Запутанные связи

Феликс уже давно понял, что если вдруг он умрёт, то в его смерти будет виноват Чан. Жизнь коротка, и Феликс хочет провести каждое своё последнее мгновение жизни с Чаном, но это не меняет того факта, что Чан смертельно опасен, сверххищник, созданный специально для того, чтобы выследить Феликса и разрушить его жизнь. Чан, который заставляет каждую мышцу тела Феликса сокращаться, сердцебиение ускоряться, а в голове вызывает короткое замыкание. Сложно любить Чана. Сложно, потому что Чан заслуживает целого мира, несмотря на то, что он думает иначе, и Феликс хочет дать ему этот мир. Феликс хочет, чтобы Чан получал всю любовь, соразмерную той, что сидит в нём самом, соразмерную каждой капле, и это своего рода вызов, и кто-то должен это сделать, и Феликс считает, что он более чем готов к этому. Он знает, что готов, если судить по количеству раз, когда Чан говорил ему, что он слишком много для него значит, что очень значимо с его стороны, Бан-до-глупого-горячий-во-всех-мыслимых-смыслах-Кристофера-серьёзно-какого-хрена-ты-такой-красивый-и-горячий-Чана. (Пару раз, когда Чан говорил, что не заслуживает Феликса, это только раздавило и растоптало душу младшего. Он не врёт, когда говорит, что Чан заслуживает всего мира. Феликс хочет дать ему абсолютно всё. К сожалению, всё, что Феликс может ему дать, это себя и, конечно же, Чан заслуживает этого. Он заслуживает куда большего, и это меньшее, что Феликс может для него сделать.) Похоже, что их смерть будет обоюдной, какой-то трагически-романтической сделкой в ​​стиле Ромео и Джульетты, за исключением того, что единственный яд, пульсирующий в венах Феликса — это чистая, неразбавленная похоть. Всё это болезненно романтично, как он и сказал. Что касается романтики, Феликс клянётся, что это единственные мысли, которые крутятся в его голове, пока они готовятся за кулисами к KCON. В его голове исключительно романтические помыслы, когда он наблюдает, как Чан идёт в его сторону, пока сам Феликс возится со своей серьгой и убирает волосы назад. В его голове только мысли о цветах, поцелуях и пикниках, и ничего о том, как хорошо Чан выглядит в total black наряде, который соответствует всем его вкусам, вкусам Чана, а не вкусам Феликса. Не во вкусе Феликса разглядывать очертания тела Чана под шелковистой тканью. Нет, нет, совсем нет. (Он лжёт лишь для того, чтобы хоть как-то попытаться отсрочить собственную смерть. Тщетная попытка, которая всё же засчитана.) Чан идёт, пока не оказывается на расстоянии вытянутой руки от Феликса. Вокруг них много людей, много шума и кипит жизнь, но Феликс видит только Чана и улыбку на его лице, знакомую улыбку, которая принадлежит Феликсу, и Феликс знает, что она предназначена только для него. — Что такое? — спрашивает Феликс. — Хотел тебя увидеть, — говорит Чан. — Хотел увидеть тебя вблизи. — Хорошо, есть что-то конкретное, что ты хотел бы увидеть? — спрашивает Феликс. Он наблюдает, как глаза Чана опускаются к его губам остаются там, пока Феликс говорит. — Ничего конкретного, — говорит Чан, и его голос постепенно становится все ниже и ниже. — Просто твой общий вид. Ты просто хорошо выглядишь, очень хорошо, — он говорит низким шёпотом, так, чтобы слышал его только Феликс. От этого у Ли пересыхает во рту, но это не мешает ему сказать: — Как и ты. Как и всегда, — говорит Феликс. Он замечает ту долю секунды, когда зрачки Чана расширяются, а губы приоткрываются, потому что независимо от того, сколько раз Феликс говорил ему что-то подобное, Чан всегда немного шокирован этим, хотя за столько времени уже должно было войти в привычку. Как будто он никогда не сможет быть к этому готовым. Как будто они на американских горках, и Чан знает, что приближается к падению, но всё равно не может сдержать полные ужаса крики. (Говоря об этом, Феликсу в любом случае нравится заставлять Чана кричать, и нравится заставлять его кричать, когда речь идёт конкретно о комплиментах, так что Феликс просто катается с ним на всех этих очень ухабистых американских горках.) (Никогда не стоит поощрять Феликса кататься, если в этом участвует Чан. Никогда. Это правда. Есть причина, по которой "Sunflower" одна из их песен.) Чан снова улыбается, на этот раз застенчивее, едва заметно. От этого Феликсу хочется поцеловать его, прогнать всю его застенчивость, пока он не расцветёт так ярко, как может. — Спасибо. Я сегодня попробую кое-что новое, — говорит Чан. Он поднимает руки в стороны и крутится. Феликс откидывается назад, окидывая Чана взглядом, не первым за сегодня. Феликс делает так каждый раз, когда думает, что может справиться с этим. Ну, ещё он делает так, даже когда не может, потому что есть что-то в том, как алеют щёки Чана, когда он ловит Феликса за разглядыванием. Это, может быть, даже лучше, чем когда Чан не палит его. Феликс знает, что ему больше нравится, когда он смотрит на Чана краем глаза, пока тот сам пристально смотрит на него. Это всегда заставляет его сердце биться чаще, а искры прожигать конечности. Феликс несколько раз поднимает и опускает глаза. Ему удаётся лишь на мгновение задержаться на груди Чана, видимой сквозь тонкую ткань, и с усилием воли удаётся избавиться от мыслей о том, насколько чувствительный, должно быть, Чан после того, что они делали пару дней назад, как легко было бы заставить его извиваться и хныкать всего лишь от кончиков пальцев или языка Феликса. — Ты прекрасно выглядишь, — говорит Феликс, позволив себе в последний раз взглянуть на ожерелья Чана, рельефные вены, что проглядывают под его бледной кожей, на широкую грудь и плечи. — Но я не могу точно сказать, что изменилось. Чан снова улыбается, и вокруг его глаз образуются небольшие, но невероятно очаровательные морщинки. — Сдаёшься? — Да, сдаюсь, — говорит Феликс с шутливым нетерпением. — Пожалуйста, расскажи уже. Чан