную на растерзание шею, языком попробовать солёные на вкус острые ключицы. Дать Минги почувствовать, что его готовы съесть на месте, без шанса на нежность и чувства.       Трогать Минги было при этом непривычно. С каждой секундой Тэхён чувствовал себя всё страннее, погружаясь в свинцовый туман возбуждения. Опуская разгорячённое тело на футон в углу своей квартиры-студии, он пытался выбросить из головы мысли о том, что происходит что-то неправильное. Тэхён, впрочем, стал давать определение этому «неправильному», что мурашками протянулось по позвоночнику, когда Минги приспустил на нём штаны, обхватывая полувозбуждённый член ладонью. Тэхён просто мог и не хотел остановиться, потому что снова всей душой желал почувствовать чью-то близость впервые за долгие месяцы.       В какой-то момент Минги отчего-то засмеялся, запрокинув голову, а Тэхён утопил свой стон в его смехе и уткнулся в чужую потную шею, заполошно хватая воздух. Всё походило на сюрреалистичный сон. Очнуться спустя время его заставил лишь надломленный стон Минги, что кончил под ним, уткнувшись лицом в смятую от быстрого секса подушку. Тэхён прекратил толчки, панически быстро выскальзывая из растянутого ануса. Он моргнул несколько раз, чтобы наверняка убедиться, что на нём надет презерватив.       — Блядь, — прошипел тихо Тэхён, откидываясь назад на пятки. — Что я творю?       Он раздражённо повёл плечами, пытаясь сбросить дурман секса.       — Тэхëн-и? — отозвался Минги, обернувшись. — Что-то не так?       — Всё не так, — ответил он, суетливо поднялся и стянул с себя презерватив, бросив его на пол.       — Я бы сказал «не переживай», потому что мы действовали с тобой аккуратно, но на твоём месте я бы и сам засунул эти слова мне в задницу. Прости за каламбур, хах, — мягко вздохнул Минги.       А Тэхён возненавидел желания собственного тела в тот момент так сильно, что его начало мутить. Он устало опустился обратно на футон, игнорируя собственный болезненный стояк. Дискомфорт был менее важным, чем чувство отвращения к самому себе.       — Спасибо, — криво улыбнулся он, краем простыни начиная заботливо вытирать Минги от попавшей на бёдра спермы. — Зря мы это вообще начали.       — Ну это ещё с какой стороны посмотреть. Мой оргазм был классным… Спасибо, приятель, — они оба начали смеяться, но смех Тэхёна был вымученным. — А ты уверен, что тебе не нужно помочь? — Минги многозначительно посмотрел на всё ещё твёрдый член Тэхёна.       — Нет необходимости, — покачал головой он, благодарно сцеловывая широкую улыбку Минги торопливыми чмоками. Тот ни в чём не виноват. — Давай, дуй в ванную и я отвезу тебя домой. Уже поздно.       Студия была завалена материалами для рисования и разномастным хламом, и Тэхён, оглядываясь, сморщился в попытке вспомнить, куда мог скинуть брелок с ключами от машины.       — Боже, нет, я вызову такси, — отмахнулся Минги.       — Я настаиваю, — отрезал Тэхён, вставая на ноги. — Собирайся пока, договорились?       — Как скажешь.       — Тебе в магазин по пути не нужно? Могу завезти тебя за продуктами.       — Слушай, было бы славно, — обрадовался Минги, поднимаясь следом и потягиваясь. — У нашей любимой лежебоки Данби как раз закончился корм.       Уже в машине на пути к дому Минги Тэхён отвлечённо следил дорогой, полный спутанных мыслей и злости на самого себя. И на отчаянную попытку такой желанной и при этом отчего-то болезненной близости. Тэхён неделями, нет, месяцами пытался перенастроить себя на новый образ жизни без случайных связей за своей спиной.       Ведь надгробные камни с выбитыми на них последствиями тянулись за Тэхёном километрами, пока он не споткнулся об один из них без возможности перешагнуть через неизбежность. Роковым последствием принятых им решений и сумасбродных поступков стало обнаружение в крови ВИЧ.       