хихикает. — Проси лучше. Когда дело доходит до Чана, Феликс, к сожалению, всегда готов умолять. — Пожалуйста, Чанни-хён. Пожалуйста, Крис. Прошу, моя душа. — Ладно, ладно, ты молодец, спасибо, — говорит Чан, всё ещё смеясь. Какой бы ни была цена, включая достоинство Феликса, смех Чана всегда стоит того. С другой стороны, с ожиданием у него явные проблемы. — Всегда пожалуйста, а теперь давай, показывай уже, — говорит Феликс, добавляя в конце ещё одно плаксивое "пожалуйста". Он всё ещё не уверен, куда это идёт. Может, у Чана где-то есть татуировка, как стилисты делали на предыдущих выступлениях. Феликс понятия не имеет, поэтому просто наблюдает, как Чан делает пару шагов назад и хватает пальцами низ рубашки, собирая в ладони все многослойные края, прежде чем приподнять, обнажая живот. — Что думаешь? — спрашивает Чан. Он не смотрит на Феликса. Вместо этого он наклоняется вперёд, пытаясь разглядеть собственный живот и тонкую серебряную цепочку вокруг его талии ровно на уровне пупка. Феликс думает, что прямо здесь и сейчас сойдёт с ума. Блять, это просто цепь на талии Чана, но она привлекает всё внимание Феликса, как пламя влечёт мотылька. Она блестит, отражая свет, немного двигается в такт дыхания Чана, когда мышцы напрягаются под кожей. Феликс в любую секунду может упасть замертво, и ему придется страдать от того, что его причина смерти будет навечно зафиксирована как остановка мозговой деятельности из-за превышения уровня возбуждения, вызванного Бан Чаном с цепью на талии. (Феликс всегда знал это. Опьяняющий яд всё это время тёк по его венам, готовый нанести удар.) — Феликс? — приводит его в чувства Чан. — Это ты выбрал? — он обращается скорее не к Чану, а к цепи, к этому орудию убийства, убивающему каждую частичку разума, тела, материи, души Феликса. — Предложил не я, — ответил Чан. Он пожимает плечами, и цепочка едва заметно сдвигается в такт его движению, и Феликс почти уверен, что если он не прекратит смотреть на неё в следующие десять секунд, то точно встанет на колени, прихватит её зубами и натянет потуже. И плевать на правила порядочности. — Но ты согласился, — говорит Феликс. Чан опускает рубашку, и Феликс одновременно благодарен за это, и в то же время переполняется жгучей яростью от осознания того, что находится под этой рубашкой, от осознания того, что находится за пределами его досягаемости. Он смотрит в лицо Чана и видит, что выражение у того натянуто нейтрально, а губы надуты. Он точно знает, что делает. Феликс готов сожрать его. (Чан хочет одобрения Феликса, и Феликс всегда готов ему его предоставить. Чану не нужно даже немного стесняться, когда он выглядит так. Ему не нужно стесняться, когда Феликс рядом.) — Это звучало прикольно, — говорит Чан точно так же, как если бы он говорил о планировании места встречи или о выборе фильма для свидания. Он точно знает, какой эффект это произведёт на Феликса. — Прикольно — как один из вариантов описать это, — говорит Феликс. — Как бы ты описал это? Ты так и не сказал, что думаешь. Феликс смотрит ему прямо в глаза. Он не хочет ничего, кроме как поцеловать его прямо сейчас, залезть руками под его топ, вверх по его теплой коже, к цепи и ухватиться за него, обвив руками, пока они не переплетутся во всех смыслах. — Я отвечу позже, — говорит Феликс. — Как будто ты не догадываешься. — Гадать не так прикольно, — говорит Чан. Он протягивает руку достаточно далеко, чтобы коснуться костяшками пальцев тыльной стороны ладони Феликса. Это незаметно, длится всего секунду, но достаточно, чтобы оставить неизгладимое ощущение, и достаточно, чтобы пробудить все воспоминания о том, как они держались за руки. — Это интересно, — соглашается Феликс. — Это другое. Чан кивает. — Это круто. — Это бросается в глаза. Мне нравится, — тихо говорит Феликс, бездумно скользя взглядом по животу Чана. Чан улыбается. Красиво. (Чан всегда прекрасен, несмотря ни на что. Он прекрасен и внутри и снаружи. Чан прекрасен, и Феликс готов смотреть на него вечно. Он намерен сделать это, если добьётся своего.) — Очень приятно слышать, что тебе нравится. Я рад, — говорит Чан. — Думаешь, остальным тоже понравится? — Можно с уверенностью сказать, что все будут в ахере, — шёпотом говорит Феликс. Это заставляет Чана усмехнуться. — Просто все остальные, мм? Не ты? — Позволь, я вернусь к этому позже, — говорит Феликс. — Хорошо. Буду ждать, Ликс, — он снова касается руки Феликса, а затем уходит, и Феликс наблюдает за каждым его шагом. В этот раз задница Чана не звезда шоу. На её место приходит проклятое и навязчивое знание того, что цепь надета на его талию, как корона, ожидающая, когда Феликс разорвет её, чтобы добраться до сокровищ под ней. И сделать это он сможет только после того, как они закончат выступление, а это значит как минимум через несколько часов. Феликс никогда не ненавидел свою жизнь больше, чем в этот момент. Это всё Чан виноват, что он показал ему сейчас. Жестокий Бан Чан. Пиздецки жестокий Бан Чан. (Однако это определённо хорошо, что Чан показал сейчас, потому что, если бы Феликс увидел это на сцене, зрители были бы явно удивлены, если бы он вдруг упал со сцены или ушёл за кулисы. Иногда Чан всё же бывает добрым.) Все без исключения способности Феликса концентрироваться и функционировать официально поломаны. Когда они исполняют Victory Song, Феликс может думать только об этой чёртовой цепи на Чане, единственное, что он берёт из этого выступления — это образ Чана, делающего то, что он делает уже много лет во время этой песни, но теперь с добавлением цепи, и, следовательно, кончины Феликса. Когда между выступлениями с песнями они общаются с фанатами, снаружи Феликс смеётся над участниками, когда те называют себя такояки и стиральными машинами. Однако внутри у него полный сбой системы, и единственное, что есть в его голове, это цепь на талии, цепь на талии Чана, цепь на талии, и так бегущей строкой на повторе. (В один момент он даже думает о том, как невероятно мило и очаровательно выглядит Чан в маленькой игрушечной короне, улыбаясь достаточно сильно, чтобы вокруг его глаз пролегли морщинки, а на щеках стали видны ямочки. Сердце Феликса малость трепещет и всё такое, особенно когда Чан с этой улыбкой смотрит на него.) (Но это длится всего мгновение, потому что сразу после этого Феликс думает о том, что это не совсем та корона, которую он хочет на нём видеть. Если вы знаете, вы знаете.) Когда они стоят за кулисами в ожидании своего завершающего выступления, Феликс пытается думать о каких-то миленьких и отстранённых вещах. Получается плохо, потому что Чан решает, что единственный способ поговорить с Чанбином, сидящим на диване, — это перегнуться через спинку дивана. Его рубашка задирается ровно настолько, чтобы обнажить цепь. Все в комнате могут видеть, как она сидит чуть выше ямочек его поясницы, и как она немного свисает спереди. Видеть могут все, но прикоснуться может только Феликс. Только он может запомнить, как Чан вздрогнет от этого. Но если Феликс сам раньше времени не испустит дух. К тому времени, когда их выступление, наконец, начинается, Феликс готов. Он готов отдать все силы, что у него остались, и он это делает. Они все это делают, каждый на сцене выкладывается полностью, и то же самое делают все вне ее, все наблюдают за ними и поддерживают их. В этот раз Феликс как никогда готов к проблескам серебра, возникающим каждый раз, когда рубашка Чана поднимается вверх, обнажая его бледную кожу и красивую цепочку. Эмоции взрываются в голове, яд течёт по венам, огонь сжигает его, но Феликс борется с ними с силой и решимостью. Он пытается задрать рубашку Чана только один раз, один очень понятный раз, и если закрыть глаза на это, то Феликсу вполне удаётся вести себя как нормальный человек. (Они с Чаном держатся за руки во время Back Door. Тянутся друг к другу, как всегда. Встречают друг друга, как и всегда. Они держатся друг за друга, как всегда делали и всегда будут делать. Феликс не думает ни о чём, кроме того, что он чувствует себя любимым. Единственное, что он должен сказать, это то, что он любит Чана больше всего на свете. Он хочет никогда не отпускать его.) Но ему надо отпустить, но это нормально, потому что Феликс знает, что скоро они снова возьмутся за руки. Их пальцы снова встречаются, переплетаясь, пользуясь случаем, что никто на них не смотрит. Феликс улыбается, сжимает пальцы Чана, и Чан отвечает. Он отвечает на улыбку Феликса своими тёплыми карими глазами, полными любви. — Хей, — шепчет Чан. — Привет, — говорит Феликс. — Давно не виделись, — говорит Чан, нежно сжимая его. — Времена становятся занятыми, — говорит Феликс. Он возвращается с ним, еще раз сжимая его. — Понимаю. Случается, — говорит Чан. — Хотя это даёт нам шанс заново познакомиться. — Конечно, — говорит Феликс. — Нам стоит наверстать упущенное, — всё это время Чан был рядом с Феликсом, но одновременно и за пределами его досягаемости, и Феликс всегда жаждет его, и ему недостаточно просто видеть его. Феликсу нужно, чтобы Чан был в его руках, достаточно близко, чтобы вдохнуть его запах и сделать своим. Он скучает по Чану, всегда очень тоскует по нему. — Давай этим и займёмся, — говорит Феликс, в последний раз чуть сильнее сжав его руку. Лёгкий изгиб губ Чана — единственный ответ, который нужен Феликсу. Их руки остаются переплетёнными, даже когда они по-тихому сбегают ото всех, пока их лёгкая поступь превращается в полубег по коридорам за кулисами, пока они не находят достаточно уединённое место, чтобы снова поговорить друг с другом. Сейчас они ничего не говорят, лишь хихикают и безуспешно пытаются делать это тише. Феликс находит уборную и тащит Чана за собой. Чан отпускает руку Феликса чтобы запереть дверь, дважды проверяет её, но Феликс не успевает ни подумать, ни пошевелиться, прежде чем Чан оказывается на нём, одной рукой обхватив его подбородок, а второй обвив талию и, наконец, соединив их губы. Феликс может только таять, наконец получая то, чего он, кажется, хотел целую вечность, и всё сложилось для него так, чтобы он наконец мог целоваться с Чаном в туалете за кулисами. Феликс любит делать с Чаном всё, без каких-либо исключений, но поцелуи определённо стоят на первом месте наряду с тем, чтобы заставлять Чана смеяться, и тем, как Чан смотрит на него, пока Феликс говорит о том, что любит. Чан хорошо целуется, целуется просто невероятно, и так было с самого начала их отношений. Феликс мог бы часами целовать Чана, это то, чем они занимались, изучая друг друга, исследуя и отмечая каждую мелочь. Губы Чана, как всегда, тёплые, мягкие и плюшевые, идеально подходят для того, чтобы укусить их достаточно сильно, чтобы Чан открылся и прорычал в рот Феликса. И Феликс ухмыльнулся бы, если бы Чан не ответил тем же, прикусив его губу в ответ и сразу же проведя по ней языком. Чан подталкивает их вперёд, напористо, забирая на себя ответственность, забирая у Феликса всё, что хочет от него, и Феликс обнимает его за плечи, отчаянно пытаясь прижать крепче к себе, пока внутри всё растёт предвкушение того, что должно произойти. Феликс держит глаза закрытыми и сосредотачивается на поцелуях Чана, пока не чувствует, как упирается во что-то спиной. Упирается, должно быть, в столешницу раковины. Чан отстраняется губами и руками, и Феликс знает, что сейчас произойдёт, но ему всё равно нужно это видеть. Это то, что он никак не может пропустить. Он открывает глаза и наблюдает, как Чан закусывает губу и тянет руки вниз, обхватывая бёдра Феликса, сжимая их так сильно, что явно оставит синяки. Он поднимает Феликса с, казалось бы, минимальным усилием и усаживает его на раковину, мышцы на его руках напрягаются, на шее проступают вены. Сила