Это подавило ту его часть, что тянулась вернуть взбудораженность нехитрым счастьем свободного от рамок общества человека. Свободного от родительской опеки и дамоклова меча классического образования. От чувств, что в своё время только лишь подарили разочарование в романтике. Однако обнаружение опасного вируса в его организме провело жирную черту между тем, кем он был раньше и тем, кем он являлся сейчас. Тэхён не мог осознать своё новое «я», он запутался в своих чувствах и желаниях. Он тонул в пучине одиночества и неприятия самого себя уже несколько месяцев.       Тэхён не мог смириться с тем, как кардинально изменился вектор его жизни.       Стал хуже спать по ночам: зачастую проводил время, пялясь в потолок с гудящей от страхов и сомнений головой. Мысли о том, кем он был и кем теперь стал, сменялись хаотичными картинками за закрытыми глазами, накладываясь друг на друга. Смешивая оттенки, превращая мироощущение Тэхёна в смазанную кляксу грязно-бурого цвета. Тэхён даже пошёл в бесплатную группу поддержки, что нашёл по объявлению на сайте сеульского ВИЧ-центра, надеясь на силу психотерапии. Он с трудом, но видел возможность получить некий толчок. Чудо, что запустило бы заржавевший механизм его души и дало бы ему понимание того, как жить дальше.       Тэхён не мог смириться со своим диагнозом и тем, как он уничтожил его жизнь.       Но в следующий четверг…       На вопрос Чонгука:       — Как ты с этим живёшь?       …Тэхён ответил, скрывая истину за нарочито безразличной позой:       — Я смирился.

***

      В Чонгуке Тэхëн видел, похожие на свои, болезненные сожаления, но при этом совсем другие. Более живые, бурлящие ярко по сравнению с вязким унынием, что гложило его самого. Колючий парень с глазами постоянно на мокром месте разжигал в нём любопытство. Чонгук, постоянно закатывая глаза, явно видел в Тэхёне всего лишь случайного собеседника, что навязался и никак не мог отлипнуть. Тэхён и не собирался отлипать, честно говоря.       Чонгук не был сексуальным объектом, Чонгук был образом.       Новым, до скрипа, как у накрахмаленных выстиранных простыней, свежим. Тем, который нёс в себе почти неуловимое дуновение бриза вдохновения. Хотелось отчего-то зацепиться, узнать Чонгука получше, впитать его суть и перенести возникшие мысли на холст. В его компании впервые за долгое время Тэхён чувствовал зудящее на периферии сознания желание взяться за кисть по наитию, а не по самопринуждению.       Словно у Тэхёна под ложечкой зацепился крючок и тянул вперёд, а леску держал Чонгук, что притворно безразлично уходил прочь, но всё же оглядывался украдкой через плечо и подтягивал своеобразный поводок, ловя Тэхёна в сети своих больших блестящих глаз, что полны звёзд несбывшихся надежд и печали.       Тэхён увидел в Чонгуке возможность вернуть вдохновение. Маленькую, правда. Но это было лучше, чем пытаться выдавливать искусство из ничего. К черноволосому красивому парню в одежде неизменно пресных оттенков и обутого во всегда массивные нелепые кроссовки по-странному сильно тянуло с первой встречи. При виде слёз Чонгука ему не захотелось тогда скривиться и раздражённо закатить глаза — Тэхён ведь на самом деле ненавидел нытиков. При виде слёз Чонгука захотелось бездумно утереть их, а затем рубашку эту дурацкую, кричающую «привет, я из масс-маркета», распахнуть и попытаться заглянуть внутрь. Растирая горячую кожу испачканными в акриле пальцами, с любопытством гадать, сколько внутри ещё осталось этих сияющих кристаллов, которыми Чонгук плакал.       Это было чистое, искреннее любопытство.       