Чана никогда не перестанет доводить Феликса до белого каления. (О, если бы только его сейчас драли у стены. Это единственное, что могло быть лучше, чем то, что они делают сейчас.) В таком положении Феликсу приходится смотреть на Чана сверху вниз. Он вынужден наклонить голову вниз, чтобы снова поцеловать его, в то время как Чан напротив приподнимает голову. Это самый нежный поцелуй, который у них был до сих пор, они оба довольны тем, что снова чувствуют друг друга, как будто это их первый раз. К Чану всегда нужно обращаться со всей заботой мира. Феликс чувствует себя как дома, когда Чан делает то же самое. Чан запускает ладонь в волосы Феликса, и даже сейчас он всё ещё невероятно нежный, пальцы пробегают по длинным прядям вниз по шее, и Феликс мурлычет. — Такие мягкие, — говорит Чан, целуя Феликса в уголок губ. — Выглядишь невероятно с такими волосами. — Спасибо, — говорит Феликс. Он пытается наклониться, чтобы снова поймать губы Чана, но тот отстраняется, внимательно оглядывая Феликса с немного сдвинутыми вместе бровями. — Тебе всё ещё не нравится? — спрашивает Чан. Честный вопрос. Феликс проводит рукой по своим теперь тёмным волосам. — Это просто странно, — говорит Феликс. — Ещё не привык. — В любом случае, смотрится на тебе очень хорошо, — говорит Чан. — Спасибо, — отвечает Феликс. Ему нравится слышать комплименты, но от Чана их всегда слишком много, они слишком искренние и слишком нежные. — Мне нравится, — говорит Чан. — Но твоё мнение важнее всего. С блондом тебе было очень хорошо, но ты хорошо смотришься с любым цветом. Уверен, ты будешь хорошо смотреться с чем угодно. Феликс снова целует Чана, пытаясь отвлечься от всё растущего румянца на его щеках и от быстро бьющего в грудную клетку сердца. Он может справиться со всем, что Чан говорит или делает, но такие приятные милые фразы сбивают Феликса с ног, прежде чем он успевает к ним подготовиться. — Для тебя я оставлю тёмный ещё немного, — говорит Феликс. — Спасибо. Ты такой милый, — говорит Чан. Феликс снова целует Чана, обхватывая его лодыжками и притягивая как можно ближе. В основном он пахнет потом и едва уловимыми нотками его духов, сладкими и натуральными. — Я люблю тебя, — говорит Феликс, слова идут легко, как и все разы ранее. — Я люблю тебя больше, — говорит Чан, снова целуя Феликса. — Я так невероятно сильно люблю тебя, — говорит Феликс. — Я люблю тебя в два раза сильнее, — говорит Чан. — Я всё ещё выигрываю, — говорит Феликс. — Так уверен в этом, — говорит Чан. — Абсолютно уверен, — говорит Феликс. — Хорошо, если ты так говоришь. Я уступлю и преклоню колени перед тобой, — говорит Чан. — О, пожалуйста, — тихо отвечает Феликс. Чан его понимает и снова целует. Феликс всегда благодарен за то, как легко они понимают друг друга. Всегда приятно знать, что есть кто-то, кто понимает каждую твою частичку, каждую клетку и атом. Он благодарен всегда, и особенно благодарен сейчас, когда Чан понимает, что пришло время мягкости уступить чему-то более грубому, чему-то, в чём они оба так нуждаются и чего желают. Их поцелуи снова распаляются, становятся всё более отчаянными, когда они всё сильнее льнут друг к другу, движения нарастают, когда они крепче жмутся в поисках хоть какого-то трения. Чан продолжает водить руками вверх-вниз по спине Феликса, в то время как Феликс с превеликим удовольствием проводит ладонями по огромным плечам Чана, его сильным рукам. Он никогда не устанет касаться их, никогда не устанет чувствовать результаты тяжёлой чановой работы. Феликс кладёт руку Чану на затылок, захватывает волосы в пальцах и оттягивает голову назад, полностью обнажая шею так, чтобы иметь все возможности оставить на ней следы. Попробовать оставить, потому что Феликс не может сделать это прямо сейчас, но это не суть важно. — Феликс, — говорит Чан. Его голос звучит нормально, обычно, но ногти впиваются Феликсу в спину. — Феликс, нам, наверное, стоит остановиться. Феликс, давай. Младший отстраняется только для того, чтобы демонстративно надуть губы. Чан стонет. — Пожалуйста, отодвинься. У тебя эти веснушки и всё такое, это нечестно. Феликс дуется ещё больше. — Какой смысл в этом сейчас, — говорит он. Он всеми силами старается удержать Чана, но тот всё равно отстраняется и вырывается из его хватки. — Мы можем закончить, когда вернёмся в общежитие, — говорит Чан, быстро чмокнув Феликса в губы и снова отстраняясь. — Стой, Крис, подожди, — говорит Феликс. Он спрыгивает с раковины, так что теперь они с Чаном снова одного роста. — Угу, — говорит Чан. Он скрещивает руки и топает ногой. — Мне кажется, ты кое-что забыл, — говорит Феликс. Чан наклоняет голову и моргает, словно растерянный щенок. Он такой милый. Боже, Феликсу не терпится разрушить его. Феликс двигает руками одновременно. Он подхватывает пальцами цепочку на шее Чана, но это лишь начало главного события, потому что другой рукой Феликс находит низ рубашки Чана, запускает руку и проводит ею вверх под тканью, касаясь его кожи и, наконец, касается тёплого металла, смыкая на нём пальцы и слегка потянув на себя. Чан удивлённо вздыхает, и приоткрывает рот. Феликс тянет, не прилагая даже особой силы, но Чан пошатывается навстречу, оперевшись ладонями в тазовые косточки Феликса. Феликс отпускает цепь на его шее, но лишь для того, чтобы обеими руками взяться за цепочку на его талии. Он проводит большими пальцами по мягкой коже живота, чем заставляет мышцы напрячься от лёгкой щекотки, вынуждая Чана попытаться вырваться. — Только не говори мне, что ты забыл об этом, — говорит Феликс. — Тебе стоит знать, что это всё, о чём я мог думать весь день. Уши Чана краснеют. Он прячет глаза, не сумев встретиться с Феликсом взглядом. — Ты ведь знаешь, как хорошо это смотрится на тебе, — говорит Феликс. — Все будут говорить только об этом. Как великолепно ты выглядел с этой цепочкой на твоей чудесной талии. — Феликс, — говорит Чан, но прежней силы в его голосе уже нет. Выходит больше как скулёж. Он извивается в руках Феликса. — Ш-ш-ш, — говорит Феликс, приближаясь к его лицу и заставляя его замолчать поцелуем, в котором Чан тает. — Я просто говорю правду. Тебе ведь нравится слышать, как хорошо ты себя ведешь, как хорошо ты выглядишь, и, чёрт возьми, сейчас ты выглядишь невероятно хорошо. Такой сексуальный, такой горячий и красивый с головы до пят. — Ликс, — снова говорит Чан, и звучит он просто невероятно. Всхлипы в его голосе становятся сильнее, когда Феликс решает провести рукой выше по его торсу, обхватывая грудные мышцы, идеально подходящие под руки Феликса, чтобы сжать и впиться пальцами, сцеловывая с губ Чана стон имени Феликса. Ничто никогда не было таким сладким. — Я знаю, что ты всё ещё чувствителен здесь, — говорит Феликс, сжав один сосок Чана. Чан крепче обхватывает его бёдра. — Это твоя вина, — говорит Чан. — Никак в покое их не оставишь. — Мне искренне жаль, что я не могу и не хочу держать руки подальше от огромных сисек моего парня и что я постоянно думаю о том, чтобы зарыться в них лицом. Пожалуйста, примите мои самые искренние извинения. — Феликс, — говорит Чан. Его напускная невозмутимость сработала бы, если бы его челюсти не были сжаты, а Феликс не заметил искры в его глазах. — Что? Я извинился, — говорит Феликс. — Ты всё ещё держишь руку там, — говорит Чан. Феликс смотрит на свою руку и удивлённо расширяет глаза, будто в первый раз видит. — О, кажется, да, — говорит он. — Боже, ты... — говорит Чан, снимая маску притворного равнодушия и позволяя радости отразиться на его лице. Он круговыми, успокаивающими движениями растирает бёдра Феликса, которые лишь сильнее разжигают пламя в животе, но Феликс возьмёт это на себя, учитывая, что в данный момент он, вероятно, на 70% состоит из чистого жидкого возбуждения. — Всё для тебя, — говорит Феликс. Неохотно он убирает руки с груди Чана и отпускает цепочку, надеясь, что рисунок звеньев отпечатался на подушечках его пальцев, и кладёт руки на его плечи, поддевая цепь на шее большими пальцами. — Ну, большое спасибо, — говорит Чан. — Не за что, — отвечает Феликс. — Хочешь продолжить, дорогой? — Не похоже, что у меня есть выбор. — У тебя всегда есть выбор, — говорит Феликс. Чан качает головой. — Не в случае, если это касается тебя, — говорит он. — Приятно осознавать, что я настолько важен, — говорит Феликс, пытаясь справиться с переполняющими его чувствами. — Да, это так. И ты всегда играешь грязно, — говорит Чан. — Что я могу сказать, мне нравится ходить первым, — говорит Феликс. Чан смеётся, и Феликс тоже. — Ты ужасный, — говорит Чан. В этом заключена вся любовь, которую Феликс может почувствовать на вкус, всего лишь приоткрыв губы. Феликсу удаётся развернуть их так, что теперь Чан оказывается зажатым у раковины, пока они всё ещё целуются. Они стоят так, тесно прижимаясь губами друг к другу. Чан продолжает тихо скулить в рот Феликса, и это вызывают у него привыкание и заставляет чувствовать себя пьяным. Феликс хочет слышать это до конца своих дней. Феликс отстраняется, чтобы перевести дух. И только сейчас он замечает, что над раковиной есть огромное зеркало во всю стену, от столешницы до самого потолка. Феликс видит собственное лицо, смотрящее в ответ, видит свои распухшие от поцелуев губы, раскрасневшееся лицо, а ещё видит Чана, его массивные плечи и то, как плавно они спускаются к талии, туда, где цепь. — Какой хороший вид, — говорит Феликс. — Согласен, — отвечает Чан. Руками он хватает Феликса за задницу и притягивает ближе. — Как думаешь, чем нам стоит заняться, пока мы здесь? Феликс хочет сделать всё. Хочет воплотить в жизнь каждую свою фантазию. Он думает о том, как может обхватить Чана за талию ногами, пока тот насаживал бы его на своей член. Думает о том, чтобы быть полным Чаном. Думает о том, чтобы наклонить Чана над раковиной и насладиться видом его невероятно горячего выражения лица, пока Феликс вылизывает его. В его мечтах они могут сделать всё это и даже больше. Но лишь в мечтах, потому что сейчас не время и не место для всего этого. Единственное, что Феликс собирается воплотить в жизнь, это уничтожить Чана. И он знает, что может сделать это эффективно. Феликс не отвечает словами, вместо этого проводит губами вдоль подбородка Чана вниз по шее, пробует на вкус его пот, облизывая тёплую кожу, вдыхая аромат его духов, которые Феликс теперь ассоциирует только с сексом. (Ну, с сексом, любовью, безопасностью и домом в произвольном порядке.) — Думаю, тебе стоит дать решить это мне, — говорит Феликс. Он продолжает спускаться по телу Чана, плавно скользя вниз, целуя и покусывая каждый кусочек кожи, который он может достать. Он дергает Чана за воротник достаточно, чтобы обнажить ключицы, достаточно, чтобы прикусить и продолжить путь вниз по его телу. Феликсу не нужна для этого карта, он давно уже выучил всё наизусть. — Мы не слишком много говорим, чтобы наверстать упущенное, — говорит Чан. Он вздрагивает, когда Феликс оставляет цепочку поцелуев на его груди, и толкается бёдрами навстречу, пока его дыхание становится более хриплым. Феликс смеётся, немного запыхавшись. — Кто сказал, что это будет навёрстывание? — он опускается ещё немного ниже и делает то, что хотел сделать весь день, то, что всегда хотел сделать — прикасается к соску Чана через ткань рубашки. Чан стонет, внезапно и резко, рукой обхватывая голову Феликса, пока Феликс продолжает делать то, что у него получается лучше всего, оценивая каждую часть Чана, большую и маленькую, сексуальную и чувствительную. Возможно, он более предвзят в пользу последних, но они все для него важны. — Ах, Ликс, — стонет Чан, пока младший продолжает ласкать его грудь, то проводя языком, то прихватывая зубами. Феликс