И вот, спустя всего несколько часов, проведённых вместе за разговорами, Чонгук, что вечно закрывался от неугомонного Тэхёна за семью дверьми и колючим частоколом, словно глазами говоря: «Не влезай, нос откушу...» Взял и раскрыл свою душу перед ним, задав всего-то один простой вопрос. А Тэхён только получил подтверждение тому, что у них на двоих на самом деле общая боль, и от этого стало вдвойне любопытнее вскрыть этот сундучок с сокровищами.       — Врёшь ведь, — устало усмехнулся Чонгук, подпирая щёку ладонью. — Если бы смирился, мы бы по четвергам с тобой не виделись.       — Хочешь верь — хочешь нет, — пожал плечами Тэхён, отпивая приторно-сладкий лимонад из своего стакана. — Если я смирился, это не значит, что я счастлив.       — А я, — запнулся Чонгук, опуская взгляд на свою тарелку с лапшой, — до сих пор не могу смириться.       — Всё придёт, — бесстыдно соврал Тэхён, пряча за ободряющей улыбкой собственную ложь. — И смирение, и спокойствие. Тебе просто надо привыкнуть.       — Чёрт, как легко у тебя срываются такие слова, — с горькой улыбкой качнул головой Чонгук. — Тебе бы заменить госпожу Ли, чтобы она хоть от наших зарёванных лиц смогла передохнуть.       — Ваших.       — А ты как будто не плачешь.       Тэхён вздохнул и зачесал назад выпавшие из хвоста непослушные пряди.       — Нет. Я не умею и не понимаю, зачем все это делают, — честно признался он. — Слёзы — абсолютно тупая трата времени. И ревущие люди… Фу.       — Ты ко мне прицепился, чтобы научить меня, как я должен выражать свои эмоции? — раздражённо вскинулся Чонгук.       — Как ты плачешь, мне нравится. Я просто очарован, — торопливо признался Тэхён, ловя скептический взгляд парня перед собой. — Не спрашивай, почему. Сам, блядь, не знаю.       — Творческая личность или просто больной извращенец? — усталым тоном задал Чонгук риторический вопрос своей кружке с кофе.       — Ауч, не осуждай мои кинки, — пошутил Тэхён.       — Фу, — сразу нахмурился Чонгук, не оценив шутку.       — Какой ты колючий, — хрипло рассмеялся Тэхён, не в силах удержать реакцию.       — За такие шутки оплачивать обед будешь ты, — проворчал Чонгук.       — Как будто я каждый раз не плачу, лишь бы ты провёл со мной время, — растянул губы в хитрой улыбке Тэхён, наклоняя голову к плечу.       — Ты явно хочешь что-то, помимо общения… — вздохнув, протянул Чонгук.       — Есть одна просьба, — решился Тэхён, резко посерьёзнев лицом.       — Я не буду с тобой спать…       — Я не про это, — скривился Тэхён. — Стань моей музой.       — Что? — Чонгук аж приоткрыл рот.       — Хочу запечатлеть тебя, — легко признался Тэхён.       Чонгук неловко потёр затылок, отводя взгляд в окно, и задумался на мучительно долгую минуту.       В ожидании Тэхён сидел как на иголках. Взбудоражился, как подросток. Уже в голове доставал небольшой холст и тот самый тюбик акрила насыщенно-смородинового цвета, как глаза Чонгука. И обязательно серебряную поталь. И самую маленькую кисть для звёздочек, что порой блестели печалью в глазах Чонгука, когда тот думал, что на него не смотрели. Тэхён был готов получить отказ, но всё же надеялся на положительный ответ, от нетерпения ковыряя дырку на джинсах.       Чонгук отрицательно мотнул головой, всё так же не переводя взгляда от происходящего за окном.       — Не уверен, что мне это интересно, извини.       Тэхён выдавил улыбку, принимая поражение. Он поднялся, намереваясь то ли расплатиться по счёту, то ли сбежать. Но по пути изобразил дружеский жест, сжав плечо Чонгука, в попытке дать понять, что отказ его не расстроил. Тот слабо повёл плечом, сбрасывая его руку. Смотря на затихшего Чонгука, Тэхён понял, что сдаваться не намеревался. Только не сейчас.       Тэхён достал из своей поясной сумки маленький скетчбук, и, нацарапав карандашом адрес своей студии и никнейм в KakaoTalk, оставил листок на столе перед Чонгуком, на прощание подмигнув:       — Если передумаешь — пиши.