чувствует, как Чан содрогается, дрожит под ним, и будет несправедливо, если Феликс не сделает то же самое с другой половиной. В итоге другой половине груди Феликс уделяет больше времени, потому что когда он касается её в первый раз, Чан издает до того высокий и жалобный стон, что Феликс полон решимости запомнить это. Феликс прикусывает в последний раз и утыкается носом в его грудь, прежде чем позволяет себе взглянуть на то, что сделал. Несмотря на ткань, легко заметить, как набухли соски Чана, требуя ещё большего внимания. Феликс готов поспорить, что они оба стали такого же красивого цвета, как и красный пятнистый румянец по всей шее Чана, такими же красными, как румянец на его щеках или как его зацелованные губы. — Такой красивый, — говорит Феликс, опускаясь ещё ниже, расстёгивая пуговицы на рубашке Чана, потому что Феликс никогда не забывал из-за чего он вообще оказался в этой адской колеснице. — Такой прекрасный и чувствительный. У Чана не находится слов, он даже двинуться не может, и всё, что он делает, лишь едва приоткрывает губы. Его глаза уже остекленели от удовольствия, как будто он готов просто стоять и позволять Феликсу делать с ним всё, что тот захочет. Он позволит Феликсу брать, брать и брать от него всё. (Феликс так сильно его любит. Любит больше, чем любил кого-либо раньше, и для него это о многом говорит.) После того, что кажется вечностью, последняя пуговица выскальзывает из петли, позволяя ткани распахнуться и обнажить заметные линии пресса Чана, несколько капель пота и то, о чём Феликс думал всё это время, эту чёртову цепь, что тянула за собой его язык и разум. — Вот ты где, — говорит Феликс. Он наклоняется, становится на колени и не обращает внимания на то, как неудобно в этой одежде на твёрдом кафельном полу. Это не самое худшее место, где они когда-либо это делали. — Значит, вот чего ты хотел всё это время. У Феликса нет времени на ответ. Он сосредоточил всё внимание на этой дурацкой цепи, это единственное, что сейчас у него на уме. Он наклоняется и облизывает цепочку, ощущая текстуру звеньев на своём языке. Вкус соли пота смешивается с металлическим привкусом. Он мерзкий, неприятный, и Феликсу хочется пробовать его снова и снова. — О, боже, Феликс, — голос Чана звучит будто из-под толщи воды. Он запускает пальцы в волосы Феликса, крепко сжимая. Феликс не может насытиться. С каждым движением языка он старается всё больше наслаждаться вкусом, но этого недостаточно. Ему нужно что-то большее, поэтому он поддаётся желанию, закрывает глаза, хватает цепь зубами и тянет. Чан стонет слишком громко, жмётся бёдрами к Феликсу, и Феликс стонет в ответ с цепью в зубах. Думая о том, как он с закрытыми глазами и подрагивающими ресницами, с приоткрытым ртом, цепочкой, зажатой зубами и языком, от чего металл блестит от стекающей слюны, как и его розовые губы, Феликс жалеет, что никто из них не взял с собой телефон, потому что это он бы хотел видеть вечно. Чан, кажется, согласен с этим, потому что проводит большим пальцем по губам Феликса, и тогда он, наконец, выпускает цепочку. — Блять, ты такой горячий, ты слишком. — Вообще-то это у тебя прямо сейчас цепь на талии, — говорит Феликс. Даже ему понятно, как сейчас звучит его собственный голос. Возбуждение очень сказалось на нём. Он идёт очередной дорожкой поцелуев от пупка вниз, там, где должна быть дорожка волос. (Это ещё одна вещь, из-за которой Феликс просто одержим. Чан тщательно следит за своими волосами, но это лишь даёт Феликсу ещё больше причин сходить с ума, когда отрастает щетинка и он наконец может провести по ней рукой или лицом.) — Это всего лишь украшение, — говорит Чан. — Конечно, это всего лишь украшения, ничего особенного, — отвечает Феликс. Он потирает выпуклость на штанах Чана, делает это легко, почти невесомо, но всё равно этим заставляет его, закусив губу, толкаться тазом в поисках большего. — Ты так прекрасно с ней выглядишь, — говорит Феликс. — Ты прекрасен во всём, Крис. — Это ты прекрасный, — отвечает Чан. Он выглядит измученным, и Феликс не понимает, как ему удается одновременно с этим выглядеть таким влюблённым, нежным и нуждающимся. — Я люблю тебя, — говорит Феликс, потому что никогда не мог сдержаться и не собирается начинать сейчас. — Я тебя тоже люблю. — Давай поторопимся, пока я не кончил в штаны и не заставил всех стилистов меня ненавидеть, — говорит Феликс. — Тогда приступай к делу, — почти требует Чан. В отместку Феликс давит ему на промежность и позволяет себе довольно улыбнуться, когда Чан в ответ на это всхлипывает. — Кто сказал, что ты можешь командовать? Обычно Феликс дразнил бы Чана куда сильнее. Может, сначала бы просто гладил его через ткань штанов, затем через нижнее белье, дразняще касался бы кончиками пальцев его внутренней поверхности бёдер и яиц, ровно в той мере, чтобы превратить его в нуждающегося и отчаянного, прежде чем, наконец, сдаться, услышав его похвалу и мольбы. Сейчас у него нет на это времени, хотя Феликсу ничего не хотелось бы больше, чем отплатить Чану за все его поддразнивания, которые Феликсу пришлось выстрадать сегодня. Сегодня этого должно быть достаточно, чтобы Чан кончил, чтобы увидеть, как он сломается. Может, если повезёт, Феликс сможет побить свой рекорд по доведению Чана. У них это что-то вроде игры, глупой, но забавной. Его конкурентоспособность всегда даёт о себе знать. (Технически, рекорд на самом деле принадлежит вибратору, который в настоящее время имеет стопроцентный успех в том, чтобы свести их с ума. Хотя множественные оргазмы для одной игрушки — это совсем неплохо. Действительно отличное соотношение цены и качества.) Поэтому, не теряя времени, Феликс спускает брюки Чана до самых бёдер, стягивает нижнее белье, позволяет себе целых три секунды любоваться и пускать слюни на его член, который во всех смыслах больше среднего, покрасневший от основания до головки, а затем облизывает свою ладонь и, наконец, берёт член. Чан стонет, пряча лицо за руку, рефлекторно толкаясь в ладонь Феликса. Феликсу это не нравится. Он понимает, что Чан до сих пор может порой смущаться, но, по правде говоря, было бы обидно, если бы Чан не увидел в лучшем виде то, что Феликс собирается сделать. (Иногда это мило осознавать, что Чан может не справляться и в итоге прячет лицо в плечо Феликса, когда они обнимаются, или в подушках, пока они трахаются. Большую часть времени Феликс находит это очаровательным, он обязательно касается красных ушей Чана кончиками пальцев или губами, а в остальное время это просто ещё одно дополнение к длинному списку вещей, которые делает Бан Чан и которые невероятно заводят Феликса.) — Смотри на меня, Крис, — говорит Феликс, сжимая бедро Чана и потянув цепочку пальцами. Чан делает, как ему говорят. Опускает руку вниз вдоль тела и открывает глаза ровно настолько, чтобы Феликс мог мельком увидеть их влажный блеск. — Спасибо, — говорит Феликс. — Не мог позволить тебе пропустить лицезреть свой член у меня во рту. Такой позор был бы. Чан собирается что-то ответить, но едва выговаривает первый слог, как тот сразу же теряется в пронзительном стоне, потому что Феликс уже обхватывает губами головку. Он и сам стонет только от ощущения Чана у себя во рту, растягивает губы и размазывает предэякулят по языку. Феликс начинает качать головой, выстраивая ритм, от которого Чан весь дрожит, и всё, что для Феликса имеет значение, это то, что Чан толкается навстречу, пытаясь побудить его двигаться быстрее действием, а не словами, потому что для вербального общения у него больше не осталось сил. Он никогда не молчит, потому что он просто не может молчать, но он часто теряет способность произносить целые слова, и сейчас не исключение. Теперь все его вздохи и стоны слишком громкие, слишком отчаянные и слишком горячие. Цепь приходится отпустить, чтобы иметь возможность потереть собственную промежность, где член изнывает от недостатка внимания. Феликс толкается в свою же ладонь, пытаясь синхронизироваться с движениями Чана. Много времени им не потребуется. Он говорил, что не хочет кончать в штаны, но сейчас он готов на всё, он никогда не был более возбуждённым и нуждающимся, чем сейчас. Феликс старается взять Чана глубже, скользит ниже, пока головка не упирается ему в заднюю стенку горла, и теперь Феликс ходит по чёртовому краю. Ему ничего не нужно, чтобы кончить, но он хочет, чтобы Чан был первым. Хочет убедиться, что достаточно хорошо позаботился о нём. Только тогда, пытаясь сдерживать свой оргазм, Феликс замечает, что Чан стал тише. Он всё еще слышит его скулёж, но приглушённо. Феликс, вынимая член изо рта, отстраняется и поднимает взгляд. И того, что он видит, более чем достаточно, чтобы заставить его кончить прямо на месте. Чан держит пальцы во рту, обхватив костяшки губами и раздвигая их в стороны, и звучит ещё более распутно. Кажется, он пытается засунуть их ещё глубже, другой рукой лаская свою грудь, сжимая и скручивая сосок, подаваясь телом навстречу. Цепь немного сползла вниз. Это одна из самых горячих вещей, которые Феликс когда-либо видел. Возможно, даже самая горячая вещь, которую Феликс когда-либо видел, а у него было множество образов кончающего Чана, полного удовольствия, выжженных на внутренней стороне его век. Чану, слишком поглощенному собственным удовольствием, требуется мгновение, чтобы заметить, что Феликс больше не ласкает его. Он несколько раз моргает, приходит в себя как раз вовремя, чтобы увидеть, как с губы Феликса капает слюна, смешанная с его предэякулятом. Пальцы выскальзывают изо рта и тянут вниз его полную и распухшую нижнюю губу. Феликс вскакивает на ноги, бросается навстречу Чану без каких-либо изящества или грации, они стукаются зубами, потому что Феликсу нужен Чан, нужна каждая его частичка. — Ты просто пиздец какой горячий, — шепчет Феликс ему в губы. — Блять, нет ничего лучше, чем ты такой. Чан, ещё не обретя способность снова говорить, скулит в ответ на слова Феликса. Он жмётся лицом к шее Феликса, царапает зубами по яремной вене, по всем чувствительным местам, отчего Феликс закатывает глаза. Он замечает движение в зеркале и встречается со своим собственным взглядом. Он представляет собой настоящий беспорядок: распухшие красные губы, приоткрытые в низком стоне, расширенные зрачки и пальцы, ногтями впивающиеся в руки Чана. А ещё зеркало даёт Феликсу прекрасную возможность увидеть, как рубашка почти спадает с плеча Чана, обнажая большую часть его тела. — Хей, Крис, — говорит Феликс, слегка потянув Чана за волосы на затылке. — Да, детка? — Чан выглядит так, будто готов сделать всё, о чём Феликс только попросит его. Когда Чан вот так смотрит на него, это действительно потрясает. — Повернись, — приказывает Феликс. — Хочу, чтобы ты посмотрел на себя. Чан вздрагивает и медленно оборачивается. Он встаёт, и Феликс прижимается к его спине, кладёт подбородок за плечо Чана и трётся о его задницу. Феликс в полнейшем беспорядке, но Чан ещё хуже. Он выглядит как воплощение разврата. Рубашка распахнута, штаны спущены до бёдер, так много его обнажённого тела, и всё оно такое красивое и румяное. — Посмотри на это, — шепчет Феликс. Он проводит рукой по торсу Чана, чувствует и видит, как тот дрожит. — Ты видишь то же, что и я? Чан кивает. Феликс прикусывает его шею и успокаивает это место поцелуем, стараясь не отрывать глаз от зеркала, пока Чан стонет, снова приоткрыв рот. — Видишь, какой ты прекрасный, верно? Какой красивый и уже такой сломленный. Чан моргает. Лишь кивает, жмурясь от удовольствия, когда Феликс опускается рукой ещё ниже и снова дёргает цепь. — Держи глаза открытыми, детка, — говорит Феликс, взяв Чана за челюсть. — Ты должен смотреть, — он опускает руку на последние несколько дюймов, снова берёт Чана в руку, проводит большим пальцем по всё ещё мокрой головке, заставляя Чана подавиться вздохом. — Ты готов? — спрашивает Феликс. Чан был прав, у него и правда не так много выборов. — Да, пожалуйста, пожалуйста, Феликс. Хочу увидеть, хочу увидеть, как хорошо ты заставляешь меня чувствовать себя, — говорит Чан. (На самом деле у него есть выбор. Он сжимает предплечье Феликса, его запястье, на секунду кладет свою ладонь поверх ладони Феликса и расслабляется. Он доверяет Феликсу заботиться о себе и хочет, чтобы Феликс это сделал. Феликс собирается дать ему всё это, собирается вознаградить за это доверие.) Феликс начинает поглаживать вверх-вниз, к чему он привык за последние несколько месяцев, потому что Чану по возможности нужно давать отдых больным запястьям, и Феликс очень рад предоставить свои два хороших и здоровых запястья, чтобы помочь Чану, когда это необходимо. Должно быть, Чану очень трудно оставаться сосредоточенным. Его ресницы то и дело трепещут в попытке закрыться, но он вынуждает себя держать их открытыми, пытается толкаться в руку Феликса и одновременно прижиматься к нему задницей, заставляя Феликса шипеть в его плечо и ускорять темп. Это не продлится так долго, как Феликсу бы хотелось, если судить по звукам, которые издаёт Чан, по тому, как он прикусывает губу, чтобы сдержать их, и по тому, как он медленно оседает вниз, опираясь руками на столешницу раковины. — Какой же беспорядок ты навёл, — говорит Феликс. Свободной рукой он касается губ Чана, и тот так легко открывает их, позволяя пальцам Феликса проникнуть в его рот. Чан скулит, обхватывая пальцы губами, стонет, когда Феликс начинает ими двигать. Феликс уверен, что он пытается произнести его имя, пытается умолять дать ему кончить, его бёдра дрожат, а член в руке пульсирует и вздрагивает, что является ещё одним знаком, который Феликс не может игнорировать. — Ты так хорошо выглядишь с полным ртом, — говорит Феликс. Он проворачивает запястье, проводит большим пальцем по головке, и Чан замолкает — самый явный признак того, что он вот-вот кончит, удовольствие становится слишком сильным для него. Феликс отрывает взгляд от зеркала только для того, чтобы прошептать Чану на ухо: — Когда мы вернёмся домой, я трахну тебя на кровати, наполню тебя, как ты отчаянно хочешь, и, может быть, даже попрошу кого-нибудь ещё помочь наполнить твой рот. Тебе бы это понравилось, не правда ли? Быть наполненным и выебанным со всех сторон, наша маленькая красивая игрушка. Чан вздрагивает, толкается в руку Феликса раз, другой, прикусывает его пальцы, а затем изливается по всей ладони Феликса, по всему полу, и Феликс обязательно поглаживает, проводя через оргазм, даже когда Чан уже начинает дрожать от стимуляции. Феликс продолжает прижиматься к нему. Ему не настолько стыдно, чтобы сказать, что он трётся о него. Феликс был бы очень счастлив кончить вот так, просто из-за трения о его зад и образа Чана в зеркале, пытающегося поймать его взгляд своим, разморённым в удовольствии, подёрнутым сонливостью после того, как наконец получил своё удовлетворение. Чан отстраняется от Феликса. — Ликс, — говорит Чан. — Что такое, детка? — Позволь мне помочь, — говорит Чан немного неразборчиво. Он отталкивается от Феликса, достаточно, чтобы тот застонал, прежде чем попытаться развернуться. Феликс позволяет ему. Он позволяет Чану оттащить их к стене подальше от беспорядка, который они устроили у раковины. Чан опускается на колени и начинает настойчиво дёргать брюки Феликса вниз. — Детка, ты не обязан, — говорит Феликс, даже когда его член достают из белья. Чан моргает, глядя на него снизу вверх, румянец заливает его щёки, уши такие же красные. Его глаза блестят, почти сверкают. — Мне казалось, ты сказал, что я хорошо выгляжу с полным ртом, — отвечает Чан. — О, блять, — выдыхает Феликс. Это всё, что он может подумать или сказать, когда Чан побеждает его без пощады и колебаний. О, боже, рот Чана такой влажный, такой горячий, о, господи, он так хорошо выглядит, его полные губы так приятно обхватывают член, и, господи блять, Чан выглядит так, будто ему самому это нравится. Чан, возможно, побил свой рекорд по тому, как быстро заставил Феликса кончить, если считать только фактическое воздействие на член. Феликсу хватает меньше минуты, прежде чем он дёргает Чана за волосы, предупреждая о надвигающемся оргазме. Чан смотрит на него снизу вверх, и вокруг его глаз пролегают морщинки, как если бы он улыбался, и, конечно же, то, насколько любящими и влюблёнными глазами Чан смотрит на него, несмотря на то, что у него член во рту, толкает Феликса за грань. Вот что в конечном итоге превращает яд в удовольствие, а затем в любовь. Феликс пытается отдышаться, даже когда уже Чан встал и ушёл сплюнуть сперму в унитаз. Чан немного приводит себя в порядок, натянул нижнее белье и брюки, хотя рубашка всё ещё висит расстёгнутой, демонстрируя чёртовую цепочку. Это попытка подразнить Феликса, но, в конце концов, он выиграл этот раунд. Феликс подходит и целует его в губы раз, потом второй и третий. — Нам нужно сделать это снова. — Мы делали это прошлой ночью, — говорит Чан. — И позапрошлой. — Нужно ещё раз попробовать с зеркалом, — поправляет Феликс. — Согласен, — отвечает Чан. — Знаешь, ты так и не сказал мне, что на самом деле думаешь о цепочке. — Я думаю, что мы не собираемся возвращать её обратно стилистам, как тебе такое? — говорит Феликс. Чан хихикает. — Мне кажется, хороший план, — говорит он, оставляя лёгкий поцелуй на щеке Феликса. Феликс снова цепляет цепь пальцами, хватает Чана, убеждаясь, что его хватка никогда не ослабнет, что он никогда не отпустит. Он не собирается, никогда, неважно, что встретится им на пути. Они по-прежнему соединены, как одно целое, их сердца и руки связаны как одно целое.